Красота в глазах смотрящего

Чу Ваньнин не собирался ждать чудес: откровения Сюэ Чжэнъюна ничего не меняли для него. Они были лучшими друзьями и его семьей, потому что другой у него не имелось. Принять это оказалось совсем легко после всего пережитого, тем более что Сюэ Чжэнъюн пообещал натравить на него жену, если он опять попытается разорвать дистанцию, отмазываясь благодарностями. Госпожа Ван, тихая и спокойная большую часть времени, была едва ли не страшнее мужа по своей сути, если что-то вдруг оказывалось ей не по душе. Лебединая шея, гордая осанка — казалось, она холодила всей своей сутью, и разок попав под ее полный разочарования взгляд, Чу Ваньнин с содроганием представлял себе перспективу увидеть его обращенным на него снова. С женой Сюэ Чжэнъюн переговорил, кажется, тем же вечером — она пришла к нему после ужина, выставив Мо Жаня за дверь вместе с посудой, села в кресло, используемое всеми визитерами, и стоило ей положить руки на подлокотники, словно под ней был трон, Чу Ваньнин сразу все понял и прикрыл глаза. — Юйхен, — мягкий голос пролился на разум бальзамом. — Останься с нами. Насовсем. У меня сердце болит, когда я представляю себе, как ты в одиночестве сидишь дома, без присмотра и заботы. Прошу тебя. Никаких подруг и попыток найти тебе жену, клянусь своим добрым именем. Ты — часть нашей семьи; за столько лет мы привыкли, что ты рядом, учишься с нами, учишь наших мальчиков, возишься с ними. То, что ты предпочитаешь мужчин — не порок. Умоляю, Юйхен: ничто не изменилось от того, что мы все узнали. В конце концов, нам следовало быть внимательнее к твоим чувствам и не ставить тебя в неловкое положение. После того, как получилось из-за меня у Мо Жаня, я вижу ошибочность своего упрямства более отчетливо. Госпожа Ван всегда была прекрасным фениксом; горести юности стерлись годами заботы супруга, племянника и сына, и пусть теперь Чу Ваньнин знал, что брак четы Сюэ случился не только из-за горячей любви, а рождения второго ребенка и ждать не следовало — он все равно не мог не признать, что забота госпожи определенно компенсировала безумную любовь к ней Сюэ Чжэнъюна и волнение от ее общества Чу Ваньнина. Она была немного старшего него и даже собственного мужа, но по-прежнему никто не посмел бы сказать, что ей больше двадцати пяти, если не желал быть спущен с лестницы рьяными защитниками ее доброго имени. Сюэ Мэн был похож на нее до боли, но Чу Ваньнин не мог припомнить хоть одного раза, чтобы об этом упомянули — Сюэ Чжэнъюн так многословно и горячо сообщал всем, что сын — его копия, что даже неловко было понимать, что это было враньем. Он не хотел быть обузой, и он любил свою свободу — в конце концов, столько лет в одиночестве делали свое дело, обратившись в подобие привычки. Ему тяжело было представить завтраки за одним столом с крестником и учеником, совместные обеды — все то, что делала любая семья. Он питался тем, что сам положил в холодильник, мог поесть пустой рис с соусом и остаться довольным этим. Согласившись, ему бы пришлось пытаться влиться в их общество, вносить свой вклад, чтобы не быть приживалом. Однако Чу Ваньнин помнил, что в быту он более чем бесполезен — иначе бы его домашний комфорт не обеспечивался бы техникой, а еда в половине случаев не пестрела бы логотипами забегаловок и ресторанчиков на упаковках. И вот что бы он делал в доме семьи Сюэ? Чай бы заваривал? Мадам поняла все по одному его взгляду и раздраженно пару раз похлопала ладонью по подлокотнику. Чу Ваньнин машинально заметил этот жест и отложил его в памяти, но не заподозрил никакого подвоха. Как оказалось — зря. — В таком случае, — мрачно нахмурилась вдруг женщина, и решительно поднялась. — Ты не оставляешь мне другого выбора. И пустив эту загадочную, но тревожную реплику, словно стрелу в его сердце, госпожа Ван ушла, напоследок твердо кивнув Чу Ваньнину. К чему его упрямство приведет, Чу Ваньнин узнает только спустя сутки. Но жизнь успеет необратимо измениться навсегда.

