(Un)born love

Люцерис отчетливо помнил горячие прикосновения, кусачие поцелуи, грубую ласку. Помнил, как нарастал животный голод, как сладко пахло вожделение, как дурманило предвкушение. Он дрожал в сильных руках своего дяди, позволяя ему откровенные вольности, жаждая его. Обоняние, слух, осязание — да что уж, все органы чувств были пропитаны Эймондом. Его дядей, его проклятьем. Его дядей, с которым он еще в детстве связал себя кровавыми узами. Он был внутри Люцериса — в прямом и переносном смысле. Люцерис помнил свой звучный стон и шепот возле уха: — Кричи для меня, Стронг. Люцерис не сдерживался, притягивая Эймонда ближе к себе. Он, пожалуй, нарочито оставлял царапины на сильной спине, двигаясь навстречу бедрам Эймонда, и стремился укусить его в плечо. Сделать хотя бы что-то, чтобы умерить лихорадочный пыл. Не таким должен был быть первый раз Люцериса. Не таким и не с таким. Он жалобно проскулил, когда Эймонд перевернул его на живот. Он украл честь, достоинство, невинность, он брал Люцериса как дешевую омегу в борделе на Шелковой улице. — Ненавижу тебя, — Люцерис приподнял бедра, желая глубже, быстрее. Ему хотелось, чтобы спонтанная, непроизвольная близость закончилась и не заканчивалась никогда. Его разум растопился под воздействием феромонов и безжалостного желания. Эймонд не был его альфой. Ему еще предстояло обрести мужа. — Зато прямо сейчас любишь мой член, да? — Эймонд уничижительно усмехнулся, плотно прижимая Люцериса к своим бедрам. Люцерис помнил, как прошептал тихое «да». Помнил, как Эймонд со стоном наслаждения обмяк на нем. Помнил, как его семя разливалось внутри. Но упустил момент, когда возродились поцелуи, когда руки вновь стали гладить разгоряченные тело, а длинные пальцы оказались внутри. Люцерис закрыл глаза, тихо простонав. Он слышал довольный смешок над собой. Эймонд был удовлетворен влажностью и податливостью племянника. — Какой же ты… Отвратительный, скверный, — Люцерис старательно сдерживал стоны, не рискуя провоцировать Эймонда. Ему нужна была передышка. — А ты такая же шлюха, как твоя мать, — Эймонд уже был заведен. Они, утонув в безумии, снова стали единым целым.

