Красота в глазах смотрящего

— Кардиогенный шок, — хмурый Сюэ Чжэнъюн отвел от лица и бросил на стол выписку Чу Ваньнина из больницы, серьезно глядя на друга. — Ты не добрался даже до возраста Христа, а уже попытался кони двинуть, ты понимаешь, что по грани прошел, Юйхен? — Трудно остаться непросвещенным, когда все вокруг стремятся донести свежую мысль, — закатил глаза упомянутый и скривился. Уложенный в чистую постель гостевой комнаты в доме семьи Сюэ, Чу Ваньнин страдал. В больнице ему пришлось пробыть чуть меньше двух недель, но он вспомнил, за что всегда их ненавидел — как и любой нормальный человек, наверное. За обострение синдрома самозванца. Просыпаясь каждое утро и глядя на соседей по палате, некоторые из которых выглядели так, словно их взгляд никогда не прояснится, Чу Ваньнин не понимал, за какие заслуги ему полагается место в кардиоблоке. Он был словно симулянт, за громкие слова занявший кровать, которая могла достаться кому-то действительно нуждающемуся в помощи врачей. А досталась ему — тоже пострадавшему, но как-то до смешного несерьезно на фоне окружающих его людей. Тот факт, что откачать его едва успели, многое говорил знающим людям — в конце концов, прихватило его уже на каталке скорой помощи, а будь он где-нибудь еще, дома или в транспорте — в больницу он приехал бы уже трупом, даже при условии, что личного водителя Сюэ Чжэнъюн так и не отозвал, наказав во всем слушаться дорогого друга и возить драгоценный зад по первому требованию, а лучше без требования вовсе — несолидно деловому человеку передвигаться на общественном транспорте, включая такси. Так что в больницу Чу Ваньнина доставили уже с капельницами и первыми лекарствами, но спасали, конечно, уже совсем не в скорой — некоторые вещи позволяет реализовать только время. Так и его медикаментозная терапия строилась на подтвержденном факте, что острая фаза осталась позади, и теперь следует неторопливо продолжить прокладывать путь к улучшению. И бросить курить, если не хочет повторного приступа по собственной глупости. Кофе и бессонницу в качестве привычек отвергнуть тоже: «Вы же понимаете, господин Чу, чудес не бывает. Там, где тонко — там и рвется». Врач смотрел терпеливо и был рядом, явно простимулированный на чудеса пожертвованием больнице от щедрого Сюэ Чжэнъюна. Глядя на то, как регулярно, но не фанатично, прочие врачи проверяют своих пациентов, Чу Ваньнин мечтал о том, чтобы Сюэ Чжэнъюн разорился и прекратил вкладываться в человека, который и сам не жаловался на благосостояние — потому что не умел его тратить в принципе, сиротской душой продолжая зажимать в кулаке всякие попавшие в него деньги. После шумихи в прессе и на телевидении, вероятности, что медики не узнают его горделивую физиономию, не существовало как таковой. Чу Ваньнин ждал, когда слухи разойдутся и в святая святых начнут рваться ненормальные, жадные до сенсации и выкупающие эксклюзивные фото человека, прикованного слабостью к специализированной кровати. Однако медики, оказалось, стоически относились к его личности — разве что по праву «человека в своем уме», отношение к нему было чуть лучше, чем к безликим телам соседей, некоторые из которых даже слюни пускать были не в силах — просто потому что он мог ясно смотреть, внятно говорить, чего хочет, и не выделывался, как любят выделываться всякие, кто поднялся по социальной лестнице чуть выше одной ступеньки. Ну и, как по секрету поделилась с ним медсестра, день через три работающая в их зале — нормальных людей в их филиале дурдома бывало маловато. Они банально успели забыть, как выглядят приличные мужчины во цвете лет, и всем коллективом утешали воспаленные замыленные