Багровая Клятва

На страницах книги были написаны какие-то слова, но Альбер их упорно не понимал. Его жизнь перевернулась с ног на голову, и разум до сих пор отказывался принимать происходящее. Чудеса начались с самого въезда в Шарлин, ведь солдат на городской стене пропустил их абсолютно без вопросов, лишь кинул беглый взгляд на путников, приметил золотую лилию на плаще герцога и тут же отвернулся обратно. Пока они добирались до Малиновой улицы, юноша, забывая о приличиях, вертел головой. По узким улочкам, нескончаемым потокам текли люди, всюду стоял гомон, кто-то торговался, кто-то показывал трюки на самодельных подмостках, выуживая у хорошо одетых вельмож по амрину за кувырок, дети вместе со свиньями то и дело лезли под копыта, нервируя и без того напряженного Ольо. Иногда Альбер поднимал голову и любовался дворцом, видимым из абсолютно любой части города, настолько огромен тот был. Со всех сторон доносился аромат хризантем, выпечки, выловленной из Канти рыбы. За домами горожан вырастали усадьбы с садами и фонтанами, рынок превращался в аллею, а между ними располагались храмы, каждый, в честь своего Святого, только по пути мальчик насчитал семь – Святого Аврелия, Винсента, так любимого Уиллом Иннокентия, Юлиана, а еще Терезы, Жанны и Марии, их длинные треугольные крыши венчали восьмиконечные звезды, а за железными заборчиками спели фрукты. Но настоящий шок ждал Альбера в поместье, еще у ворот поднялись крики, из дома выбегали слуги, в основном, такие же черноглазые, как и сам Драгам, они, крайне взволнованные, наперебой говорили с герцогом на своем, иногда роняя что-то вроде «gardes» или «cannibales», чем знатно пугали и так потерянного юношу, Элиот же ласково улыбался и спокойным тоном отвечал каждому. Когда они вошли в дом, с лестницы спустилась женщина, позже представленная как Селестина, она злобно взглянула на хозяина и собиралась открыть рот, но герцог был быстрее. — Успокойся, все, что ты можешь мне сказать, я услышал только-что во дворе. — Значит, я скажу еще раз. Ваша Светлость, мы вас потеряли! Это же нужно, додуматься, отправиться на край страны совсем в одиночку! Джакопо чуть удар не хватил. А если бы вас убили? — Тогда мой славный род остался бы только на страницах исторических трактатов. Не волнуйся, ведь сейчас я раскрою тебе свою еще более безумную идею. Из коридора выглянул и поклонился старик в ливрее дворецкого, его седые волосы были сплетены в тугую короткую косу. — Помилуйте, господин. – Он обеспокоенно оглядел присутствующих, ненадолго, его взгляд задержался на Альбере. – Когда вы просите не волноваться, мы беспокоимся еще больше. — Только так! Драгам рассмеялся. — Дорогие друзья, я буду вынужден урезать ваше жалованье, ведь за этой суматохой абсолютно все позабыли о гостеприимстве. Селестина фыркнула, но поклонилась. — В доме Саборра, мы всегда рады гостям. — Верно. – Подхватил старик. – Мы браним нашего ragazzo Reghello, но только из искренней любви. — И наконец, в этом доме появился новый ragazzo. – Элиот сделал жест, и Альбер поклонился. — Мое имя Альбер де Линор. Зал заполнила тишина. — Милостивый Создатель. – Прошептал Джакопо. — Создатель сохрани! – Селестина крепко сжала подол платья в руках, явно сдерживая гнев. – Вы… Вы… Уж простите меня, Регелло! Лишайте жалованья, хоть голодом заморите, но я скажу! Мы все отправимся в Ла Руж за вами и будем гнить в каменных стенах до конца дней, ведь вам приспичило привезти в столицу джовани аманте! Драгам вскинул руки. — Какого же ты обо мне мнения, дорогая? Этот юноша здесь, чтобы стать моим демьюзелем. Подготовьте комнату с камелиями, обрадуйте Сесто, я повышаю его до камергера, и накрывайте на стол, я крайне голоден. Да, еще минуту, Альбер – Герцог указал на домочадцев. – Джакопо – управляющий, Селестина – экономка, их, как и других слуг – исключительно уважать и любить. Правила поместья Саборра вообще были странными. Как оказалось, всю прислугу Драгам помнил по именам, они имели право сами обращаться к хозяину, имели собственные, данные отцами имена, а во дворе постоянно кружилась стайка детишек местных горничных. Конечно, существовала иерархия, и пока Селестина отчитывала герцога за обляпанную манжету, ведь её девочкам теперь стирать, те самые прачки опускали глаза и выполняли работу. В первые сутки