***

Люцерис виновато прикусил нижнюю губу, поглаживая ладонью округлый живот. «Прости меня». Он прятал беременность за одеяниями на пару размеров больше положенного. Он почувствовал, что внутри него зародилась жизнь, когда поедал лимонные пирожные. Обычно он не злоупотреблял сладким, опасаясь испортить точеную фигуру. Зато теперь легко заставил всех убедиться, что просто слегка потолстел, наседая на десерты после каждого приема пищи. Он стоял в саду Королевской гавани в ожидании Эймонда. Ни диковинные растения, ни пышные цветения — ничего не могло унять тревогу. Люцерис глубоко переживал за себя и за ребенка, утаивая несколько месяцев подряд незапланированную, безбрачную беременность. Было сложно, очень сложно, а будет вдвойне сложнее, когда живот уже невозможно будет скрыть. Люцерис почувствовал запах своего дяди до того, как стали нарастать шаги. Он пах лесом, в котором Люцерис не отказался бы жить. Люцерис же пах фруктовым садом, плод с которого Эймонд бессовестно сорвал и вкусил. — Зачем вся эта секретность, племянник? Обходил, игнорировал меня несколько месяцев, а теперь что? — заискивающий взгляд и презрительное хмыканье вслед за ложно-равнодушным тоном. — Мог бы сразу в покои позвать. Эймонд вследствие детской травмы всегда глумился над ним, над Джекейрисом и Джоффри. Это был его способ справиться с агрессией. Он был необузданным, яростным, перманентно внушающим страх альфой. Если бы не жар, Люцерис никогда бы с ним не переспал. Он скорее отнял бы у него второй глаз, но защитил бы свою честь. «Не ври хотя бы себе. Ты бы не смог». Эймонд неблагочестиво сделал шаг вперед и притянул Люцериса к себе за талию, тут же вдыхая его запах. Почувствовав плохо скрываемую тревогу, Эймонд прищурился, смотря в большие карие глаза. — Я точно ошибся, позвав тебя, — Люцерис разочарованно опустил ресницы. Бесславная битва за его ребенка закончилась, не успев начаться. Эймонд не воспринимал его всерьез — вся его аура кричала об этом, но саркастическое озорство перестало блестеть в единственном глазу: — Я уже здесь, потому у тебя два выбора. Либо мы трахаемся и расходимся, либо ты возвращаешь мне старый долг иным способом. Сам знаешь, каким, — пронзающий взгляд Эймонда опустился на кинжал. — Нет. Не трогай нас! — Люцерис испугался за жизнь ребенка и прижал руки к животу, сжимаясь в остром страхе под холодным взглядом и жестоким превосходством. — Нас? — Эймонд изогнул бровь в изумлении над здоровым глазом. — Ты правда не понимаешь? Я не толстый, — Люцерис закатил глаза и приложил ладонь Эймонда к выпирающему животу. — Твой ребенок растет во мне с каждым днем, и я больше не могу это скрывать. Единственный глаз Эймонда полыхнул гневом. Он чувствовал по ауре и запаху Люцериса, что здесь нет места для лжи. Люцерис не мог врать и рисковать, не только инстинктивно, но и искренне переживая за дитя. Либо, вопреки натуре, он искусный лжец. Эймонд до скрежета зубов сжал челюсть, переводя взгляд с живота на лицо Люцериса. Щеки пылали от поднявшегося давления, а на пухлых губах замер немой вопрос. Эймонд снова посмотрел на живот и безнадежно одернул руку, отходя от Люцериса на шаг, чтобы не сорваться и не ударить его. По крайней мере, так думал Люцерис. — Ты сделал это специально! — небрежно, сквозь зубы Эймонд злостно шептал. — Воспользовался мной, чтобы вступить в брак! Тебя твоя поганая мать надоумила? — Да как ты можешь? Я бы никогда… — Люцерис поджал губы и сжал ладони в кулаки, чтобы самому не ударить Эймонда в лицо. — Никогда что? Наша семья настолько коварна, что ради наследия и мнимого мира пойдет на все, — Эймонд скрестил руки на груди и надменно вздернул подбородок. — Очевидно, что я лучшая партия из всех остальных альф для сына-омеги моей шлюхи-сестры. Ты же поэтому раздвинул ноги перед мной. Имей совесть признаться. Не стоит отрицать, что с одной стороны Эймонд был прав. Он был самой достойной партией из всех остальных свободных для брака альф. Многие из них были мудры, но годились Люцерису в отцы или деды, когда как сверстники казались ему глупыми самцами с примитивными инстинктами. Знакомившись с каждым претендентом, Люцерис только тяжело, безучастно вздыхал. Он не выбирал родиться омегой и не понимал, за что ему выпала «честь» быть самой слабой частью биологической и социальной иерархии. Рожать наследников мужу, во всем ему потакать, быть покорным и ведомым… Его учили быть удобным омегой. Однако он сам научился быть собой. Люцерис чувствовал себя личностью в любящей его семье. Он хотел попросить мать, будущую королеву, позволить выбрать себе мужа самостоятельно, хотел, но опоздал. Еще живой, но слабый король уже созвал знатные семьи на смотрины. Именно в тот день Люцерис оступился, попав хищнику прямо в когтистые лапы. Люцерис безучастно разглядывал зал, чувствуя приближение жара. Его тело уже начало источать феромоны, но доверенный матерью мейстер приготовил Люцерису специальный чай, чтобы хотя бы на время скрыть их. Он столкнулся с гордым, насмешливым, но заинтересованным взглядом единственного глаза и именно тогда подписал себе смертный приговор. — Мы оба потеряли рассудок, дядя, — Люцерис призывал себя к спокойствию ради ребенка. Он даже проигнорировал оскорбление в адрес своей матери. — И ты… со своим долгом. Я извинился, мне правда жаль. Я отдал тебе свою невинность, обесчестил себя. Сколько еще ты будешь пытаться унизить меня?.. Это не то, чем занимаются в браке. Не хочу ни себе, ни ребенку такой жизни. Я лишь посчитал нужным сказать тебе, потому что ты отец. И даже если мы заключим союз, то только ради дитя. Люцерис смело сделал шаг навстречу, когда почувствовал, что агрессия Эймонда утихла. Он больше не злился, но все его нутро выдавало сомнение: — Уже поздно?.. Ледяной, ровный тон. Эймонд и вправду настолько безнадежен и бесчувственен? — Я бы не стал, даже если бы было не поздно. Послушай, — Люцерис предпринял последнюю попытку призвать Эймонда к благоразумию, взяв его за руку, — если тебе не нужен этот ребенок, я найду способ скрыть его происхождение. Неважно, что будет со мной. Но если ты готов дать шанс ему на жизнь как отец, то мы должны прийти к решению. — Я и грязный бастард будущей королевы-шлюхи? И кто кого унижает? Хм, — Эймонд хмыкнул, угрожающе склоняясь к уху Люцериса. — Если ребенок родится не похожим на меня, я задушу тебя, Люк. Эймонд, видимо, позабыл в яде своей высокомерной речи о хватке Люцериса. Он крепче сжал руку своего дяди, вынужденно проглатывая обиду: — Это значит, что ты согласен стать отцом?

