Красота в глазах смотрящего

От автора: * хотелось простого человеческого — написать кинки и почесать ностальгию по образу канона. получилось что угодно, но не это, и я даже и не знаю, не стоит ли рейтинг опустить обратно к R — как будто бы ничего такого ошеломительно горячего, чтобы NC стояло по праву, не написано. * когда Чу Ваньнин — это ты, и твое либидо мертвое, оценивать горячесть написанного не получается, увы, поэтому совет мне посоветуйте, пожалуйста. — Если ты сейчас же не уберешь свои руки оттуда, куда ты их суешь… — устало начинает говорить Чу Ваньнин, даже не открыв глаза, — то клянусь своим честным именем — я буду на ночь тебя связывать. Мо Жань, подлец, смеется, но гладить ему бедро так и не прекращает. Знать, над чем именно ему смешно, хочется не от всей души, и Ваньнин предпочитает не спрашивать в принципе — у Мо Жаня нет ни морали, ни совести, когда дело касается тактильного голода. Почему-то как только голод приходит, что случается не редко, любая тактильная деятельность неизбежно приводит к близости — отнюдь не духовной. И разумеется, насыщаются они отнюдь не поцелуями. Лежать бревном хорошо, потому что от усталости ломит кости, но стоит Мо Жаню приложить свои божественно сильные — и большие — руки к изнывающей спине, игриво проминая пальцами кожу по позвонкам, как Чу Ваньнин превращается в бревно, постанывающее от удовольствия и непроизвольно переворачивающееся с бока на живот. К массажу у мужчины абсолютный иммунодефицит, и Мо Вэйюй, зная об этом, пользуется тем к взаимному удовольствию. Либидо Чу Ваньнина притворяется мертвым так же, как десятки лет до этого, но Мо Жань знает, на какие кнопки жать, чтобы ему ответило для начала тело, потом и смилостивившийся партнер: мысль о том, что учитель может начать его целенаправленно соблазнять, кокетничая и как-либо заигрывая, не приходит в голову ни самому Ваньнину, ни слишком хорошо знающему его парню. Оно и к счастью — в день, когда Юйхен попробует себя на этой стезе, мир сгорит от стыда. Намек на массаж превращается в полноценный массаж, а Ваньнин окончательно обмякает, сдаваясь на милость победителю, ловко оседлавшему его костлявые бедра — на фоне пыхтяжего над своими мускулами в зале целенаправленно Мо Жаня, Чу Ваньнин — веточка, чье достоинство уже в том, что он гнется, но не ломается. У них первые совместные выходные с тех пор, как Чу Ваньнина признали совершенно здоровым — в меру своих сил — членом общества: и не только кардиолог, держащий руку на пульсе, но и прочие врачи. Психотерапевты творят чудеса, когда ты сам готов с ними работать. Чу Ваньнин был готов — его стабильным отношениям и необременительной рутине жизни шел уже второй год. Не срок для разбора многолетнего склада запущенных проблем, и даже не равновесный аргумент на чаше весов, но разребать авгиевы конюшки приходилось не в одиночестве, а в обществе очень верной семьи — и это в равной мере то давило на плечи, то наоборот облегчало вес собственных чувств: он был не один, а еще его, как бы ни было тяжело принять это, искренне любили. Дружеская любовь недооценена, считал Ваньнин: не со всеми трудностями своего действительно среднего возраста можно было обратиться к такому молодому партнеру, зато можно было присесть на уши к его приемному отцу и дяде в одном лице — тем более, когда это твой единственный и лучший друг. Впервые Юйхен задумался, что Сюэ Чжэнъюн принял в свою семью уже почти сформировавшуюся личность, только когда сам искал, в чьем обществе отрыть рот и проговорить то, что вскрылось на очередном сеансе у терапевта. Вместо грудного младенца чете Сюэ пришлось разбираться с трудностями вполне сообразительной личности, которая видела смерть — неоднократно, и которую протащили по всем дебрям органов опеки с деликатностью несущегося носорога — тоже минимум дважды. С точки зрения удачливости, Мо Жаню повезло больше, чем той же Е Ванси — он никогда не оставался в стенах приютов надолго и ему повезло с усыновителями целых два раза. Но с точки зрения