глаза его образом — расплывающиеся в отеках и ожирении тела вокруг действительно выглядели однообразно. — Но им и не тридцать два, — говорила девушка, устало улыбаясь, и отправлялась ворочать очередную неподвижную фигуру, втрое большую, чем она сама. С ним разговаривали приходящие специалисты, видимо надеясь подлатать его пострадавшую психику, но Чу Ваньнин пока не был готов — царившая на горизонте неопределенность судьбы Ши Мэя заставила его закрыться, как устрицу в раковине. Думать ни о чем услышанном и осмысленном он тоже не хотел — впервые за полгода штиль в его голове был настолько абсолютен и безболезнен, что он им искренне наслаждался. Спустя пару недель плотина дрогнула — о больнице разнюхала первая крыса с фотоаппаратом, и по тревожному звонку главы отделения Сюэ Чжэнъюн организовал выписку — с отбытием через выход для персонала, с нырком в открытую дверь автомобиля с Мо Жанем за рулем, чтобы не вовлекать водителя и не светить рабочую машину, примагничивающую взгляд тщательно организованным лоском с явно не дешевыми поездками на мойку. В доме Сюэ Чу Ваньнин оказался заключен в комнату, которую друг выделял ему всегда, еще с той поры как Мэн-Мэн появился на свет и Юйхен оказался самым любимым крестным, отпустить которого без истерики у малявки не получалось вообще. Светлая, с большими окнами и летящими светлыми занавесками, выбираемыми мадам Ван лично, комната могла бы быть идеальным местом для фотосъемок. Однако Чу Ваньнин в ней вечно оказывался в острой фазе депрессивного эпизода, а теперь и вовсе прикованным к кровати — запрет на самостоятельное хождение туда-сюда был одним из самых главных. Только под присмотром, только с поддержкой — Чу Ваньнину пришлось принять пафосную трость, которую Сюэ Чжэнъюн назвал статусной, но Юйхен не обманывался — ее вид намекал на индивидуальный заказ, а значит и на тройную оплату. Трость была удобная. Вечерами, раньше, чем когда-либо, Мо Жань возвращался с работы, передавал пожелания коллег выздоравливать, отчитывался о том, что делалось за день, спрашивал совета как продолжать начатую учителем партию. О Ши Минцзине они не говорили, но Чу Ваньнин поделился тем, что раскопал — мешавшаяся газетенка принадлежала Ши Мэю, через вторые, а то и третьи руки управлялась. Но без него, как вдохновителя, доставлять столько проблем не должна была — в конце концов, предоставлять материалы и направлять сотрудников без него было некому. Теперь был выходной. Мо Жань, просидевший с учителем чуть ли не до полуночи, успел получить подзатыльник от мадам Ван и теперь отбывал повинную на кухне — женщина наслаждалась правом эксплуатировать чужой талант в готовке. Сюэ Чжэнъюн вынес с кухни чай, прихватил лекарства Чу Ваньнина, чтобы саботировать побег племянника и сбежать с глаз жены самому, а усевшись в кресло у постели завел очередной разговор о том, что Чу Ваньнин не бережется, а ему всего тридцать два. Хотелось спать и Юйхен искренне собрался так и сделать — очень уж скучно бубнил друг, и очень уж привычно. — Так значит, ты девственник, — сказал вдруг Сюэ Чжэнъюн, и сонную дымку с глаз Чу Ваньнина как рукой сняло. — Ты правду хочешь знать, или это такая прелюдия, чтобы сообщить мне, что я ненормальный, и что как только совесть позволит — ты меня на пороге видеть больше не желаешь? — помолчав и плюнув на желание уклониться от разговора, который уже начался, отшутиться, Чу Ваньнин выбрал болезненный, но прямолинейный стиль, желая поскорее расставиться точки над «i». Сюэ Чжэнъюн поерзал в кресле — явно готовился и много думал об этом разговоре, а теперь пытался припомнить, что планировал при таком ходе диалога, но в конце концов плюнул на