***

Они заключили брак вскоре на Драконьем камне по валирийским обычаям, во второй раз пуская друг другу кровь. Люцерис не врал, он сожалел о содеянном в детстве, сожалел о нанесенной теперь уже мужу травме и причиненному уродству. Не будет ли он сокрушаться о вынужденном союзе ради будущего своей семьи? Рейнира и приемный отец, Деймон, поддержали решение Люцериса. Ребенок должен был родиться в браке, должен был стать Таргариеном, а не очередным бастардом или чьим-то подкидышем. Король, умирающий дед Люцериса, был искренне рад заключенному союзу, чего не скажешь об остальной партии Зеленых. Люцерису повезло, что муж его придерживался принципов и ведал, что такое обязательство. Он сам предложил Люцерису тихий, почти магический ритуал вдали от Королевской гавани. Не было ни пиршества, ни танцев, ни свадебной музыки — только члены семьи Таргариен-Веларион и доверенные слуги. Эймонд взял Люцериса за подбородок и поцеловал его нарочито властно, консолидируя союз, закрепляя свое место в новой семье. Альфа, муж, отец. Люцерис, вкушая смесь крови на рецепторах, без особого энтузиазма ответил на принудительный поцелуй. Никто не должен был знать, что между ними нет любви. Никто не должен был знать о случайности очевидной беременности. Эймонд и Люцерис потратили несколько лун ради того, чтобы придумать красивую историю. Легенду не родившихся чувств. «Мы полюбили друг друга», — они оба беззастенчиво, нахально врали под взором богов и семьи. «Дитя — плод наших чувств. Позвольте нам заключить брак», — складно выученная речь с легкостью слетала с губ. Как альфа, доминирующий над своей омегой, Эймонд вышел вперед к королю, когда Люцерис с деланной скромностью опустил пушистые ресницы. «Это все ради тебя, малыш», — он ласково гладил живот. Король был ожидаемо растроган, как и Рейнира, пустившая скупую слезу. О, она осознавала, на что идет ее сын, но, как и положено, любящей матери сохранила секрет. Эймонд пил вино, сидя у камина в покоях, которые отныне принадлежали ему и его беременному мужу. Люцерис лежал на кровати на боку, читая ребенку его любимые легенды из прошлого. — Он еще мал, чтобы что-то понять, — Эймонду, наверное, надоело напряженное молчание. Он обратил отстраненный взор на Люцериса. Он был в одной ночной рубашке. Все тяжелее было носить королевские одеяния. От них всегда хотелось избавиться первым делом, чтобы наконец дать свободу и себе, и малышу. — Я знаю, что он слушает меня, а это главное, — Люцерис даже не взглянул на Эймонда. Они договорились защищать личное пространство и не вторгаться в него без спроса. Но запреты, видимо, на самом деле созданы, чтобы их нарушать. Эймонд подошел к Люцерису и сел на кровати, отбирая у него книгу: — Это не то, что ты должен читать моему сыну. Как старые легенды о детях леса или белых ходоках помогут ему обрести мудрость? С наступлением беременности Люцерис стал пахнуть еще более маняще — цитрусами и персиком. Эймонд корил себя за правду, но ему нравилось. Влекомый сладкими нотками, он чаще стал находиться рядом, вызывая беспокойство у Люцериса. Они так и не возлегли друг с другом после злополучной ночи неудавшихся смотрин. Люцерис чувствовал, буквально осязал, что его муж часто подавлял возбуждение. Но не сейчас. — Твоему сыну? Он и мой тоже, — то, что в утробе зародился мальчик Люцерис был уверен уже давно. Он потянулся за книгой. — Немедленно верни! Эймонд загадочно усмехнулся, поднимая руку вверх, заставляя Люцериса встать на кровати на колени. Вино, запах, напряжение — Эймонду нужно было выплеснуть энергию. Нужна была близость. Прошел месяц со вступления в брак, а они до сих пор спали по разным сторонам кровати спиной друг к другу. Люцерис, на осязаемом уровне ощутив перемены, остановился, уставившись на Эймонда вопросительно. Он сдерживал трепет, силился не бояться охмелевшего мужа. Защита ребенка была первостепенной задачей беременного омеги. Эймонд отбросил книгу и маску безразличия. Он снял с себя повязку, впервые демонстрируя Люцерису себя настоящего. Себя с сапфиром вместо отсутствующего глаза. — Знаешь, что, муж? — он настоятельно усадил на свои колени замершего в изумлении и странном восхищении Люцериса. — Перед тобой теперь новый долг. Супружеский. Мы же не договаривались ни о чем касаемо близости, так? Эймонд нагло пробрался под рубашку Люцериса, прикоснулся к его бедрам, огладил их. Люцерис выпрямился так, будто в его позвоночник всадили меч. Он сжался под требовательным взглядом своего альфы, безвольно позволяя ему исследовать свое тело во второй раз. — Я боюсь за ребенка, Эймонд. Не стоит… — Здесь я решаю, что стоит, а что — нет. Ребенок в безопасности, — Эймонд впервые по собственной воле осознанно приложил ладони к выпирающему животу. Люцерис чувствовал, что что-то изменилось, надломилось ненадолго в Эймонде. Он сосредоточил свой взгляд внизу, а уголки губ его мимолетно дрогнули. Люцерис поклялся бы, что видел улыбку, если бы перед ним сейчас не был его муж, его безжалостный дядя. Люцерис успел осознать, что сделал уже тогда, когда сам прикоснулся к лицу Эймонда. Он обжог его непрошенной нежностью и сам одернул руку, как от огня. Противоположные взгляды столкнулись. — Приятно чувствовать жизнь, правда? — Люцерис обезоруживающе улыбнулся. Ему было приятно чувствовать тепло ладоней. Ребенку, он уверен, тоже. Эймонд не сказал ни слова, только многозначительно хмыкнул, опуская Люцериса на кровать. Он вышел из покоев и не притронулся к своему омеге больше ни в эту, ни в последующие ночи.

