Серебряный колокольчик

***

      Иоанна звонко смеется, чуть громче, чем надо. Стучит ногтем по зубам, крошит хлеб на скатерть. Официант проходит мимо — недовольно косится. Ничего, терпи, родимый. Беспорядок — начало безумия.       Зачем? Весело. На столе крошки. На букете крошки. Лилии — рыжие, как волосы Иоанны. Слова — быстрые колкие, как шпильки лакированных туфель.       Цок-цок. — А вы смешной, Гастон.       Его уши краснеют. Он неловкий, весь какой-то округлый, удобный. Универсальный. На концерт и в гости — покрутить перед носом подруг уловом, пускай завидуют, главное не уточнять, что рыбка на вкус с душком.       Такие не острят, не язвят, не злятся. Наверное, первый раз его шутки из воскресной газеты по садоводству кто-то счёл смешными. — Расскажите нам ещё о своем поместье.       Пусть рассказывает. Очки эти круглые. Как у Гарри Поттера. Шрама нет, зато есть кое-что поинтереснее.       Хрусь-Хрусь. — Оно великолепно. Есть озеро и поля для езды верхом. Роща. В ней весной ковер подснежников. Его купил мой прадед. Потом оно перешло к моему деду, от него к отцу. Когда-нибудь оно станет моим.       Заходит с козырей. — Завтра у нас благотворительный вечер в честь Хэллоуина. Ярмарка днём и ужин на террасе. Вы же придёте? Я буду очень рад.       Кап-кап.       Он будет. А родичи? Миссис какая-то там? Их удар хватит при виде шляпы с цветком, пятнистого шарфа из органзы и красных лакированных туфель.       Иоанна наклоняет голову вбок. Знает, что похожа на цаплю, но поделать с собой ничего не может — привычка. — Конечно, Гастон.       Мидлвей — красивое название. И места впрямь красивые. Раскидистые деревья в саду и красные спелые яблоки под золотой травой. А наследничек-то проклят. Штука висит прям позади него, распятая. Иоанна не знает слов, как это назвать — зовёт штуками. Если есть цвет, его тоже можно туда же… к названию добавить.       Штуки бывают синие, бывают черные, красные. Эта — желто-песочная. Цвета гниющей плоти, когда уже мухи норовят прогрызть во вздувшемся мясе норку для личинок, и запах такой — хоть вешайся.       Голову снова клонит влево. Иоанна подпирает щеку кулаком и смотрит искоса.       Висит оно: распятое, с вывернутыми суставами и ободранной кожей. Жир пузырится, стекает по ногам.       Кап кап.       Смотрит вырванный глаз: свисает из пустой глазницы голого черепа. Вот уж правда — ни кожи, ни рожи. Сплошная порнография.       Зубы за плечом Иоанны щёлкают. Острые-острые. … Давай сожрём.       В глазах наследника читается: «Давай потрахаемся». Каждому свое. — Мы придем.       А кто — мы? Никто никогда не спрашивает. А Иоанна наверняка и сама не знает. Она старается не оборачиваться.