реверансы. — Правду хочу знать, и чтобы ты не сомневался, что лучшими друзьями мы в любом случае останемся — Мэй Ханьсюэ, что один, что второй, тоже по этой части. Младшенький правда бросается в койку со всеми, кто не откажет, зато старший строго по мальчикам. Они иногда так на Мэн`эра смотрят, что я опасаюсь внуков не дождаться. Моя дорогая иногда тоже посмотрит, как они вокруг него павлинятся, руками всплеснет — и молчит. Так что за нас можешь не волноваться — у тебя есть своя голова на плечах, и раз ты не смог переступить через себя даже ради… ну, ради какого-нибудь инстинкта размножения и продолжения рода — значит, правда не смог. Вываленные нервно откровения заставили Чу Ваньнина смягчиться — Сюэ Чжэнъюн не хотел терять друга, но любопытство явно оказалось сильнее. — Я, честно говоря, не сильно-то и пытался, — решил сразу раскаяться во грехе Чу Ваньнин. — Но сначала это было, знаешь… Ну вот что я, нищий сирота без имени и образования, мог дать любой девушке? Плохой характер, жадность приютского и красивые глаза? Так таких вокруг и без меня всегда хватало. А потом начались вроде как послабления вокруг, и я… Я понял, что когда могу смотреть вокруг, то смотрю и не на девушек вовсе. Мы к тому времени уже выпуститься успели, — Чу Ваньнин нервно рассмеялся, — так что запретных чувств к одногруппникам у меня не было — у меня и сил тогда не было ни на что такое. Это только вы с мадам умудрились прямо там же заняться пестиками и тычинками. — Но девственник, Чу Ваньнин, — Сюэ Чжэнъюн нервно провел ладонью по волосам. — Тебе тридцать два, и ты решил не просто помереть — ты девственником решил это сделать. Кто как, а я читал теории, что такая комбинация — верная дорога к Раю. Ты собрался в Рай? — еще более нервно рассмеявшись, Сюэ Чжэнъюн принялся крутить суставы на пальцах. — Еще есть теория, что тридцатилетний девственник должен мысли окружающих слышать, — фыркнул Чу Ваньнин, и принялся ерзать на кровати, чтобы забить подушки под спину и сесть, а не гнуть шею, чтобы видеть собеседника. — Либо пара принудительных минетов и дрочка с незнакомцем все-таки считается за полноценный секс, либо волшебство невинности не работает. — Принудительных? — зацепился за главное слово Сюэ Чжэнъюн, и Ваньнин потер шею, ощущая предательский румянец, ползущий с нее на уши и щеки. — Сейчас, если знать, где искать, можно зайти в пару мест, и обменявшись справками от венеролога и поболтав немного, можно сразу попробовать… Что-нибудь. Актив из меня никакой, так что я попросил, ну, чтобы понять, точно ли я такой, что-нибудь сделать. Оказалось, такой, но поскольку без давления я ухитряюсь воротить нос, даже если уже все делается и трусы на стуле висят… В общем, разрешение меня давить у них было, но с заткнутым носом и глоткой протестовать уже немного поздно — вдохнуть бы суметь. Я чуть не захлебнулся. Удовольствия в том, что тебе додрачивают, когда тебя блевать тянет, не получилось. Сюэ Чжэнъюн поежился и твердо подумал, что, если любой из поганцев по фамилии Мэй попробует что-нибудь такое по отношению к его сыну — сидеть на задницах они смогут еще очень нескоро. Главное, конечно, обнаружить проблему до того, как она станет трагедией — к сыну тридцатилетнему девственнику Сюэ Чжэнъюн был готов еще меньше, чем к усыновлению внуков или поиску суррогатной матери. — Потом я подумал, что мне для нормального опыта просто нужен постоянный партнер и уже с ним этот вопрос думать… Ну и что из его поиска вышло, ты уже в курсе — мизофобия у меня началась после одного такого, вроде на лицо нормальный был, но потом он как был с улицы поел, потом ко мне полез, и у него руки так воняли всем на свете… Я