***

Эймонд изменился. Теперь он ждал малыша точно так же, как и Люцерис. День он стабильно проводил за королевскими делами, тренировками и полетами на Вхагар, а вечером неизменно устало ложился с Люцерисом и читал малышу выбранные им книги. Он практически не разговаривал с Люцерисом, будто бы и не было его рядом, а ребенок был защищен волшебным вакуумом. Им не нужно было пытаться полюбить друг друга, но Люцерис неосознанно тянулся к своему мужу, чаще и чаще пытаясь завладеть его вниманием. Он касался его невзначай, перебирал между пальцев серебряные волосы и просил мыть себя — тяжело было делать это с уже большим животом. Иногда Эймонд смотрел на него, прищурившись, выдавая свой интерес взглядом, запахом, ужимками. Люцерис расцвел, стал вдвойне прекраснее, чем был, когда Эймонд овладел им в первый и до сих пор единственный раз. На его щеках появился здоровый румянец, с губ не исчезала благоговейная улыбка, а карие глаза светились счастьем. Со стороны они казались действительно влюбленной парой. Рейнира и Деймон даже стали доверять Эймонду. Это он, предпочитая угрюмое одиночество или общение с малышом, не доверял никому. — Эймонд, — Люцерис позвал мужа, мягко отвлекая от чтения у своего живота. — Давай назовем сына Эйнис. Мне нравится это имя. — Эйнис? Хм, — Эймонд прислушался к малышу. — Пусть будет так. Эйнис? Слышишь? Люцерис светился изнутри — только он видел Эймонда ласковым, пусть не к себе, но к ребенку. Последнее время Люцерис редко выходил из покоев: поясница болела, да малыш в принципе отнимал много сил, хотя мейстеры предполагали, что он родится не особо крупным. Люцерис мог часами есть сырые овощи на балконе, заедать их мясом птицы и рассказывать Эйнису, насколько красив солнечный день, как с нетерпением он ждет прогулки с ним. В этот раз Люцерис все-таки решил выйти на улицу, настойчиво потребовав Эймонда сопроводить его. Люцерис шел медленно, периодически поглаживая поясницу. Эймонд, по обыкновению, завел руки за спину, выпрямляя осанку. Он безучастно оглядывал приевшуюся местность. — Эйнис перестал толкаться. Может, он спит? — Люцерис справедливо посчитал, что он вправе взять мужа за руку. Эймонд шикнул, но возражать не стал. Он оберегал Эйниса, а значит и омеге противопоказан стресс. — Что говорят мейстеры? — Эймонд засмотрелся в небо. Он уже мечтал о полетах на драконах с сыном. — Говорят, что дети часто спят, но даже во сне шевелятся. Я волнуюсь, дядя, — Люцерис остановился, заставляя Эймонда взглянуть на себя. — Это все-таки моя первая беременность. — Люк, я стараюсь изо всех сил оберегать его, как и ты. Иной раз ты даже слишком бережен, — Эймонд взял Люцериса за подбородок и пригляделся. — Ты бледен. — Мне просто нужно чаще выходить на улицу. Но иногда настолько тянет живот, что трудно пошевелиться, — Люцерис облегченно вздохнул. Хотя бы так, но он урвал драгоценное прикосновение. Он успел разглядеть светлую сторону Эймонда и постепенно привязался к ней. — Лучше вернуться, — Эймонд сам взял Люцериса под руку, разворачиваясь к замку. — Скажу мейстерам, чтобы больше приглядывали за тобой. — Ты волнуешься? — на губах Люцериса дрогнула благодарная улыбка. — Я честно пью все, что дают мне умудренные знаниями старики. Эймонд усмехнулся беззлобно. Он узнавал строптивого, иногда дерзкого мужа даже в коротких беседах и фразах. Он будто заключил с ним перемирье и сам поверил в него. Если бы не малыш, они бы давно сцепились друг с другом — он был уверен. — Мне дорог мой сын, — Эймонд остановился, услышав сдавленный скулеж. Люцерис сильно сжал его руку. — Люк? — Что происходит, Эймонд? — Люцерису было страшно посмотреть вниз, достаточно было того, что он чувствовал кровь, стекающую по его ногам. В широко раскрытых глазах скопились слезы, а сердце болезненно сжалось. Эймонд, растерявшись, замер на пару секунд, а очнувшись, моментально подхватил Люцериса на руки: — Потерпи. Эйнис родился мертвым. Люцерис не помнил ни процесс родов, ни тех, кто находился рядом. Он выл, метался по подушкам и стенал от разрывающей боли и, так и не услышав заветный плач, потерял сознание. Эймонд находился рядом с ним, внушая защищенность, успокаивая настолько, насколько мог. Ему тоже было больно. Особенно тогда, когда маленькое мертвое тельце его сына, уже омытого, чистого, оказалось у него на руках. Эйнис, определенно, вырос бы похожим на него. Эймонд потерял счет времени, оставшись с мертвым сыном наедине, прощаясь с ним по-своему — молчаливо и стойко. Люцерис очнулся глубокой ночью, растерянно оглядываясь по сторонам. «Где ты?» — Эймонд? Эймонд? — из глаз потекли слезы, когда Люцерис приложил ладони к своему животу. Эйнис больше не был его частью. — Люк… — Эймонд подошел к нему без сына и сел рядом на кровати. — Где наш сын? — Люцерис привстал, скорчившись от боли, но пересилил ее, вцепляясь пальцами в плечи мужа. — Его больше нет, — Эймонд хоть и разделял внутреннюю боль с Люцерисом, не спешил утешить. Ему самому нужно было время на осознание скорбной данности. — Наш мальчик… — Люцерис взглянул на Эймонда красными от слез глазами и сильнее сжал его плечи. — Не уберег… Эймонд скорее инстинктивно, чем осознанно, уложил Люцериса обратно и лег рядом с ним, впервые обнимая, согревая и успокаивая своим присутствием. Люцерис не выходил из покоев более четырнадцати лун. Он ни на что не реагировал и, казалось, утонул в собственной скорби. Даже Рейнира не могла помочь ему справиться с трагедией. Его кормили, мыли и поили насильно, и большую часть времени он спал, периодически зовя сына по имени. Эймонд, в одиночку похоронив Эйниса, решил вернуться в Красный замок. Ему необходимо было справиться с безжалостным горем в родных стенах.

