Тень служения

      Жестокость не всегда является злом. Злом является одержимость жестокостью. Джим Моррисон

      Сокджин нежится на постели в своих покоях, наслаждаясь ощущением ласковой ткани, обнимающей его кожу. Он смотрит в распахнутую дверь, ведущую на балкон, сквозь полупрозрачный балдахин, который колышется на ветру, и широко зевает, поворачиваясь на бок. Тело приятно ноет от прошедшей ночи, а на губы сама собой просится довольная улыбка.       Дверь тихо распахивается и Джин слышит знакомые уверенные шаги, после чего медленно садится, смотря на пришедшего Намджуна, который держит в руках поднос с завтраком.       – Доброе утро, господин, – он почтительно кланяется, вытянув поднос перед собой, а после ставит еду на небольшой столик, стоящий совсем рядом с диваном.       – Доброе, – Сокджин оглядывает крепкое тело, облаченное в свободную рубаху, и рассматривает перебинтованное черной атласной лентой горло и ключицы; самодовольно хмыкает. – Лекарь уже обработал твои раны?       – Да, господин, – Джун подходит к шкафу, доставая с полки темно-синий шелковый халат, расшитый серебряными нитями, и идет к ложу, замирая сбоку от постели.       Джин отбрасывает ткань покрывала и садится, спуская ступни на пол, встает, поворачиваясь к слуге спиной и поднимает руки. Он чувствует как Намджун облизывает взглядом его наготу и расправляет плечи словно красуясь. Прохладный шелк касается разгоряченной со сна кожи и по спине Сокджина бегут мурашки. Он запахивает халат, завязывая его.       – Ты можешь меня коснуться.       Джун громко сглатывает плотный ком в горле:       – Но, господин...       Джин смотрит на слугу через плечо и улыбается:       – Ты хорошо постарался ночью и смог удовлетворить меня. Ты заслужил награду, – вновь отворачивается, смотря на распахнутый балкон. Его талии касаются теплые ладони, мягко поглаживая, а затем крепкие руки обвивают уставшее тело в уверенном объятии. Сокджин чувствует влажное дыхание на своей шее и откидывает голову назад, упираясь затылком в широкое плечо. – Меня всегда поражает, что если дать тебе свободу, ты нежен, а не жесток.       – Я не хочу причинять боль своему господину, – Намджун трется носом о ткань халата и шумно выдыхает.       – Но я делаю тебе больно, – Джин изворачивает голову, утыкаясь носом во взъерошенный висок.       –Да. И я принимаю эту боль. Если бы я не хотел ее терпеть, я бы убил Вас или сбежал.       Сокджин хмыкает:       – Тогда я убил бы твою семью. И ты это знаешь.       Джун мешкает с ответ:       – Знаю.       – Еще скажи, что любишь меня, – кривит губы в усмешке и вырывается из объятий, поворачиваясь к слуге лицом; привычным жестом ловит чужой подбородок, заглядывая в сосредоточенные темные глаза – такие же блестящие, как и семь лет назад.       – Люблю. Я не могу не любить своего господина, – Намджун сжимает тонкое запястье и едва заметно улыбается. – И люблю не потому, что Вы мой господин, тоже.       Джин хмурится, ведя плечами, и отдергивает руку:       – Не говори глупостей, – разворачивается, идя к диванчику и своему завтраку. – Ты не можешь любить меня, – тянется к тарелке с фруктами.       – Почему же? – Джун тихой тенью следует за Сокджином и встает у него за спиной, укладывая руки на тонкие плечи в мягких поглаживаниях.       – Потому что никто не может полюбить меня, – жует персик и тянется за долькой груши. – Во мне нет никаких хороших черт, кроме спокойствия, а мое наследство настолько ничтожно, что никто не захочет вступить со мной в брак. Отец в добром здравии, слава Богам, и пребудет в нем еще с десяток лет, а мои старшие браться по праву получили все самое лучшее. Кроме вашей захудалой деревушки у меня ничего нет.       – Для любви, а не для брака, разве этого недостаточно? Вы не только спокойны, но и добры к нашей деревне, – пускает пальцы в лоснящиеся черные волосы едва-едва достающие до плеч.       Джин откидывается на спинку диванчика и задирает подбородок вверх, смотря на склонившееся над ним озабоченное лицо. Он тянет руку к теплой щеке, поглаживая ее:       – Я так долго делал тебе больно, что ты стал получать от боли наслаждение. Я так долго извращал тебя, что ты потерял себя, – грустно улыбается. – Я так долго мучал тебя, что сейчас ты путаешь вынужденную привязанность с любовью. Ты не можешь любить меня, Намджун.       Слуга замирает, пораженный такой откровенностью, и хмурится:       – Вы не можете указывать моему сердцу что чувствовать.       Сокджин хмыкает, отстраняясь, и встает. Он обходит разделяющую их преграду, замирая напротив Джуна, и отводит ткань его одежды в сторону, находя край черной ленты, закрепленной иглой:       – Не могу, – вынимает маленький металлический предмет и касается атласной ткани, потянув ее на себя в первом расслабляющем движении. Когда лента ослабевает достаточно, чтобы он смог просунуть под нее пальцы, обнажая небольшой участок кожи, он кривит губы в жестокой улыбке, разглядывая синяки засосов, виднеющиеся сквозь черноту, и явственные царапины, оставленные уже неясно чем: возможно ножом, а может швейной иглой или ножницами. Джин уже точно не помнит что конкретно использовал. – Но я могу приказывать твоему телу. А в нем заключена твоя душа. И сейчас она сходит с ума, – делает шаг вперед, подходя максимально близко, и шепчет прямо в приоткрытый рот.       – Будто я против, – Намджун скользит ладонями по худым бедрам, надавливая на выступающие кости таза, и снова устраивает руки на талии, рассеянно поглаживая ее сквозь ткань халата.       – Сейчас ты не против, – Сокджин наклоняется вперед, утыкаясь носом куда-то в теплую щеку. – Но в самом начале был. Ты говорил о родителях и своей невесте, умолял отпустить тебя к ним, потому что ты им нужен, ведь ты единственный сын в семье. И потому, что ты любишь До Хи. Я сказал, что убью их всех, если ты попытаешься сбежать или еще раз заведешь эту тему. Помнишь? – обвивает широкие плечи подобно змее, прижимаясь ближе, и касается пересохшими губами покрасневшего уха.       Джун шумно сглатывает:       – Помню, – его пальцы гуляют по чужому позвоночнику от низа вверх и обратно, надавливая на выступающие косточки.       – Когда я впервые тебя увидел, тогда, на Празднике поклонения, в маске, я захотел обладать тобой. Так сильно, что был готов убить любого, кто встанет у меня на пути. И сейчас, – ведет языком от мочки к хрящу, влажно лаская, – сейчас я такой же. Лучшее, что мне подарил в наследство отец вместе с этой деревушкой, это ты, – вплетает пальцы в волосы на чужом затылке, ослабляя налобную повязку, и тянет их назад, заставляя слугу отклониться. Джин облизывается и наклоняется к крепкой шее, кусая израненную кожу прямо сквозь ленту. Его слюна мгновенно пропитывает тонкую ткань и окутывает порезы и синяки влажным теплом.       Намджун потерянно стонет, впиваясь в чужую кожу сквозь халат:       – Господин.       – Больно, да? – шепчет, немного отстранившись, чтобы вдохнуть, и кусает снова, впиваясь зубами прямо в адамово яблоко.       Джун задыхается, скребя ногтями по гладкой материи, и задушено хрипит. Но Сокджин не прекращает до тех пор, пока не слышит тихий скулеж неясной мольбы и не чувствует дрожь ослабшего тела. Только тогда он разжимает зубы, выпрямляясь, и разворачивает слугу, заставляя его опереться поясницей о спинку дивана. Джин придерживает Намджуна за бока, давая ему прийти в себя, и внимательно следит за красным от натуги и нехватки воздуха лицом.       – Хочешь сказать, что это приятно? – Сокджин вглядывается в мутные глаза напротив полные темного тумана подчинения и неясного сопротивления подобным выходкам – за столько лет этот взгляд ни капельки не изменился. Несмотря на прекрасную «дрессировку» Джун будто бы подсознательно продолжал сопротивляться, что бы он изрекал о любви, убеждая и себя, и своего господина в ее чистом проявлении.       И именно это Джину и нравится. Сломанная игрушка все равно не стала сломанной до конца. Иначе было бы неинтересно.       – Господин не может сделать мне больно, – Намджун хрипит заплетающимся языком и упирается лбом в холодное плечо. Сокджин придвигается ближе, чтобы на него было удобнее опираться, и тихо шепчет:       – Скажи это своему измученному телу.       Джун молчит, не отвечая, а когда приходит в себя, выпрямляется, отстраняясь. Джин осторожно берет его под локоть и ведет за собой, сажая на диванчик.       – Господин, я не могу, – слуга порывается встать, но его останавливает железная хватка.       – Делить со мной ложе и ванну, ты готов, а позавтракать нет? Не говори ерунды. Сиди, – Сокджин тянется за кусочком персика и подносит его к чужому рту. – Открой.       Намджун мешкает, но слушается, ощущая на языка нежную сладость плода. Он медленно жует, наблюдая за плавными движениями Джина, который тянется за угощением для себя.       – Господин, вы считаете себя жестоким?       Сокджин замирает на полпути, а потом ведет плечами, сбрасывая неясное наваждение, и берет кисть винограда:       – Да. Но только с тобой.       Джун задумчиво кусает губы и тяжело выдыхает:       – Я в этом не уверен. Несмотря на мои шрамы и все причиненные мне Вами увечья, сейчас Вы заботитесь обо мне. Как и семь лет до этого.       Джин отрывает ягоду, забрасывая ее в рот, раскусывает мягкую оболочку, чувствуя как на язык выплескивается сладкий сок, и жует. Косточки на зубах тихо хрустят, а кончик языка вяжет:       – Я жестокий, но не зверь. В обмен на свою боль ты получаешь жизнь в достатке. Впрочем, как и твоя семья. И твоя невеста.       Слуга отрицательно качает головой:       – Она перестала быть моей невестой в тот самый день, когда мы познакомились.       – Нет, – Сокджин придвигается ближе, касаясь своим бедром чужого, и тянет к лицу Намджуна ягоду. – Она перестала ей быть намного позже. Когда ты смирился и полностью отказался от прошлого. Ешь.       Джун переводит растерянный и задумчивый взгляд на виноградинку и осторожно сжимает бледное запястье теплым касанием, позволяя себе обнять прохладные подушечки пальцев Сокджина губами. Он прикрывает глаза, наслаждаясь вкусом чужой ароматной кожи, осевшим на языке мимолетным чувством горечи, и отстраняется.       – Умница, – Джин наклоняется ближе, целуя Намджуна в висок. – После завтрака я тебя награжу за хорошее поведение.       Джун тяжело сглатывает, уже предвкушая эту «награду».       После еды лорд также умывается и приводит свои волосы в порядок, немного освежается, выйдя на балкон, и лишь после возвращается в комнату, заставая слугу за уборкой постели. Сокджин негромко закрывает дверь, ведущую на балкон, чем привлекает внимание Джуна.       – Ты заперся?       Намджун уверенно кивает:       – Как и всегда, господин, – приподнимает уголки губ в неуверенной улыбке.       – Тогда сними одежду. Всю. Кроме ленты, – Джин замирает посередине комнаты. – И иди сюда, – впивается глазами в крепкую фигуру, мысленно касаясь широких плеч холодными руками.       Джун заканчивает с постелью и идет к Сокджину, замирая на расстояниии трех шагов от него. Он касается завязок верхней одежды, аккуратно распуская их, отчего та легко падает на пол, обнажая торс, испещренный тонкими полосочками белых шрамов. Джин оглядывает результаты своей работы, подмечая как причудливо зажившие раны сплетаются в изящную паутину на загорелой коже.       – Теперь штаны.       Намджун беспрекословно подчиняется, снимая штаны, и остается перед своим господином нагим. Его тело прикрывает лишь черная атласная лента, струящаяся по шее и ключицам с грудью.       Сокджин преодолевает разделявшие их шаги и бросает короткий взгляд на едва-едва заживающие синяки и гематомы на сильных бедрах:       – Хорошо, – ползет прохладными касаниями от талии через грудь к плечам и шее, подбородку, обводит пальцами скулы, нос и брови, и снимает со слуги налобную повязку, взъерошивая спутанные пряди отросшей челки. У корней виднеются маленькие точки и полоски белых шрамов, едва заметные и почти неуловимые. – Идем, – отбросив повязку ведет Джуна за собой в сторону зеркала, стоящего рядом со шкафом.       Джин разворачивает Намджуна лицом к отражающей поверхности и встает у него за спиной:       – Посмотри на себя, – оглаживает бедра и талию, ползет руками к черной ленте, находя кончик, и начинает медленно ее распутывать. – Ты изранен. На твоем теле почти нет чистого места, – постепенно обнажает изрезанные ключицы, шею, грудь, плечи, и прикладывает холодные пальцы к свежим синякам и порезам, надавливая на них и слыша в ответ тихое шипение.       – К чему Вы клоните? – Джун краснеет щеками, отводя глаза от собственного отражения. Но Сокджин в очередной раз ловит его за подбородок, заставляя смотреть:       – Ты не можешь любить меня. Ты вынужден любить меня, – осторожно целует заднюю сторону шеи и движется губами дальше, к плечу. – Эта «любовь» облегчает твою боль. Но где-то глубоко внутри ты меня ненавидишь, – последний виток ленты спадает, струясь по телу слуги черной змеей, и оседает блестящими завитками, извивающимися от талии к ногам.       – Господин, я не ненавижу Вас, – Намджун ловит чужую руку и подносит ее к лицу, оставляя на тыльной стороне ладони теплый поцелуй. – Точно не ненавижу.       Джин на мгновение задыхается, а его сердце пропускает удар. Но лишь на мгновение.       – В благодарность за твою преданность, я постараюсь быть с тобой более аккуратным следующие несколько дней, – Сокджин отнимает кисть и мягкими круговыми движениями обводит зарубцевавшиеся шрамы у тазовых косточек и на паху; чувствует как по чужому телу пробегает дрожь.       – Не нужно, господин. Я в порядке, – Джун позволяет себе опереться на лорда и всматривается в свое отражение, подмечая как по его телу гуляют бледные руки.       Джин утыкается носом во взмокший затылок и с наслаждением вдыхает аромат темных волос. У Намджуна от столь интимного жеста по телу бежит горячее тепло, сосредотачивающееся внизу живота.       – Я сам решу что мне делать с тем, что принадлежит мне, – Сокджин прикусывает чужие волосы, немного отклоняясь назад. Одна из его рук ползет выше, касаясь груди, мягко кружит, щекочущими движениями лаская кожу, а затем пальцы находят горошинку соска, сжимая ее и потирая. Джин зарывается носом за покрасневшее ушко и целует влажную от пота кожу:       – Тебе же нравится когда играют с твоей грудью? – ведет языком по ушной раковине, пока вторая рука осторожно оглаживает подрагивающий живот и спускается ниже, царапая короткими ногтями кожу паха сквозь жесткие волоски.       – Мне нравится все, что делает мой господин, – Джун рвано тянет ртом воздух и гнется в пояснице, подставляясь под касания.       – Хм, – дразня, едва ощутимо кусает слугу за шею, а после зацеловывает незаметный след и вчерашние раны и засосы; меняет руки местами и наконец касается чужого возбуждения, крепко сжимая ствол. Намджун издает едва различимый стон. – Мы должны быть тихими, Джун. Ты же это помнишь? – ставит подбородок на широкое плечо и делает первое движение, начиная медленно надрачивать, пока вторая рука ласкает тяжело вздымающуюся грудь и поглаживает солнечное сплетение.       