ударов по психике, нагрузка тоже была двойной — и Чу Ваньнин не представлял, как его друг с последствиями этого разбирался. Но Сюэ Чжэнъюн удивил: — А-Жань всегда был сообразительным мальчиком. Мы просто сели и поговорили, Юйхен. Я пообещал дать ему все, что сумею дать, начиная с принятия и готовности говорить и слушать его, и я обманул его доверие лишь раз, за что мне до сих пор стыдно. Он умный, целеустремленный, амбициозный, но еще он абсолютно верен тем, кто дарил ему ласку искренне — поэтому он никогда не прощал и не терпел лжи. Уверяю, ты — самое правдивое, что с ним случилось в жизни, начиная с твоего внимания и отношения как к сформировавшейся личности в детстве, и заканчивая тем, как медленно ты ему открывался совсем недавно. Без мгновенной душераздирающей любви, ты позволил ему узнать твой истинный характер, а не маску учителя или подчиненного во все лицо. Как любой родитель, о своем чаде Сюэ Чжэнъюн мог трепаться часами. Чу Ваньнин тогда получил неимоверную порцию пищи для ума и еще почти месяц переваривал ее с наложением на себя. У него не было родителей, учитель — не в счет, потому что он Чу Ваньнина видел только надломленным, и никогда не пытался подарить ему целостность, как сделал это Сюэ Чжэнъюн для Мо Жаня. Воспитатель, но не отец: пора было признать, что Хуайцзуй никогда не стремился влезть в ярмо и вложить в своего ученика большее, нежели должен вкладывать духовный наставник. Разобравшись с этим, Чу Ваньнин обернулся к чувственной сфере, но там все прояснилось быстро: боясь боли, Чу Ваньнин всегда тяготел к интеллектуальной близости сильнее, чем к физической, и сам по себе вспыхивал редко, предпочитая моральное удовлетворение физическому. С Мо Жанем ему пришлось открыться и для последнего. Тогда же выяснилось, что некоторые шрамы никогда не заживают. Во всяком случае так, чтобы не оставить следов. Чу Ваньнин обожал быть жертвой, и поначалу это открытие вырвало из него возмущенный крик. Потребовалось почти полгода, чтобы он понял, что жертвенность открывает его эмоциональное состояние шире и позволяет наслаждаться тем, что делает с ним Мо Жань, новым образом. Он насыщался эмоционально, только дойдя до слез и сгорая от стыда, а Мо Вэйюй пьянел от вседозволенности и изводил его с мучительной неторопливостью. Вот и сейчас чужие руки сползли с разгоряченной поясницы на задницу, и Чу Ваньнин с опозданием понял, что спину ему Мо Жань разогревал с полной самоотдачей — запах масла завис в воздухе концентрированной сладостью. Того самого масла, которое они выбрали себе как смазку. Пальцам, проскользнувшим внутрь, удивляться стало некогда, да и поздно: опыт или природный талант, а находить слабые точки его тела Мо Жань научился если не с первого раза, то со второго — точно. Вот и теперь, Чу Ваньнин шире развел бедра, прогнулся и прикусил уголок подушки, приглушая стоны — сдерживаться и молчать, глотая звуки, у него не выходило: голос умолял быть услышанным. Это была еще одна вещь, от которой у Мо Жаня ум за разум заходил, превращая его в одержимое удовольствием животное. Но что показательно — в одержимое, прежде всего, чужим удовольствием животное. Чу Ваньнин не побалует его сногсшибательными оральными ласками — они оба знают об этом, потому что первая и последняя попытка сыграть рокового красавчика-наложника для выдуманного императора-извращенца чуть не окончилась в отделении челюстно-лицевой хирургии. Чу Ваньнин просто чуть не вывихнул себе челюсть, пытаясь открыть рот достаточно широко, чтобы вместить хотя бы головку, как от него и требовали. Вместо планируемых прелюдий, Мо Жаню пришлось суетиться, осваивая приемы оказания первой помощи при растяжении челюстно-лицевого сустава, и долго пытаться закрыть рот своего мужчины так, чтобы это не вышибало из его глаз слезы. Пара незабываемых недель в компании злобно молчащего заместителя главного редактора запомнились их сотрудникам надолго. Мо Жань зато скорее всего никогда не избавит своего возлюбленного от болей в пояснице и