***

— Ты не хотел его, — однажды ночью сухо произнес Люцерис. Даже по пришествие времени он вспоминал мертвого сына, перекладывая ответственность и вину то на себя, то на Эймонда. Эймонд привык к его обвинениям, но, услышав их впервые, бессознательно сомкнул ладони на шее Люцериса. — Да как ты смеешь, бастард? — Эймонд вжал его в кровать, глядя в карие, безжизненные глаза. Люцерис будто специально нарывался, желая умереть. Эймонд, тряхнув головой, протрезвел, сменяя гнев на отчаяние. — Я успел полюбить его. Так же, как и ты! — Я больше не хочу детей, Эймонд, — Люцерис смотрел открыто, не скрывая страха. Эймонд опасно склонился к его лицу, сводя руки над его головой, сжимая запястья: — Тогда давай, убей себя, избавь меня от уз нашего брака, избавь себя от страданий, от жалости к самому себе. Он шипел с отвращением, раздражением и злобой, не терпя слабость. Эйнис занял особое место в его сердце. Люцерису не должно было осквернять его чувства. — Мне правда страшно, — Люцерис дрожал под своим альфой, но неумолимо тянулся к нему. Эймонд научился считывать его сигналы. Он и сам устал от бесконечной натуги. Они бессознательно слились в поцелуе, делясь холодным горем и чутким теплом. На мгновение удалось забыться в неожиданной ласке. Эймонд терпеливо ждал подходящего времени. Люцерис вздрагивал и зажимался каждый раз, когда он пытался зайти дальше поцелуев. Статус позволял Эймонду без обоюдного согласия спать со своим мужем, но от одной только мысли о принуждении становилось тошно. Он честно старался расположить к себе Люцериса, все чаще уводя его на прогулки, приглашая полетать вместе с Вхагар и вовлекая в королевские дела. Ему было плевать, что омегам не дозволено было вмешиваться в дела мужа и тем более — принимать ответственные решения. Люцерис постепенно возвратил себе здоровый вид. Его щеки порозовели и снова округлились, губы чаще стали растягиваться в улыбке, а в глазах заплескал прежний живой азарт. Каштановые локоны развевались по ветру, когда Люцерис впервые за долгое время засмеялся. Эймонд невольно залюбовался открывшейся под лучами солнца картине. Они распивали вино под деревом возле замка. — Помнишь того засыхающего деда-альфу? «О, Люцерис-прекрасный, я обогащу и защищу Вас». Кошмар. А худого мальца, который должен был соответствовать моему возрасту? Он же совсем не был похож на альфу… Ты слушаешь? — Люцерис склонил голову набок, переставая хохотать. — Я помню всех. А еще помню, как ты сидел на троне, чуть ли не зевая, и надменно отмахивался от возможных избранников. Тогда-то ты и зацепил меня. Снова, — Эймонд сидел на траве, прислонившись спиной к дереву. — Первый раз случился в Дрифтмарке. Правда тогда мне хотелось убить тебя. Люцерис сглотнул, отворачиваясь от Эймонда. Он понимал, к чему он клонит. В первый раз они были детьми, травмировавшими друг друга навсегда. Во второй раз, случившийся в Красном замке в покоях Люцериса они, уже достаточно взрослые, перекинулись парой едких фраз и опомнились только тогда, когда закрыли дверь и целовались душераздирающе, сбрасывая друг с друга одежду. «Бастард сестрицы стал слишком разборчивым, м? Хотя должен лишь мне. Всегда был должен лишь мне», — тогда Эймонд шептал злостно и ревностно, овладевая омегой, который не должен никогда был быть обещан кому-то, кроме него. Цель его преследования была достигнута, но ни один из них не задумывался о последствиях. — Если бы не смерть Эйниса, я думаю, у нас был бы шанс стать счастливой семьей, — Люцерис грустно улыбнулся в небо. Ему хотелось верить, что его сын летает где-то на невидимом дракончике и присматривает за ним. — Даже если бы нас связывал только ребенок. — Мы оба решили изображать любовь. Если ты сдашься сейчас, то потеряешь не только мужа, но и себя, — Эймонд прикоснулся к плечу Люцериса, не сдерживая внутреннего альфу. Ему положено было не давать в обиду своего омегу. — Теперь выбор за тобой, Люк. Люцерис больше не чувствовал ненависти к себе, как не чувствовал и презрения. Он и сам стал мягче по отношению к Эймонду и, наверное, все еще верил в любовь, которую с трудом, но можно было построить общими усилиями. Ночью после ужина на двоих Люцерис сам прильнул к Эймонду, целуя нежно, будто боясь обжечь. Эймонд чувствовал, что в этот раз ему стоит подчиниться. Люцерис ласкал его языком, губами и руками, заставив лежать на спине. Эймонд тихо постанывал, двигаясь навстречу рту Люцериса, растворяясь в нужном, давно желанном наслаждении. Он вплел пальцы в каштановые локоны, легко давя на затылок. Не было ни язвительности, ни грязных фраз. Эймонд молча принимал, а Люцерис молча отдавал. И ему нравилась инициированная им близость.