Намджун согласно мычит и хватает ртом воздух, жадно глотая так необходимый кислород.       Сокджин действует медленно, тягуче, мучая возбужденного и доведенного до края слугу бесконечным ожиданием. Он шепчет ему на ухо нежные пошлости и иногда и вовсе прекращает движение руки и лишь давит ногтем большого пальца на уретру, размазывая выступивший предэякулят по головке.       – Господин, господин, – Намджун изредка дергается, толкаясь бедрами в тщетных попытках увеличить скорость ласк, но в такие моменты натыкается лишь на пустоту. – Господин, пожалуйста, – отводит руки назад, вцепляясь в ткань чужого халата, тянет его на себя, отчего тот развязывается, и Джун чувствует как в его задницу упирается чужой пах и твердый член, отчего запрокидывает голову и сдавленно мычит, плотно сжав губы.       Джин ухмыляется, притираясь ближе, опускает обе руки и вновь сжимает возбужденный член слуги, начиная надрачивать. Одна кисть обхватывает ствол плотным кольцом, а вторая играется с красной головкой то щелкая ее ногтем указательного пальца, то потирая ладонью.       – Смотри на себя, – шепчет на ухо и мимолетно целует куда-то в скулу. – Смотри на свое испорченное тело. Смотри как тебе хорошо.       Намджун с трудом сосредотачивает затуманненый взгляд на своем отражении, отмечая как жалко и нуждающиесе он выглядит, отчего по телу бегут неясные мурашки удовольствия:       – Да, господин, – освобождает ткань чужого халата из хватки и устраивает одну руку на своем бедре, изо всех сил давя на постепенно заживающий синяк, отчего мозг пронзает тонкая игла боли, и накрывает адамово яблоко пальцами, сдавливая его и впиваясь ногтями в кожу, вспоминает как Сокджин кусал его утром.       Джин тихо смеется, увеличивая темп, отчего комната наполняется едва слышными хлюпающими звуками – настолько Намджун возбужден.       – Только посмотри на себя. Грязный, изуродованный, раненный и такой прекрасный, – Сокджин медленно толкается бедрами вперед, потираясь пахом и членом о крепкие ягодицы, а когда чужое дыхание прерывается, становясь задушенным хрипом, начинает имитировать толкающиеся движения. – Потрясающий. Извращенный. Красивый, – его губы щекочут хрящик уха, а шепот проникает прямо в сознание, сводя Джуна с ума. – И только мой.       Все внутри взрывается сотнями фейерверков, искры которых обжигают внутренности и разгоняют горячую кровь в каждый уголочек тела. Намджуна трясет от накатывающего оргазма и он с трудом продолжает держать глаза открытыми, чтобы смотреть на свое перекошенное в удовольствии лицо. Его глаза закатываются, когда все его существо пронзает до боли знакомое болезненное блаженство, и он чувствует как дрожит в чужих руках, а его ноги подкашиваются от первобытной эйфории.       Джин не прекращает ласки, растягивая чужое удовольствие на долгие-долгие мгновения, и полностью берет вес Джуна на себя, позволяя тому полностью раствориться в похоти.       – Умничка, – Сокджин довольно улыбается, наблюдая за иссякающим потоком белого семени, следы которого остаются на краю зеркала и полу. – Так много, – восхищенно вздыхает и смотрит за тем, как член Намджуна снова дергается, испуская еще несколько капель. – М-м, какой хороший. Да, Джун?       Слуга хрипит, едва ворочая языком:       – Гос... по... дин, – безмолвно открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба, и силится вдохнуть.       – Я тут, – Джин обвивает талию Намджуна, крепко удерживая его на месте. – Ты можешь расслабиться. Смотри какой ты красивый, – блестящими глазами вглядывается в отражение обмякшего в его руках тела.       Джун наконец вдыхает и, приложив усилия, смотрит в зеркало. Он слабо улыбается и сыто облизывает губы.