Альбер обшарил все доступные ему комнаты. Вечером, когда волнение перед предстоящим визитом во дворец мешало уснуть, он бродил по коридорам, разглядывая портреты некогда живших здесь людей: кавалеры в смешных фрезах, дамы с несуразно-высокими прическами, и все как один в алом. Засмотревшись на молодую девушку в свадебном платье, рукава которого были обшиты золотыми узорами лилий, юноша совсем не заметил приоткрывшуюся дверь за спиной. Внезапно, в его руку ткнулось что-то влажное, заставив вскрикнуть и обернуться. Перед ним стояла собака, каких он не видел никогда, высокая, с длинной белой шерстью, коричневыми пятнами на спине и такой же длинной мордой. Она смотрела на него своими большими темными глазами, разинув пасть. — Я совсем забыл вас познакомить. – Из тени вынырнул герцог, приблизившись, он положил руку на мохнатую голову, проведя по ушам. – Это Верити, моя самая лучшая подруга. Она могла бы встретить вас еще у ворот, но сейчас ей трудно передвигаться, как и любой женщине в тяжести. Особенно, на столь поздних сроках крайне нежелательно проявлять излишнюю активность. — Я впервые вижу такую породу. — Северная борзая, этих собак в прошлом веке привезли из-за моря, мой прадед развел, и теперь почти все южные герцогства почитают их, как лучших охотников. Очарование длилось недолго, молодой человек передернул плечами. — Вы следите за мной? — Конечно, вдруг удумаете воровать серебро. Альбер насупился. — Как вы смеете?! Я – лорд… Но Драгам лишь рассмеялся. — Альбер де Линор, полно вам, юноша, я помню. Но мы знакомы всего ничего, мне интересно, чем вы дышите, вот и поглядываю. — П..простите. – Он пристыженно склонил голову. – Ваше поместье очень красиво, и собака, и слуги. Я еще не привычен. — Понимаю. Как вам мои предки? – Элиот кивнул в сторону портретов, продолжая трепать питомицу по голове. – Эта мадам – Кончитта Елена, жена второго герцога Драгамского, судя по хронике, женщина крайне деятельная, между прочим, родила двенадцать детей. — С ума сойти. И сколько из них выжило? — Четверо. Но это неважно, важен сам факт, в наше время, некоторые не способны и одного здорового наследника произвести. Альбер хмыкнул, на душе было как-то неспокойно, он раз за разом прокручивал в голове возможные варианты событий, самые лучшие из них казались несуразицей от чего становилось страшнее. Еще вчера он с восторгом представлял свой первый бал, а уже сегодня заламывал руки от напряжения. Слишком много впечатлений для его провинциального мозга. — Идите спать, завтра тяжелый день. — Да как же? Герцог посмотрел на него с сочувствием, он отнял руку от собаки и тут же положил на его голову, повторяя движения. —Не переживайте, ведь я дал вашему отцу слово, с вами всё будет в порядке. — Но, если нас арестуют? — А как вы думаете, человек, переживший три покушения боится ареста? Я найду выход, поверьте. Фортуна – та еще шлюха, но пока-что, я ей нравлюсь. Альбер открыл и закрыл рот словно рыба, совершенно не зная, что ответить. — Чего смотрите? Впервые слышите такие слова? — Нет, я просто. – Он выпутался из чужой хватки. – Неужто вы веруете в старых богов? Это ересь. — Создатель един, однако его главенство в небесном пантеоне еще не гарантирует отсутствие божков поменьше. Моя мать была язычницей, конечно, до замужества, а марагонцы, хоть и чтут Белую Книгу, все же не лишены суеверий, просят кентавра Лада о плодородии, молят Моргану не забирать близких. — Так вот почему вы не едите конину? — Именно, как можно вкушать плоть божества? — Лецириане пьют кровь Создателя. Элиот фыркнул. — Вино как кровь – метафора, а лошади – самые настоящие Ладовы дети. Но хватит демагогии, Альбе-ер, уже почти двенадцать, если завтра во дворце вы будете считать ворон, то не заметите самого главного. Альбер снова дернулся, герцог сам того не понимая, надавил на главный его страх. Отец всегда величал кардинала не иначе как «Ворон», он предатель, перебежчик, крыса в черных перьях. Именно Дарий Атрадицци, тогдашний генерал, пустил армию д’Уселье в столицу, подавил восставшие полки, обагрил кровью всю Дардерию и продолжил бы это дело, если бы король не вынудил его принять церковный сан. Мальчик слышал разные версии того, почему это произошло, кто-то говорил, что Клаудий и сам устрашился кровожадности Ворона, а потому наперекор