***

Прошел год с момента брачного ритуала. Люцерис не подпускал к себе Эймонда даже в моменты жара, избегая его, стараясь спрятаться настолько далеко, что иногда его трудно было найти. Он не переставал дарить Эймонду ласки и по своей, и по его инициативе, не переставал проводить с ним время и поймал себя на мысли, что, возможно, готов ко второму шансу. Эймонд все чаще пропадал в Королевской гавани, когда Рейнира, став королевой, сделала его своим советником. Люцерис предпочитал Драконий камень — он не был расположен ко встрече и лживой скорби родственников и придворных. Ему не нужна была жалость, да и к тому же кто-то должен был охранять фамильное владение, когда Джекейрис уже женился на Бейле и стал Лордом приливов. Эймонд вернулся спустя десять лун. Большую часть времени он угрюмо молчал, разворачивая многочисленные свитки, читая их и кидая в огонь. Люцерис не переставал интересоваться делами короны, но справедливо не мешал мужу в моменты, когда тот всей своей аурой требовал тишины. Эймонд еще больше возмужал, стал мудрее, уравновешеннее. Они вконец перестали ссориться и оскорблять друг друга. Люцерис чувствовал жар, подавляя его вином. Его альфа только вернулся, и у него не было права оставить его одного. По крайней мере, чтобы не вызвать подозрений среди прибывшей на Драконий камень свиты. Он выпил утром чай, смиряющий феромоны, и слабо надеялся, что и сегодня обойдется без близости, от которой он может забеременеть снова. — Налей мне тоже, — Эймонд бесшумно появился рядом, отвлекая Люцериса от созерцания звезд. Он находился на балконе, потому что воздуха в теплых покоях катастрофически не хватало. — Ты изменился. Бесполезно скрывать это, Люк. Люцерис налил Эймонду вино, неловко смахивая прилипшую ко лбу челку. Не только запах, но и покрасневшие щеки и губы выдавали его состояние. — Проницательный, — Люцерис безысходно усмехнулся. От брачного долга и уз, связавших его с дядей, не скрыться. Но… — Знаешь, я даже скучал по тебе. Настолько привык, что мы вместе. — Хм, — Эймонд загадочно прищурился, подойдя к Люцерису ближе. Он по-хозяйски обнял своего омегу за талию. — Странно, правда? Вражеский союз оказался лучше мирного. Не могу сказать о том же, Стронг, но я тебя определенно хочу. Люцерис уловимо сглотнул. Ему и хотелось угодить, высвобождая внутреннего омегу, и нет. Он мог бы оттолкнуть от себя Эймонда, но уже таял в его объятиях. «Стронг». Даже привычная колкость уже казалась игривостью. — Ты не жалеешь? — Люцерис приложил ладонь к здоровой щеке Эймонда, погладил впалую скулу большим пальцем. — Смею ли? — Эймонд привычно хмыкнул и, переведя нечитаемый взгляд с глаз на губы Люцериса, поцеловал его. Возбуждение нарастало стремительно, рождалось из множественных поцелуев. Кубки вина выпали из рук, и красная жидкость расплылась причудливым пятном под ногами. Люцерис оказался прижатым к каменной стене, и Эймонд проглотил его стон, целуя упорнее, глубже, несдержанно. Люцерису хотелось плакать и смеяться одновременно. Его протест тонул в животрепещущем желании. Они вдыхали запахи друг друга, терлись бедрами и в один момент соприкоснулись лбами, суетливо избавляя друг друга от одежды. Надрывное дыхание, трепетное предвкушение… Они были увлечены друг другом. По-хорошему нужно было бы вернуться в покои и лечь на мягкую кровать, но было поздно. Эймонд укусил Люцериса в шею, сжимая его ягодицы в ладонях. Люцерис крепко прижимал его к себе и стонал, когда длинные пальцы оказались в нем. Он вздрагивал каждый раз, стоило Эймонду интимно напомнить о забытом удовольствии: — Такой горячий и влажный, мой бастард. «Мой». Люцерис тоже укусил его в шею, провоцируя на более раскованные действия. Эймонд закинул его ноги на свои бедра и, снова прижав к каменной стене, вошел в него. Они слились в единое целое, разделяя жар на двоих. Люцерис не боялся громко стонать, звать своего мужа по имени и не чувствовал боли, когда пальцы сильнее впились в его бедра. Он ничего не чувствовал, кроме сумасшедшего наслаждения. Их близость затянулось тягучей длительностью. И плевать было на ночной ветер, приносящий за собой холод. Они продолжили уже в покоях, не отпуская друг друга из объятий вплоть до утра. И в следующую, и последующую луну тоже.