думал, меня вывернет, и за ним попался следующий, как по кальке снятый. Я думал, до конца жизни мыться антисептиком буду, — Чу Ваньнин передернулся всем телом, и зашипел, схватившись за шею. Горло, без малого не раздавленное Ши Мэем, теперь доставляло проблем — начать с того, что следы удушения не торопились сходить, и заканчивая тем, что поврежденные ткани болели. Голос тоже не торопился восстанавливаться к прежнему звучанию, и для Чу Ваньнина, молчащего большую часть жизни, это оказалось чуть ли не главным ударом. — В общем, отношений у тебя в жизни не получилось. И тебе тридцать два, — заключил Сюэ Чжэнъюн, откинувшись на спинку кресла с чувством какой-то моральной усталости. Заметивший это Чу Ваньнин не мог не посочувствовать ему — пока Чу Ваньнин облегчал душу впервые в жизни, осторожно раскрывая свою постыдную суть, Сюэ Чжэнъюн оказывался в окружении проблемных людей, которых разговор у психиатра мог подвести под дурку, если специалист попадется идейный, а мог под тюрьму, если специалист попадется еще и фанатичный. В их стране толерантность иногда имела такие последствия, что страшно было жить. — Я даже не влюблялся никогда, — решил добить последним грехом Чу Ваньнин, и сам услышал, как горько это прозвучало. И тут же подумал, что вообще-то это немного вранье — Мо Жаня он все-таки… Но действительно ли он полюбил его, или просто мечтал о своем идеале без привязки к личности? Но он и характер Мо Вэйюя считал вполне… — Мой племянник на тебя ладонь стер, — сказал Сюэ Чжэнъюн так негромко, закинув голову на подголовник и глядя в потолок, что Чу Ваньнин сначала не понял, что он сказал, а потом подумал, что ослышался. — Что? — пролепетал Чу Ваньнин растерянно. Но тот продолжил: — Что? Еще в старшей школе, между прочим, и слова, что ты член семьи, ему по боку были. Я тогда еще морально не был так готов, выпорол его за такие заявки — совсем не пацаненок, чтобы шутить, что женится на добром дяде Ваньнине. Собственно, после этого Мо Жань и начал со страшной силой расти морально и отдаляться. Мы с моей дорогой все лбы расшибли об его упрямство. Она глаза проплакала, а потом самого меня отходила разок полотенцем. Сказала, что я испортил ее племянника, а тот и так сирота дважды — приемыш, который опять осиротел, все детство боялся, что мы от него откажемся, и тут я такое устроил. В общем, стыдно мне стало, Мо Жань все-таки сам по себе человек, а не болванка с программой в голове. Чу Ваньнин наклонил голову, как смог, и снова откинулся на подушки, переживая очередное потрясение. Такие подробности истории мальчика он не знал — тот был старше Мэн`эра, учиться пришел как раз когда Чу Ваньнин начал подумывать с преподаванием завязывать и податься куда-нибудь, но ему и в голову не могло прийти, что пацан не просто усыновлен родственниками, а изначально кровно чужд семье Сюэ. — Мэн`эр тоже не в курсе, и я не знаю, стоит ли его просвещать — придется заодно поднимать тему того, что и я ему самому генетически не отец, — продолжил Сюэ Чжэнъюн, не отвлекаясь от рассматривания потолка, и не увидев, как Чу Ваньнин вытаращился на него еще отчаяннее. — Баш на баш — у тебя свои секреты, которые вслух не произнесешь, у нас — свои, и это честно. Теперь ты мой психотерапевт, я твоим уже побыл, твоя очередь слушать откровения, от которых ум за разум заходит, — злорадно усмехнулся друг, бросив взгляд и все-таки увидев его обалдевшее лицо. Вот так Чу Ваньнин и узнал, что пестиками и тычинками в пору учебы занимались вовсе не Сюэ Чжэнъюн и мадам Ван, а мадам Ван и Цзян Си. — И ты после такого еще на работу его нанял? — не смог не посмотреть Ваньнин на друга с осуждением, и тот пожал