Тень служения

      Юный лорд Ким Сокджин скучающе подпирает щеку кулаком, восседая рядом со своим отцом на украшенном цветами и венками деревянном троне с резными узорами. Он внимательно следит темными глазами за разворачивающимся на невысокой сцене действом с высоты каменного постамента. Вокруг, несмотря на тьму ночи, светло от сотни огней факелов и костров в железных чанах. Люди хлопают в ладоши, создавая шумный ритм кружащимся танцором и иногда вскрикивают слова хвалы Богам защитникам. Празднество набирает обороты и становится настолько громким, что музыканты, ударяющие в барабаны, совсем теряются в общем гуле.       Девушки в безликих масках с забранными волосами, из которых десятками бутонов полыхают цветы, громко вскрикивают, подпрыгивая, отчего доски сцены издают задушенный хрип, и падают на колени. Их свободные платья из легкого полупрозрачного материала взлетают, обнажая худые загорелые будра, а потом рассыпаются вокруг осевших юных тел волнами белоснежной ткани. Народ ликует, предвидя радость Богини плодородия, отчего все вокруг наполняется свистом и криками счастья. Девушки быстро встают, подбирая платья, и спешат прочь со сцены. Джин замечает их разодранные в кровь колени, пятна от которых мелкой моросью остаются на поверхности дерева сцены, и широко зевает от накатывающего уныния.       Вскоре перед толпой веселящихся людей появляется шаман в черно-синем ханбоке с блестящим отливом. Он держит рогатую разноцветную маску демона квисина, чей рот угрожающе раскрыт, обнажая огромные клыки. Отвратительная морда раскрашена бирюзовым цветом, блестящим в свете огня, а золотые зубы и глаза окроплены красными следами подтеков крови. Уродливые рога торчат из маски то тут, то там, как и причудливые узоры. Шаман поднимает маску вверх, призывая всех к молчанию. Народ тут же затихает.       – А сейчас мы проведем обряд защиты от злых духов, чтобы наши дни труда были спокойны и полны успехов, чтобы удача не отворачивалась от нас ни в делах физических, ни в делах душевных, чтобы мы и наши дети всегда были здоровы, чтобы земля не осквернялась тьмой проклятых существ и чтобы наш мир принадлежал только нам! – он выкрикивает последние слова как можно громче, призывая всех к единству духовной силы, и люди подхватывают его ликование.       Сокджин оглядывается на крестьян, полных радости от такой простой мелочи, и мысленно хмыкает, подмечая как мало нужно для счастья бедным людям.       Шаман исчезает также неожиданно, как и появился, а в следующее мгновение шум народа разрезает громкий бой барабанов и громкие стоны только недавно ушедших девушек, которые вопят так, словно их режут заживо. Все затихают в предвкушении.       За сценой один за другим зажигаются и поднимаются смазанные селеном факелы, отчего пламя горит синим, пугая своей неестественностью. Крестьяне, держащие их, покачивают ими из стороны в сторону, изображая блуждающие огни.       Музыканты начинают отбивать неспешный ритм и подключают дудочку, издающую надрывные звуки похожие не то на скрип, не то на свист. Девушки снова воют где-то в стороне, присоединяясь к дьявольскому гулу нарастающему с каждым мгновением. Факелы исчезают за сценой, скрывая свои синие блики, а когда вновь появляются, вздымаемые десятками рук вверх, словно из ниоткуда, на сцене появляется юноша, облаченный в черные подвернутые штаны и такую же рубаху. На его лице та самая угрожающая маска демона и из ее темных глазниц сверкает блестящий пронзительный взгляд, будто бы полный злобы и ненависти. Дудочка замолкает, а девушки тяжело выдыхают полустон и замолкают будто бы от страха, Такой же испуганный вздох катится по толпе празднующих, которые замирают в неясном предвкушении предстоящего выступления.       Юноша в маске квисин очерчивает кончиками пальцев голой стопы перед собой полукруг и ударяет пяткой по сцене. Барабаны переходят в едва различимый монотонный ритм.       Сокджин отчего-то замирает, завороженный синими огнями, и всматривается в черный силуэт, замеревший в тишине ночи.       