***

— Поздравляю, Вы беременны, — мейстер, навестивший Люцериса, почувствовавшего тошноту, учтиво поклонился Эймонду, хладной строгостью наблюдающего за стариком. Сгорбившись, он оставил Люцерису лечебный напиток и покинул покои. Люцерис отвернулся к окну, поглаживая еще плоский живот: — Как думаешь, еще не поздно?.. Все повторялось. Они кардинально поменялись местами. Люцерис воспроизводил фразу Эймонда из прошлого. Эймонд встал на колени возле кровати, сжав челюсти. Он не узнавал своего омегу. Трудно было поверить, что заботливый раньше, Люцерис был сейчас совершенно отреченным, узнав о малыше. Эймонд осознавал, что и во второй раз они могут потерять ребенка, привыкнув к нему, полюбив. Но разве можно знать и бояться смерти заранее, когда жизнь уже зародилась? — Поздно, Люк, и недопустимо. Обещаю, что буду рядом с тобой, но нам придется улететь в Красный замок. Там будет лучше, — Эймонд приложил ладонь к напряженному плечу Люцериса. — Теперь это только твоя ответственность, — Люцерис взял его за руку. — Я уже говорил, что не хочу… — В этот раз ребенок родится живым, — Эймонд строго перебил его. — Не смей отчаиваться. Ты же Стронг. Люцерис усмехнулся незлобиво ответом на красноречивую улыбку. Они вместе улетели в Красный замок, условившись умолчать о ранней беременности. Решено было подождать, пока Люцерис привыкнет к ней, когда сам захочет обрадовать Рейниру и Деймона. Люцерис наблюдал за тренировкой Эймонда. Он был восхищен его победами, его хищным изяществом и хитростью. Самый лучший и достойный альфа достался ему волей случая, а теперь его ребенок развивался в утробе. Люцерис выдохнул. На раннем сроке с Эйнисом было проще. Он рос внутри тихо, незаметно и требовал только сладкое. В этот раз Люцерис чувствовал слабость, потерю сил и трапезничал через силу. Он употреблял в основном пресные овощи и мясо, лишь бы не провоцировать тошноту. Эймонд спрятал меч в ножны, величественно задрав подбородок перед остальными альфами. Теперь его презрение принадлежало им. Люцерис был бледен, и Эймонд самостоятельно отвел его в покои, создавая защитный купол непоколебимой аурой. Люцерису стало лучше на четвертом месяце. Он почувствовал небывалый прилив энергии и начал больше улыбаться. Вся семья уже ожидала пополнение, как и Люцерис, привыкший к своей беременности. Теперь он мог наслаждаться ей. — Эймонд, — Люцерис нашел Эймонда на улице, вернувшегося в столицу из Дрифтмарка. Джекейрис узнал о малыше младшего брата лично от него. Люцерис, светясь знакомым счастьем, взял его за руку и приложил ладонь к животу. — Это снова мальчик. Мальчик! — Я надеюсь, ты добрался сюда на карете, — Эймонд оглянулся по сторонам, но услышал лишь рев молодого дракона. — На драконе? Люк, сколько раз повторять тебе. Не смей садиться в седло! Эймонд раздраженно рыкнул и избавившись от хватки, сам приложил обе ладони к выпирающему животу. Люцерис виновато прикусил нижнюю губу. В свою первую беременность он совершенно не рисковал. И что в итоге?.. — Я чувствую, что теперь наш сын выносливый, сильный, если хочешь знать, — Люцерис хитро прищурился, прильнув к Эймонду. Его большие карие глаза блестели. — Мы должны дать ему имя! — Эйнар, — тон Эймонда был тверд. Он помнил об ответственности. — Наш сын будет Эйнаром. — Мне нравится. Я даже согласен, чтобы ты читал ему так же, как Эйнису. Только не запрещай мне полеты, — Люцерис обнял Эймонда за шею. — Наш сын дракон, он должен привыкать. Эймонд задумчиво промолчал. Люцерис все равно не послушал бы его, пребывая в чересчур приподнятом настроении.

***

— Ты такой красивый, Люк, — Эймонд впервые одарил его комплиментом. Он часто дышал, лежа на боку лицом к Люцерису. В этот раз он не боялся близости, потому что Эймонд был аккуратен, думая о малыше. Да и Люцерис стал чаще хотеть своего мужа, иногда, как и в эту ночь, без слов встречая его в покоях и тут же целуя. Эймонд забывал об усталости, влекомый уже укоренившейся связью со своим омегой. Эйнар, судя по спокойствию, совсем не был против родительского единения, он пинался после. — Это благодаря малышу. Он делает меня окрыленным, — Люцерис широко улыбался, гладя уже достаточно большой живот. Эймонд прищурился. Но Люцерис безошибочно считывал его эмоции. — Благодаря тебе тоже. Кажется… Кажется, я люблю вас обоих. Эймонд приоткрыл губы, но ничего не сказал в ответ, прикладывая ладонь к руке Люцериса. Эйнар шевелился внутри и уже пережил своего брата, Эйниса. Люцерис и Эймонд решили, что пришла пора выбрать для него драконье яйцо. Мейстеры разрешили Люцерису летать раз в семь лун. И он летал вместе с Эймондом. Арракс и Вхагар кружили над Красным замком, и ни у кого не могло возникнуть сомнений, что брак между альфой и омегой был настоящим. Но после очередного полета Люцерис вдруг встал на месте и вцепился в руку Эймонда, широко распахивая глаза: — Он не шевелится. Трагедия не была забыта. Он замер, ощупывая себя. Крови не было, как боли и знакомых тянущих ощущений. — Просто спит. Успокойся, тебе нельзя нервничать, — Эймонд приложил ладонь к щеке Люцериса, заставляя взглянуть на себя. Ему запрещено было противоречить. — Люк? Люцерис хватал ртом воздух, забыв, как дышать. Воспоминания о первом сыне нахлынули и застали врасплох — паника охватила стремительно и хладнокровно. Эймонд, тихо выругавшись, прижал Люцериса к себе. Люцерис слышал его дыхание и зацепился за него, постепенно восстанавливая равновесие. Эймонд дышал вместе с ним. Ему не следовало показывать волнение, недопустимо было быть слабым. Он незыблемо внушал покой. — Эйнар… ты ведь жив, правда? — Люцерис обращался к ребенку, глядя вниз, обнимая Эймонда в ответ. — Прости меня. «Прости, что не хотел тебя сначала». Эйнар зашевелился ночью, и Люцерис очнулся ото сна, тут же разбудив своего мужа. — Эймонд, Эймонд! Он пинается! — Люцерис смеялся и лил слезы от восторга, когда Эймонд сел на кровати, тут же по инерции хватаясь за кинжал под подушкой. — Люк… Я же просил тебя не делать так. Хочешь, чтобы я полоснул тебя по лицу? — Эймонд угрожающе рыкнул, но тут же смягчился, притрагиваясь к животу. Люцерис был готов поклясться, что видел самую прекрасную улыбку Эймонда. — Муж мой, ты никогда больше не сможешь причинить мне боль. Признай это, — Люцерис, блаженно опустив ресницы, шептал Эймонду в губы, прежде чем поцеловать его. Ему не нужен был очевидный словесный ответ, только взаимная нежность. Когда живот стал совсем большим, Люцерис прекратил летать, только навещал своего выросшего дракона, Арракса. Связь была нерушима, и Люцерис надеялся, что и его сын обретет такую же крепкую дружбу, когда его яйцо обязательно вылупится. Попрощавшись с Арраксом, Люцерис уединился с Эйнаром в саду, читая ему старые легенды, на которых вырос сам. Эймонд бы фыркнул флегматично, но его не было рядом. Малый совет отнимал у него много времени. — Ты же не убьешь меня, мой хороший? Чувствую, что ты скоро появишься на свет, — Люцерис, отложив книгу, разговаривал с сыном, поедая яблоко. Теперь он беспрестанно хотел фрукты, и Эймонду иногда приходилось летать дальше Королевской гавани, чтобы удовлетворить беременную прихоть мужа. — Снова? Ты таки нашел способ убить меня, — деланно возмущался Эймонд, сетуя на палящее солнце и усталость. — Пожалуйста, Эймонд, ты же поклялся оберегать нас. Мое желание — желание сына, а любовь — защита, — Люцерис скрещивал руки на груди, притворно демонстрируя обиду. — Я могу и сам полететь, но ты же знаешь… — Да-да-да. Великий воин и защитник столицы Эймонд Таргариен сейчас полетит за яблоками, персиками. И чем еще? — Эймонд отмахивался от увещеваний и ворчливо выходил из покоев. Люцерис по-доброму улыбнулся воспоминаниям. Он веровал, что Эймонд сумел полюбить его.