***

— Если ты посмеешь… — начал говорить в пятый раз за последний час Чу Ваньнин, но Мо Жань за рулем только смиренно вздохнул. — Я все еще боюсь мадам больше, чем вас, учитель, поэтому нет — я не отвезу вас домой, и нет — я не брошу вас наедине с месячным слоем пыли в обществе одного только робота-пылесоса, — не искренне раскаиваясь, Мо Жань машинально крутанул руль на поворот и подпустил в голос покорных ноток, от которых Чу Ваньнин бесился, как кот, которого вытащили из переноски и безжалостно положили на смотровой стол перед ветеринаром. Закутанный в плед и утрамбованный на заднее сиденье вместе со своей тростью, Чу Ваньнин ехал в неизвестность, потому что за все годы он так и не почесался поинтересоваться, куда бывший ученик и почти сын его друзей сбежал от гиперопекающих родителей. Это оказалось еще одной вещью, которой он зря не любопытствовал, потому что знать, по-хорошему, следовало. Оказалось, Мо Жань выкупил себе участок за городом, организовал там дом с садом и лотосовыми прудами, а поскольку денег у семьи Сюэ и раньше куры не клевали, то остаток земли он пустил на имитацию императорских садов, не меньше — и именно в эту свою версию Запретного города теперь вез Чу Ваньнина с полного — и горячего — одобрения мадам. Чу Ваньнин никогда не простит и не забудет полный обожания взгляд друга-подкаблучника Сюэ Чжэнъюна, которым тот смотрел на жену, разве что в рот не заглядывая, пока та ворчала, что «наш Юйхен, конечно, похож на капризного ребенка, но Мо Жань уже доказал, что вполне способен за ним присмотреть — так пусть он этим и займется». «Капризный ребенок» Чу Ваньнин, сидя за спиной Мо Жаня, больше всего на свете мечтал откусить этому ответственному и покладистому племяннику своих друзей его глупую голову, но поскольку умирать молодым было бы глупо, приходилось ждать, во-первых, когда машина остановится, а во-вторых — когда настроение дойдет до нужного уровня раздражения. Если дойдет. — Смотрите на это проще, учитель, — вздохнул Мо Жань, когда ехать им осталось всего ничего. — Я из дома вполне могу работать, а что не менее ценно — о том, что вы тоже работаете, только с комфортом и возможностью не просиживать зад в каморке, никто не узнает: начиная с мадам и заканчивая остальными. Чу Ваньнин, только что решавший, каким должен быть угол нападения, чтобы перегрызть ему крупную жилу в один укус, мгновенно ощутил, как поднялось настроение — потому что Мо Жань был прав. Ему не придется толкаться в курилке, ему не придется принимать кого-либо и видеть людей. Внутренний социофоб радостно возопил от такой новости, и Чу Ваньнин ощутил необъяснимый приступ симпатии к собственному начальству. Который, впрочем, тут же кончился. — А зарплату ты мне платить собираешься за что и каким образом? — мрачно напомнил мужчина об одном нюансе, и Мо Жань виновато крякнул — официально Чу Ваньнину еще предстояла долгая и крайне дорогостоящая реабилитация. Так что сидеть рядышком с Мо Жанем и критиковать его идеи он еще мог, а вот самостоятельно заниматься чем-нибудь сложнее решения кроссвордов — уже нет. Остаток пути прошел в молчании. В одном Мо Жаню нельзя было отказать: тот обожал комфорт. Автоматические ворота сами отъехали при их приближении и точно так же закрылись обратно. Ровная дорога ложилась под колеса будто сама, и несла, несла их вперед. Дверь в гараж тоже открылась сама, и Мо Жань непоколебимо в него заехал. Потом выскочил из салона, и пока он вытаскивал из багажника вещички Чу Ваньнина и его на-всякий-случай-кресло-коляску, дверь сбоку открыли из дома и на свет показалась незапоминающаяся с первого взгляда молоденькая девушка. Оказалось, что у Мо Жаня в доме есть горничная. — Е Ванси присматривает за домом, когда меня нет, — объясняет Мо Жань вполне логичные вещи. Чу Ваньнин посмотрел бы на него укоризненно, если бы мог, но в этот момент его перемещают из гаража в подготовленную к их приезду комнату. И на удивление, комната Чу Ваньнину нравится. Первый этаж, панорамная дверь, выход на улицу — к лотосовым озерам и маленькой беседке в центре ансамбля. Представить, как будет пить в ней чай уже утром оказалось до обидного легко. — Самое