Демон издает громкий протяжный рык полный ярости и бросается вперед, огромным прыжком перемещаясь с одного края сцены на другой, как можно ближе к зевакам-крестьянам. Те в ужасе отшатываются, когда к ним тянутся перепачканные в угле руки. Квисин смеется, запрокидывая голову к небу, и Джин всматривается в шевелящийся от дьявольского гогота кадык, после чего юноша делает быстрый куворок назад и легко подскакивает на ноги. Он обводит всех быстрым взглядом и начинает свой танец под ускоряющийся бой барабанов. Однако танец его похож скорее на подобие драки, потому что он то и дело ударяет воздух и делает хитрые кульбиты, постоянно передвигаясь по сцене и иногда даже подпрыгивает в воздух, вытворяя что-то, как кажется юному лорду, невозможное своим крепким телом. Его рубаха расстегивается все больше и больше, неспособная выдержать такой напор движений, и задирается почти до шеи, когда демон переворачивается в воздухе к верх ногами.       Народ неуверенно хлопает в ритм барабанам и некоторые зеваки иногда выкрикивают защитные слова, словно хотят уберечь себя от тьмы.       Вскоре на сцену поднимается тот же шаман и замирает на краю, следя за хвастовством квисина. Крестьяне при его виде ликуют, говоря, что пришел их спаситель. А демон, поняв, что больше не вселяет страх, замирает и удивленно оглядывается. Он подмечает шамана и бросается на него с воинственным рыком. Тот легко уворачивается, насмешливо улыбаясь. Движения обоих точны и выверены, полны изящества и отточенного искусства. Небольшая схватка, развернувшаяся на сцене, увлекает похлеще обнаженной девы, и Джин смотрит на нее с приоткрытым ртом, особенно цепко вцепляясь взглядом в квисина и его крепкое тело.       В конце концов шаман одерживает верх, ставя демона на колени. Тот выглядит ослабленным и измотанным и смотрит на человека снизу-вверх сквозь яркую маску.       – А сейчас, – шаман вздергивает тело юноши вверх, отчего ткань рубахи звучно трещит, – хозяин этих земель изгонит квисина из этого тела и окропит жертвенной кровью нашу землю во имя мира и покоя! – переводит глаза на восседающего рядом с Джином господина и тот медленно кивает в ответ.       Мужчина переводит задумчивый взгляд на сына:       – Отныне это твоя обязанность.       Юный лорд непонимающе вскидывает брови:       – Что?       По толпе катится удивленный шепот.       – Эти земли, – обводит рукой собравшийся народ, – отныне твои! – широко улыбается, блестя хитрецой во взгляде, и встает со своего места, хватая сына за руку. – Приветствуйте! Ваш новый господин! – цепляет запястье сына, вздергивая его руку вверх.       Через мгновение все вокруг наполняется криками радости и восторга. Сокджин растерянно смотрит на крестьян и напряженно хмурится, осозновая какие получил дар и ответственность в свои шестнадцать лет.       – Господин! – шаман заставляет всех умолкнуть простым взмахом руки и внимательно смотрит на растерянного лорда. – Прошу Вас.       Джин заторможенно кивает и, подобрав полы ханбока, спускается с постамента вниз под десятками внимательных глаз. Он принимает протянутый одним из слуг серебряный нож и поднимается на сцену., подходя к шаману и демону.       Шаман почтительно отступает и квисин рухает коленями на деревянные доски, потеряв опору. Сокджин нависает над темным силуэтом и тяжело сглатывает, когда на него сквозь маску смотрят черные полные молчаливого подчинения глаза. Джин легко раздвигает полы расстегнутой черной рубахи кончиком ножа и ведет им от груди к подбородку демона. Крестьяне испуганно охают, а черные глаза смотрят в его, не отрываясь, и есть в них нечто странное и неясное, нечто, что подчиняется, сопротивляясь. И это так странно, что у Сокджина мурашки бегут по спине, когда он спускает лезвие ниже, касаясь острым краем места ниже ключицы. Квисин немного двигается, прижимаясь кожей к металлу плотнее и Джин шумно сглатывает, чувствуя как тонет в поглощающей его бездне черных глаз.       – Во имя мира и покоя жизни наших душ, – лорд давит на рукоять и по загорелой коже струится первая капля крови, – во имя света и счастья цветов нашей жизни, – медленно ведет порез наискосок через грудь, – я приношу эту кровь в жертву вам, Боги, и прошу защитить людей, возделывающих землю и уважающих ее как главное благо своих жизней, – останавливает лезвие ниже груди, на середине торса. – И позвольте мне, Боги, быть их земным защитником, – Сокджин тем же самым лезвием касается своей ладони и легко разрезает светлую кожу, сдерживая болезненное шипение – это не часть ритуала, но так он покажет людям свое покровительство и готовность идти ради них на жертвы.       — Господин... – шаман за спиной Джина задыхается в восхищенном уважении и тут же поднимает руки вверх. – Возрадуйтесь! Наш новый господин пообещал Богам защищать нас от земных невзгод!       Крестьяне тонут в собственном ликовании. Сокджин смотрит на них, чуть растерянный, совсем еще юный и, возможно, совершенно неготовый к такой ответственности, но внутренне крепится, уверяя себя, что справится.       «Людям нужно не так много для счастья. Нужно лишь понять их нужды», – Джин переводит глаза на все еще сидящего на коленях юношу, чья рана кровоточит, испуская изнутри алые капли, текущие по крепкому загорелому телу подобно воску. Он без стеснения вытирает нож о рукав собственного праздничного ханбока и протягивает квисину руку, предлагая помощь. Тот испуганно глядит на него из-под маски и Сокджин ему мягко улыбается, шепча одними губами: «Не бойся».       Юноша несмело вкладывает свою большую шершавую ладонь в чужую: светлую, нежную и гладкую – и поднимается на ноги. Ликование народа неожиданно перерастает в полный хаос и все полностью забывают о последнем обряде, отдаваясь танцам и другим забавам. Джин неловко улыбается и спускается с квисином со сцены, по пути отдавая нож слуге.       Сокджин оглядывается, ища более спокойное место, его не оказывается, и он решает идти в сад поместья. Джин сжимает чужую кисть как можно крепче, увлекая юношу за собой. Тот безоговорочно слушается, следуя за юным лордом.       Когда набирающее обороты празднество остается далеко позади, а они оказываются за воротами поместья, Джин ведет своего молчаливого спутника в сторону сада, где тихо журчит тонкий ручей, петляющий между худых стеблей теплых ив, которые скрывают их от всего остального мира. Вода поет ночную колыбель с шуршащими листьями, а тонкие лучи лунного света обнимают две темные фигуры, прячущиеся среди гибких стволов.       – Мы пришли, – Сокджин отпускает теплую руку и поворачивается к замершему изваянием юноше. Тот выше него и шире в плечах, а еще более атлетично сложен. – Позволишь увидеть твое лицо? – с интересом вглядывается в маску, рассматривая едва заметные узоры, выведенные серебром по золоту у рта и глаз.       Квисин мешкает, но по итогу касается ленты, удерживающей маску, распускает ее, придерживая хрупкий фарфор, наклоняет голову вперед и выпрямляется. Маска остается на ладони, а юноша смотрит на лорда с высоты своего роста, неловко склоняя голову в почтительном поклоне.       Джин вглядывается в четкий овал лица, широкие скулы и аккуратный нос, ловит беспокойное дрожание чужих ресниц:       – Как твое имя?       – Намджун.       Голос парня оказывается мягким и спокойным, и не скажешь, что совсем недавно он мог вызвать страх своим вскриком ярости.       – Ты можешь посмотреть на меня, Намджун, – Сокджин приподнимает уголки губ в легкой улыбке.       – Господин, я не могу... – отрицательно качает головой, растерявшись, и делает шаг назад.       Джин недовольно фыркает и сокращает расстояние между ними до неприлично ничтожного, цепляет Намджуна за подбородок указательным и большим пальцами, заставляя поднять голову:       – Открой глаза, – хмурится, смотря на напряженное лицо. – Если я теперь господин этих земель, значит они вместе с людьми принадлежат мне, так?       – Так, – несмело шепчет Джун, нервно сглатывая.       – Тогда открой глаза, Намджун, когда твой господин приказывает, – смещает пальцы, надавливая отросшими ногтями на смуглую кожу.       Губы Джуна поджимаются от легкой боли, и он неуверенно поднимает тяжелые веки, смотря юному лорду прямо в глаза со смиренным подчинением. У Сокджина ухает сердце от этого взгляда, и он хищно улыбается, отпуская чужой подбородок и оглаживая тыльной стороной ладони теплую щеку:       – Отныне ты мой.       У Намджуна что-то надрывно трещит в груди от первобытного страха и дикого отчаяния загнанного в угол дикого зверя. Он почти до крови кусает нижнюю губу изнутри и медленно кивает, зная, что не имеет права возражать. Его невысказанное «но» застревает в глотке плотным комом.