***

Эймонда не было в столице, когда у Люцериса начались роды, и рядом присутствовала Рейнира, крепко держа сына за руку. Люцерис не слышал слов ее поддержки, он старался изо всех сил дать Эйнару жизнь, желая скорее услышать заветный голос своего сына. В этот раз роды не были затяжными, и Люцерис не потерял сознание. Он обеспокоенно смотрел на мейстеров блестящими глазами. Эйнар заплакал через мгновение, которое показалось Люцерису вечностью. Он наконец мог облегченно прижать к груди живого ребенка. Прошло три луны, когда Эймонд вернулся. Первым делом, узнав о радостной вести, он отправился в покои омеги, бесцеремонно игнорируя слова поздравлений напыщенных лордов. Эйнар был крепок, розовощек и беловолос. Он походил в равной степени на обоих родителей. Причем на одного из них врожденной особенностью… — Что у него с глазом? — Эймонд вглядывался в лицо сына, заботливо укачивая его на руках. Люцерис стоял рядом, прижимаясь к плечу мужа. — М, — он виновато поджал губы, но все же осторожно пояснил. — Мейстеры сказали, что он слеп на один глаз. Правый глаз Эйнара был почти черным, а левый бесцветным. Цвет глаза поменяется со временем, но слепота не уйдет никогда. Эймонд подавлено хмыкнул, нахмурившись. Проклятье, которым он и Люцерис сковали себя в детстве, перешло на их общего сына. — Если его дракон вылупится, он все равно станет достойным моей семьи. Хотя бы в этот раз никто из нас не виноват, правда? — Эймонд едва заметно улыбнулся, когда Эйнар схватил его за палец. — Это моя вина, Эймонд, ничья больше, — Люцерис отошел от мужа и сына, чтобы сесть в кресло и налить себе вино. Он только-только начал отходить от родов. Тело до сих пор было болезненным, а голос надломленным. — Забыл? Это наш сын, не твой. Даже я научился прощать и тебе стоит начать хотя бы с себя, — Эймонд сел напротив Люцериса, не выпуская из рук сына. Люцерис задумчиво задержал взгляд на огне в камине, благоразумно промолчав. Эйнар и Эймонд отныне были неразлучны. Отец души не чаял в сыне, который рос спокойным и сильным. Они даже засыпали вместе, и Люцерис иногда ревновал их друг к другу. Было время, когда он сам отбирал сына у Эймонда, отдавал его слугам и накидывался на мужа со всей накопившейся страстью, требуя недостающего внимания. Люцерис победил властолюбие своего альфы, оседлав его бедра. В эту ночь Эймонд принадлежал лишь ему. — Кричи для меня… Стронг, — Эймонд намеренно повторялся, пробуждая в Люцерисе спящего дракона. Люцерис стонал громко, крепко сжимая плечи мужа, насаживаясь на его член глубоко, выгибаясь изящно и откидывая голову назад. Когда пришел черед Эймонда побеждать, Люцерис, как и в первый раз, нарочито царапал его спину и подставлял губы и шею под множественные поцелуи и укусы. Он и сейчас, стоя на балконе покоев Драконьего камня, помнил все их ненасытные ночи в Красном замке. Мечтательно приложив указательный палец к губам, он взглянул на свой живот. Не нужно было звать мейстеров, чтобы убедиться, что он был беремен в третий раз. — Неважно, кто родится у нас, я буду любить и тебя, и ребенка, — длинные руки обвились вокруг талии, когда Эймонд подошел к Люцерису и обнял его со спины. Подросший Эйнар находился внутри покоев, играя с вылупившимся драконом. У него была бледная чешуя под стать слепому глазу. «Любить». Люцерис блаженно улыбнулся. Они победили ненависть, смерть, скорбь, наконец поняв и обретя друг друга. И ничто больше не было важно в этом мире. — Как ты узнал? — Люцерис повернулся к Эймонду. — Не нужно иметь хорошее обоняние или острое зрение, чтобы прозреть. Я вижу тебя насквозь, Люцерис, — Эймонд впервые назвал мужа полным именем, мягко приложив ладонь к его порозовевшей щеке. Люцерис благоговейно улыбнулся, зная наперед, что и в этот раз у них будет сын. Будет, потому что Люцерис сделает все, чтобы он родился. Плод их взаимной любви. Желанный и долгожданный.