плечами. — Не я, а Мо Жань, и как юрист Цзян Си хоть и павлин, но действительно специалист, и я не могу не благодарить его за сына — я, как-то так получилось, бесплоден. Мо Жаня брат усыновил по той же причине, поэтому мы не знали, пока он к нам со всеми документами не перебрался. Узел чужих семейных тайн затянулся на горле у Чу Ваньнина — аж голова закружилась. Сюэ Чжэнъюн свою красавицу-жену любил все время учебы, и свадьбе «по залету» никто не удивился — насмешники пустили шпильку, что случился этот порвавшийся презерватив на первом же разе, но молодой Сюэ Чжэнъюн за свою семью готов был порвать любого, и от беременности был в таком восторге, нося девушку на руках, что сомнений в личности отца не было ни у кого. Никому даже в голову не пришло сомневаться, по правде говоря, и до двадцатилетия секрету было всего ничего. Цзян Си как юристу женитьбы пошла бы на пользу, но что-то он вопреки всему, что было между ним и мадам, так и не женился в итоге. Чу Ваньнин подумал бы, что с женщинами у них одна трудность, однако Цзян Си оказывается все-таки не испытывал с ними трудностей — просто когда-то он предпочел карьеру семье и до сих пор ничего не изменилось. Если бы не правда о том, что Цзян Си мог бы иметь замечательного сына, не будь он таким карьеристом, Чу Ваньнин никогда не вздумал бы осуждать специалиста за его профессионализм. Теперь — не получалось, потому что Сюэ Мэн был чудесным мальчишкой. «Цзян Си — мудила», — брезгливо подумал Чу Ваньнин, и предпочел вернуться к совсем уже расслабленной болтовне друга, с улыбкой слушая, как тот хвастается успехами сына — настолько родного, насколько вообще может быть родным маленький человечек, появившийся на свет в столь любящем союзе, что его не тревожили даже зарытые в фундамент скелеты. Они проболтали почти до обеда; Сюэ Чжэнъюн получил от поднявшейся к ним жены укоризненный хлопок ладонью по пояснице, когда пошутил про собрание джентльменов с виски и сигарами, а Мо Жань задумчиво смотрел на собранный поднос с обедом для Чу Ваньнина и молчал. Глядя на него теперь, Чу Ваньнин не мог не гадать, почему не задавался вопросом о разнице внешностей раньше — наверное, списывал все на кровь жены старшего брата Сюэ Чжэнъюна, играющей в Мо Жане по стороне матери сильнее, чем по стороне отца, но невозможно было такое, чтобы ребенок не унаследовал от отца совсем ничего — и теперь Чу Ваньнин знал правду. А еще у него в голове крутилась и отказывалась уходить мысль, что Мо Жань был в него влю… Но это было в старшей школе. А потом на учебе определенно были щенячьи взгляды на Ши Мэя — интересно, там-то что пошло нет так? И женился Мо Жань, пусть и ненадолго, а все равно на Сун Цютун — впрочем, если после свадьбы обнаружилось, что супруг украдкой вздыхает вовсе не по ее длинным ногам, скоропалительность развода тоже понятна. Но Чу Ваньнин был уверен, что это должен был быть Ши Мэй… Мужчина с трудом сел, не став отказываться от оказываемой помощи, и прикрыв глаза, чтобы не слепило выглянувшим из-за облаков солнцем, выпил первую ложку бульона, пока севший в освободившееся кресло Мо Жань украдкой следил за тем, как он ест. — Вкусно, учитель? — не без надежды заерзал заинтересованный Мо Жань, когда Чу Ваньнин почти прикончил порцию и осторожно подался вперед, чтобы поставить одну тарелку и взять в ладонь другую. — Вкусно, — не смог не улыбнуться щенячьему выражению чужих глаз Юйхен, и замер, поймав свою мысль. Щенячьи глаза — и рядом с кем? С ним? Секреты Мо Жаня оказались занимательными, но не кончились. И кошачья натура Чу Ваньнина не могла не ощутить потребность и дальше совать в них свой любопытный нос, чтобы вызнать все наверняка.