тянущего чувства между ног после каждой их близости — как бы часто и тщательно они не занимались подготовкой. Чу Ваньнин даже не предполагал, что такое может быть: слишком большой член для его слишком узкого тела, причем не только в ширину, но и вглубь. Растягиваться на четыре пальца каждый раз, как впервые — вместо спонтанной близости там, где приспичило, в тот же миг, как двое оказываются наедине, за закрытыми дверями; и другие фантазии из области скучной порнографии, которые им недоступны — и никогда не будут доступны. Иногда Чу Ваньнину казалось, что великое множество ограничений на действия в постели — вполне себе повод для расставания, и расстраивался. Как оказалось — его подобное терзало даже сильнее, чем самого Мо Жаня, потому что глупый ученик магическим образом ценил прелюдии, петтинг и фроттаж, и мог ночами не спать, сводя своего несчастного учителя с ума. Там, где заканчивались вкрадчивые слова, глубокий голос и большие руки, начиналась территория самого любвеобильного, лизучего и липучего существа на земле, способного изводить несчастного, впечатлительного и чувствительного Чу Ваньнина каждую свободную минуту. У Мо Жаня нет проблем с оральными ласками и терпеливой растяжкой под себя; у него выносливость кошки, просиживающей над норкой мышки часами напролет. Чу Ваньнину, без всяких сомнений, достался самый идеальный мужчина на земле — и этот идеал решил все свои таланты обратить на его обольщение и равзвращение. Мрак и ужас. Он терпеливо готовит Чу Ваньнина к близости: целует затылок, ведет языком по вспотевшей шее, дразня пушок, прикусывает мочку уха, обращая мужчину в частые вздохи и мурашки, бегущие по коже. Прикусывает плечо — не до крови; всего лишь приятный прикус, оставляющий розовые пунктирные линии следов зубов на белом холсте. Чу Ваньнин и рад бы поерзать, давая место собственному возбужденному члену, но его бедра крепко вжаты в постель. Вторая рука Мо Жаня лениво поглаживает его бок, а Чу Ваньнину уже хочется свернуться под одеялом теплым телом и задремать еще на часик, прежде чем его растревожат мучительным удовольствием… Которое приходит, стоит о нем подумать. Длинные пальцы дразнят между ягодиц, скользя внутрь по скользкому маслу с влажными звуками. В свой первый-первый раз Ваньнин обмирал от ужаса и стыда, когда обнаружились особенности его телосложения, и даже обезболивающая смазка тратилась полными тюбиками, пока он корчился на пальцах, привыкая — и не замечая момента, когда дискомфорт и стыд сменялись тяжелым, прибивающим к подушкам удовольствием. Мо Жань любит брать его сзади, и Чу Ваньнин горячо приветствует этот выбор: позволяет зафиксировать руки над головой, прогибает спину, тяжело дыша и подрагивая: обнаженность и беспомощность вгоняют его в слезы, и он позволяет партнеру увидеть это мгновение — по задрожавшему дыханию, по напрягшимся плечам. Мо Жань целует его острые лопатки и помогает поднять бедра, гладит нежную кожу бедер — снаружи и по внутренней стороне, горячо выдыхая, когда замечает доказательство успешности той диверсии, которую он тут организовывает. Целует лопатки, когда те остовами потерянных ангельских крыльев вздымаются под тонкой кожей, и гладит ребра, всю жизнь выступавшие из-под кожи арками и дугами. Чу Ваньнин не знает, каким он его видит, как смотрит на то, чего мужчине пришлось стыдиться большую часть жизни. Но в тот момент, когда Мо Жань с величайшей осторожностью накрывает его собой, своим горячим, широким телом, притираясь с величайшей осторожностью — Чу Ваньнин плачет и весь наливается легкой краснотой; стыд, от которого дрожат колени, и только чужая власть над ним не позволяет свести ноги, сжаться. Отдавая себя во власть чужой силы и бесконечного обожания, Чу Ваньнин раскрывается, словно цветок ночной красавицы, позволяя нахальному бражнику испить свой опьянительный аромат. Мо Жаню нельзя толкаться — первое проникновение всегда, всегда первое: он погружается медленно, ловя чужую дрожь, прерывистое дыхание, даже бисер выступившего