ему пощадил графа Жердана и отстранил от армии, кто-то утверждал – из-за принца Грегори, брата королевы, и Альбер не мог винить монарха, дураку ясно, лояльный родич всяко лучше предателя пусть и служившего тебе. И ожидания, к большому сожалению, оправдались. Когда за спиной хлопнула дверь, а на кресло по правую руку короля сел высокий мужчина, по спине пробежал холодок. Кардинал действительно напоминал свое гербовое животное: черные волосы и глаза, крючковатый нос, отвратительная козлиная бородка, темная сутана с вкраплениями фиолетового, на груди сияет огромная восьмиконечная звезда, повязанная голубой лентой, единственный свет в образе непроглядной тьмы. Он буравил Альбера взглядом от которого хотелось съежиться до размеров воробья, вспорхнуть и юркнуть в щель, быстрее чем острые когти вонзятся в глотку. Все вокруг давило, маршал со своим серым нечитаемым взглядом, королева, холодная как зимняя ночь, еще и придурок д’Эпине, вот уж кого он точно запомнит. «Вашим… кхм, демьюзелем.» А кем еще, лакеем? Падальщик над ним смеется, а этот белобрысый и рад поддакивать. Ни одна живая душа (возможно, кроме герцога) в этом помещении не воспринимает его всерьез, все они наглые чумные крысы, готовые растерзать по первому приказу главаря. Эдмон де Линор предатель? Да вы сами-то чем лучше?! Свергнуть Рожвельда, на глазах у тысяч людей казнить всю его семью… Спасибо Святым, все закончилось, и даже в их пользу, король оказался тряпкой, идущим на поводу жены. Они вышли из дворца к полудню, солнце нещадно пекло, и даже новая шляпа не спасала. Альбер сморщился, пытаясь поймать ветер лицом. — Как же хорош осенний Шарлин! Вельможи только приехали из своих летних резиденций и еще не вернули рабочий настрой, Его Величество пускает пузыри, а его милую женушку так кстати раздобрили целебные воды. Элиот довольно щурился, будто и не было этого часа унижения, а ведь там, в зале, его рука то и дело до дрожи сжимала шпагу. Герцог продолжал. — Радуйтесь, Альбер, вы теперь свободный человек, обремененный лишь моей скромной персоной. Альбер же скрипел зубами. — Они облили меня ушатом помоев. — Строго говоря, не вас, а графа Жердана, но я могу понять, вина отца мрачной тенью падает на его сыновей. Он сделал странный акцент на последнем слове, и больше ничего не сказал, явно не ожидая ответа, но гнев все еще кипятил кровь. — Это просто..! Красивая рука в тонкой белой перчатке прервала его так и не начавшуюся тираду. — Следите за языком и манерами, все, что вас не устраивает, а как я вижу, многое, вы выскажете дома. В самом деле, не хотите же вы, только избежав капкана наткнуться на пулю? — Нет. Альбер опустил голову и испод шляпы оглядывал сад, низенькие квадратные кустики росли вдоль дороги, за ними распускались розы и гортензии всех оттенков синего, каменные женщины с обнаженной грудью подпирали мраморные колонны, а смешные яйцеголовые карлики превращались в скамейки. Где-то неподалеку журчал фонтан и кричала какая-то птица. Лошади медленно плелись по брусчатке, огибая одну из веранд, укрытых плющом. Взгляд столкнулся с другим, более нежным, васильковые глаза растерянно оглядывали его с ног до головы. Альбер вскинулся и прямо посмотрел на девушку, невесомая, как облачко, она робко сжимала ограду, почти всем телом скрываясь за непроглядной зленой листвой. В горле пересохло, а злоба мигом выветрилась из головы, он хотел подойти поближе, окликнуть милую незнакомку, но поводья дернули, и Ольо ускорил шаг. — Потерпите, пока что на нее нельзя смотреть. — Но почему? – Облизнув губы, он зашептал. — Потому, мой дорогой любвеобильный юноша, что перед вами только что раскрылась принцесса Мадлен, до того тихо преследующая нас в тени деревьев. Вы ей понравились. — Нет же. – Щеки горели, а горло сдавило что-то до сегодняшнего дня незнакомое. — Какая досада, девочка еще не выведена в свет, а уже шастает за господами, но ничего, сегодня у меня хорошее настроение, так что обещаю, мы попадем на именины, и я выпрошу у королевы танец для вас. — Вы слишком добры. Я, право, этого совсем не стою… — Почему нет? Не знаю, что говорили вам дома, но по здешним меркам вы очень красивы. Через год, может два, я намерен сделать вас первым кавалером Шарлина. С каждым словом, Альбер все больше заливался краской, он уже не думал о мрачном