главное — не забывать включать средство от комаров и задергивать занавески, — шутит Мо Вэйюй, когда Чу Ваньнин снисходит до небольшого одобрительного кивка. — Если захочется прочесть что-то из библиотеки — попросите Е Ванси принести. Книг немного, но уж какой-нибудь паршивый роман она вам отыщет. — Паршивый роман, — сварливо отозвался Чу Ваньнин. — Это то, что здесь происходит с полного попустительства твоей тетки. — Даже спорить не буду, — расплылся в улыбке Мо Жань. — Пойти заняться обедом, учитель? — Да уж будь добр, — не стал отступаться от роли великого ворчуна Чу Ваньнин, и испытал небольшой моральное удовлетворение, когда на кивнувшего и вышедшего Мо Жаня округлившимися глазами обернулась Е Ванси. Перемещаться из кресла-каталки в кресло обычное Чу Ваньнин все равно пожелал своими силами, и то, что Е Ванси вскоре суетливо скрылась с глаз, только убедило его в этом решении — еще нагружать девочку ему не хватало. Намучается с ними и без этого. Вернувшийся через час Мо Жань посмотрел на него укоризненно, пробормотал тоном разочарованного щенка неистребимое «учитель Чу» и поставил на столик поднос. Е Ванси след в след пронесла второй и выставила рядом. — Что, даже не составишь компанию? — прищурился мужчина, мстительно наслаждаясь тем, как дернувшийся было оставить его Мо Вэйюй огляделся, не обнаружил в комнате ни одного стула и вновь перевел взгляд на вальяжно развалившегося в кресле — без сил, но это не важно — Чу Ваньнина. Удовлетворение Юйхена осыпается дырявым крошевом, когда не заморачиваясь собственным достоинством, Мо Жань прямо в присутствии собственной горничной предпочел опуститься у его ног — и словно верный пес устало уронил голову на колено мужчины, прямо-таки напрашиваясь на почесушки. — Учитель, — доверительно начал тот, кто по-идее должен был не забывать о субординации начальника по отношению к подчиненному, но почему-то каждый раз выворачивал все наоборот. — Я слишком устал с самого утра слушать наставления тетушки Ван, собачиться с Мэн-Мэном, потом разгребать то, что в наше с вами отсутствие наворотили в офисе. Я просто не хочу и не могу тратить силы на ругань. Можно мы не будем спорить? — уныние в чужом голосе не помешало владельцу этого самого голоса монотонно потираться о колено щекой. Чу Ваньнин уставился на эту пародию скорбящей собаки сверху вниз, потом перевел взгляд на талантливо смотрящую в сторону Е Ванси. Стена и правда выглядела неимоверно интересно. Если он платит горничной тройную зарплату, наверное, не удивительно, что может позволить себе ныть в ее присутствии и всячески позориться, — решил Чу Ваньнин, и все-таки потрепал ученика по голове. Тот вскинул на него свои большие — и жалобные, тоже как у собаки — глаза. — Если мы не будем спорить, боюсь, мы вообще не будем разговаривать, — совершенно серьезно сообщим ему Чу Ваньнин. — Потому что лично я — вообще не представляю, о чем можно говорить, если не о работе и не о миллионе поводов быть недовольным. Вот такой вот я невеселый человек. А о личном мне с твоими родственниками хватило — на десять лет наобщался, клянусь. Мо Жань уставился на него, как на чудо света, потом нахмурился и с явной неохотой кивнул, признавая правоту — учитель всегда говорил о работе, о своем недовольстве — и еще о субординации время от времени. А родственники и правда насели, но они и на Мо Жаня навалились со всех сторон. Чу Ваньнин изогнул губы в горькой улыбке — у них с Мо Жанем вообще не было точек соприкосновения, вот совсем. Кроме работы, семьи Сюэ, и ругани, конечно же. — Тогда, — подал голос непривычно серьезный Мо Вэйюй, так и не отведший от него взгляда. — Давай поговорим о нас с вами, учитель. И если бы Чу Ваньнин не был слегка заочно предупрежден собственной интуицией и статистически невероятной вероятностью, то заработал бы второй инфаркт, когда Мо Жань, ничего не стесняясь, без обиняков сказал ему, глядя прямо в глаза: — Я вас люблю, учитель. В повисшей после этого признания тишине, Юйхен прямо-таки словно наяву услышал, как в выписке по зарплате Е Ванси, в конце указанной суммы за хранение секретов, печатная машинка выбивает еще один ноль. До запятой.