на шее пота. Всегда смотрит, всегда поддерживает под живот — чтобы контролировать, чтобы поддержать, если чужое тело больше не сможет удержаться и начнет заваливаться. Чу Ваньнин из тех, кто способен потерять сознание просто от напряжения в такой момент, и однажды это уже сыграло с ними злую шутку — с тех пор оба стали осторожнее, раз за разом повторяя уже проверенные варианты действий. — Внутри, — хрипло выдыхает Мо Жань, и Чу Ваньнин отзывается хриплым же выдохом, переходящим в стон: у него ломит бедра, но это приятная боль — после всего, что пришлось пережить, чтобы прийти к этому, неторопливость стала предпочтительнее срыву всех планов. — Иди ко мне, — просит Чу Ваньнин, и Мо Жань тяжело опускается сверху — как может, разница в росте дает о себе знать самым странным образом. Чу Ваньнин улыбается, когда он сцеловывает соль с его щеки, подставленной под губы, клюет уголок губ, натертый наволочкой, и прижимается к виску. Его напряжение развязывается, словно тугой узел, когда Чу Ваньнин выдыхает едва слышное «можно» и срывается в стон, тут же пряча лицо — одновременно с горячим дыханием в затылок, он чувствует, как дрожат от усилий чужие бедра, отводимые назад — и делающие первый полноценный толчок. Мо Жань голоден — это чувствуется по тому, как он жмется, как ловит руки, переплетая пальцы, погребая под собой. У Чу Ваньнина уже нет проблем с тем, чтобы получать удовольствие от его движений — благословенно будь многообразие и частота их близости: подпустить Мо Жаня к своим тылам больше не кажется ему пыткой еще на стадии разведения бедер. Дурное удовольствие пробирается по венам, расползается от живота по позвоночнику, снизу вверх, стреляет крохотными молниями вниз, в ноги, заставляя поджимать пальцы и давиться вздохами-стонами. Скользкий кулак накрывает член — и Чу Ваньнин даже не пытается казаться выносливее чем он есть, изливаясь, когда предлагают сделать это. Внутри все пульсирует — кажется, от чужого удовольствия. Но для Мо Жаня подобное — перекус перед плотным завтраком, и вытаскивает он, так и не кончив. Чу Ваньнин тяжело перекатывается на спину, пока он еще удерживает себя над ним, и морщась, разводит ноги снова — так будет глубже, по-другому, но все-таки, и стоит партнеру проскользнуть внутрь — Чу Ваньнин прижимается к широкой груди, обхватывает ногами и руками, и предпочитает больше ни о чем не думать. Мо Жань, когда дело не касается работы рукой, лучше него знает, как сделать себе хорошо. Выжимать из себя инициативу, когда сам желаешь близости в год три раза — моральная пытка и извращение, которого Мо Жань никогда от него не требовал. — Может быть, однажды мне стоит попробовать сверху, — ворчит Чу Ваньнин, оказавшись под влажным, но все еще предпочитаемым одеялом в кольце чужих рук. Смешок Мо Жаня скользит по его виску с выдохом: — Если только у вас хватит моральных сил решить, что вы этого хотите, учитель, — и Чу Ваньнин закатывает глаза, прямо как Е Ванси все эти годы: хотеться ему может чего угодно, но уж точно не быть сверху, и они оба отлично знают об этом. — Твоя взяла, — тут же передумывает мужчина, и делает то, что ему уж точно делать хочется: он утыкается лицом в раскаченную в последнее время сверх меры грудь, слегка впивается пальцами в упругие грудные плиты — и прекращает существовать, как личность, на следующие полчаса, додремывая все время, которое ему согласны на это отпустить. До следующей Мо Жаневой вспышки тактильного голода, который не насыщается объятиями. До первого поцелуя куда-то в волосы, и едва Чу Ваньнин вскинет заспанное лицо — Мо Жань уже не сможет удержаться от еще одного поцелуя. В губы. Чу Ваньнин засыпает, доверяя чужим рукам на своей спине — и даже не знает, с какой нежностью на лице его возлюбленный оглаживает изогнутую спину, не в силах надышаться чужой красотой; задыхаясь от переполняющей грудь любви. Над лотосовыми озерами плывет дымка тумана — и пропадает, стоит солнцу поцеловать обращенные к нему бутоны.

END

весна 2022 — 16.03.2025