кардинале, перед глазами плыли лодочки пышных юбок, в ушах звенели трели ласковых голосов, какие он слышал, еще будучи совсем ребенком от подруг матушки. Дома женщин не было, сестер и крестьянок он всегда пропусках мимо глаз, они другие, Жизель и Лорель родные, их нужно любить трепетно, по-отечески, а черные девки, ну, они и есть черные, даже самая яркая деревенская красавица не стоит и бантика с платья истиной леди. Весь оставшийся день Альбер витал в облаках, Драгам наказал читать «Постановление о службе молодых людей по слову Юлианову», но мальчик не видел букв, он раз за разом перечитывал отрывок, начинал: «Пред Создателем и всеми Святыми клянусь…» и тут же снова утопал в размышлениях. Больше всего он думал о принцессе и герцоге. Если с девушкой все было понятно, она красива, как блеск росы по утру, и пусть показала лишь часть своего лица, то Элиот до сих пор вызывал вопросы, Альбер просто не знал как к нему относиться, на место шпилек и откровенного издевательства приходили лестные слова, надежды на будущее. Только подпустив поближе, Драгам тут же отталкивал, позволяя обижаться, это раздражало. Дверь скрипнула, по полу зацокали когти Верити, а за ней показался хозяин. — Учите? Похвально, но нам придется отвлечься, дело важное, и боюсь, если я не сделаю его сейчас, то дотяну до присяги. — Я весь внимание. – Альбер с благодарностью отложил книгу в сторону. Герцог сел в кресло напротив, нервно прокручивая кольца. — Sesto! Portate le te. Слуга тут же вышел из своего закутка, поклонился и скрылся в коридоре. — Он хорошо выполняет свою работу? — Да, только почти не говорит на деране. — Для этого я и приставил его к вам, мальчик совсем недавно прибыл в столицу, его отец служил еще моему. — Вы хотели поговорить о чем-то важном… — И правда. – Элиот поморщился. – Присяга – клятва на крови, завтра с вас снимут мерки для костюма и одежды на выход. Вам по душе алый, кармин или багровый? — Если честно, я понятия не имею, чем они отличаются. — Тогда я сам выберу, дальше, шпагу вы возьмете мою, с этим позором на праздник я вас не пущу, и, прошу вас, потренируйтесь вставать с грязной рукой так, чтобы не заляпать чулки, если напортачите, придется ждать еще год, а у нас нет такой роскоши. Альбер хотел возмутиться, но Элиот снова вскинул руку. — И последнее, я не смогу носить перчатки. Весь проклятый мир увидит мое уродство, а вам придется еще и облобызать его. – Перстни полетели на стол, за ними красивые белые перчатки. Руки герцога покрывали шрамы, вернее, два больших, кожа покраснела и сморщилась, кое-где тонкие светлые полосы обнимали пальцы, а между левым большим и указательным странно срослась перепонка. Подавив вздох, Альбер приблизил голову, отец всегда учил не бояться увечий, это доля любого мужчины, но что бы такие… — Если позволите, где?.. — Моя семья погибла в пожаре, я приехал слишком поздно и бросился внутрь. Этими руками я поднимал горящие балки, под которыми застряла моя Натаниель. – Его взгляд уставился куда-то в пустоту. – Она была беременна, и то, что начало пламя, окончили роды. Отец, мать, сестра, ее муж, почти две дюжины слуг, Моргана забрала всех, кроме меня, и этот ужас навсегда останется здесь. – Он поднял кисть. – Сколько бы золота я не надел, под ним все равно прячется смерть. — Я не боюсь их. – Альбер почувствовал, что так нужно и сжал ладони Элиота в своих. — Только давайте без жалости. — И в мыслях не было. – Он сильнее сжал чужие пальцы. – Вы мерзавец, но я уважаю ваше горе, и после того, как официально стану демьюзелем, призову к ответу каждого, кто посмеет обвинить вас в уродстве. — Что ж, спасибо. – Он расцепил руки и встал. – Наконец, я могу ходить дома без этих отвратных кусков ткани, а за то, что вы назвали меня мерзавцем, хоть и правдиво – оставляю Верити на ваше попечение, милейшая сука не желает отвязываться от меня не под каким предлогом, потренируйтесь говорить ей ласковые слова, потом повторите то же самое принцессе. — Что вы себе.!? На выходе Элиот чуть не столкнул Сесто, вцепившегося в поднос так, будто тот сделан из хрусталя. — Regello! Te? — Una tazza col tere, toro I’arta iffino. Парень кивнул и прошел в комнату. Когда от герцога не осталось и следа, Альбер спросил. — Что он сказал? — Чашка принести вам, чашка в кабинет Регелло. Это чай, синьор.

***

Алыми всполохами сиял закат, Альбер вглядывался в него до рези в глазах, но никак не мог отвернуться, казалось, что-то там неумолимо зовет его за собой, там, у самого огненного диска его кто-то ждет. Плотный мундир сжимал плечи, кираса давила на грудь, а руки под перчатками взмокли, однако ноги отказывались двигаться, он сросся с землей, терновник обхватил голени, раня даже сквозь кожу сапог. Мир гудел. Это конец света? Вот-вот почва под ним разверзнется, камни сдвинутся, утягивая в свое нутро, ветер подхватит ураганом, захлопнув природную ловушку. Нет ничего кроме солнца, оно, огромное, горячее заполняет собой все пространство. Его ждут. Там, в закате нет страха, нет боли, он просто растворится в прекрасной грезе Создателя, наполнит умирающую землю своим светом, его кровь станет водой, плоть – удобрением. Наконец, Альбер разглядел человека, увенчанный горящим нимбом, он шел в пустоте, его лицо – золото, его голос – смех. Он пел утренним соловьем, выдыхал трелью маленьких колокольчиков, он – само мироздание, сердце этого умирающего края. Теплая, нет, горячая ладонь прошлась по лицу, указательный палец обвел щеку, большой – губы, кожа покрывалась волдырями, плавилась, стекая по шее как воск, Альбер взвыл в агонии, но все так же не мог оторвать взгляд от чудесного существа, под его руками умирать не страшно, только бы дотянуться, воплотиться его сиянием, стать лучиком в его огненной короне. Волосы сжали с неведомой силой, заставляя голову провернуться до хруста. За спиной тьма уже вступила в свои права. На другой стороне, одиноким стражником стоит замок, его башни тянутся ввысь, теряясь в сумраке вечной пустоты, мрачная гробница, уготованная для него и для Солнца, одна судьба, одна дорога. Из пустой бойницы вылетел ворон, поднялся ввысь и свист заложил уши, в одно мгновение на Альбера обрушился шторм, неистовые волны поднялись из недр тьмы, накрывая с головой, металл утягивал на дно, спасения не было, легкие заковали в цепи, это конец. Темнота. Темнота. Темнота. Альбер заметался по постели, пытаясь глотнуть хоть немного воздуха, большой черный клубок задвигался вместе с ним, неспешно поднимаясь с теплого места. Верити, паршивая сука, улеглась на него всем своим весом вместе со щенками в чреве. Отдышавшись, Альбер несильно пихнул собаку, та лишь перевернулась и снова устроила морду на груди. — Иди к хозяину! - Никакой реакции. – Сначала Удача, теперь ты. Я вам всем медом намазан? Альбер лежал, испытывая дежавю, однако в тот раз сон был куда приятнее, там был Лайонел… Хотелось спать, но чувство, что видение может повториться, мешало закрыть глаза, он желал вновь увидеть этого загадочного человека-Солнце, но боялся вновь утонуть во мраке. Что все это значит? Свободной рукой Альбер нашел и сжал стеллу, упавшую за плечо, вернул на место, над сердцем, прошептав. - Создатель, убереги от греха, даруй успокоение душе блудной сына твоего. – И еще тише прибавил. – Помоги мне, Создатель.