I. Начало. Неприятие.
23 октября 2024 г., 01:10
Ливень стучал по крыше дома как барабан. Промокли уличные кошки, прячась под картонные коробки. Конец ноября, начинает холодать и быстрее смеркать.
Болоневые охотничьи сапоги промокли насквозь, звонкий смех раздаётся по улице. Громкий хлопок входной двери. Эма улыбается и продолжает по-глупому смеяться, будто случилось что-то действительно очень весёлое и забавное, а не они с Мэри пришли домой промокшие до ниточки. Дома тихо. Она кладёт зонтик в вазу, который им, по-сути, не особо помог, снимает сапоги, убирая их на сушилку и бросает дождевик. Эма идёт за ней.
— Ты первая в душ, — говорит Эма, бросая в Мэри полотенце и накидывая такое же себе на голову.
— Пошли вместе, — спустя паузу говорит Мэри и недоумевает, когда видит неоднозначную реакцию. — Что? Обе девушки ведь.
И Эма понимает - правда. Обе девушки. Что такого? Знают ведь друг друга с детства. Она ведь видела Хамано обнаженной. Ну, может не совсем обнажённой! В белье, в новом лифчике, на пляже, на речке. Не чужие ведь. Так чего она смущается? Не своего тела же. И вправду, не своего. А Мэри. Тела Мэри. Пробежала мысль, короткая такая, навязчивая, неприличная - Мэри стоит рядом, снимает с себя одежду, подходит и... И Эма отгоняет эту картину, как бы понимая - это же неправильно. Мэри ведь... Это ведь Мэри. Как она, да чтобы с ней! Да просто с девушкой.. Ей стыдно. Всегда было стыдно за это.
— Пошли, — понимая, что молчит слишком долго, сказала Эма, отводя взгляд. — Я поищу сменную одежду, иди первая.
Мэри слушается. Стоя перед зеркалом в ванной, рассматривая ключицы и перебирая локоны волос, сомневается, переживает, она ни в чём неуверена. Ни в себе, ни в этой затее, ни в том, что сейчас чувствует.
Мэри делает глубокий вдох, погружаясь в воду. Вода становится ледяной. Страх пробирает тело до мурашек. Холодно. Страшно. Ногти впиваются в кожу, глаза бегают из стороны в сторону. Хочется закричать, но язык как отрезали.
— Мэри!
Она вздрагивает.
— Я тебя третий раз зову. Всё в порядке? — она кивает. Вода сразу становится тёплой. С Эмой тепло, с ней безопасно и спокойно. Мэри даже не замечает, как долго она пялилась на её грудь.
Эма щупает воду и как-то обречённо вздыхает. Мэри аккуратно, даже как-то бережно и ласково убирает волосы со спины Эмы, касается кончиками пальцев шеи и проводит вдоль позвоночника, тело покрывается мурашками и она хихикает.
— Потереть тебе спинку? — шутливо спрашивает она. И Эма вроде хочет отказаться. А вроде и что такого? Все ведь так делают. Почему бы и нет?
— Мэри, слушай, — Эма на минуту затихла. Долгую такую минуту. По крайней мере для неё она казалась вечностью. — Вот как ты думаешь, это нормально, когда девочка любит девочку?
Этот вопрос поставил её в тупик, она убрала руки от неё, а Эма медленно обернулась, заглядывая Мэри в глаза. Она смотрела задумчиво, даже как-то озадаченно. И действительно. С чего ты вопросы? Девочка любит девочку. Зачем? Зачем Эме это спрашивать? Тем более даже не про такие отношения в целом, не про мужчин. Просто про девушек.
— Ты это где-то в журналах увидела? — Мэри нервно усмехнулась, пыталась перевести всё в шутку, нополучалось слишком напряжённо и сконфуженно. — Я думаю.. Это неправильно? Яникогда такого не видела. Это ведь... Так не должно быть? Это странно.. Я стараюсь этого избегать.
— А если бы кто-то из твоего окружения оказался таким? Ну, неправильным.. Больным, — последнее у неё вырвалось сквозь зубы. Будто бы она не других называла так, а себя. Она говорила о себе. После слов Мэри в голову лезли мерзкие мысли. «Больная», «неправильная», «сумасшедшая». Повторялось, прокручивалось, не уходило.
— Я бы постаралась его принять, — неожиданно для обоих сказала Мэри. Эма сначала обрадовалась - ей казалось, что она начнёт её ненавидеть, осуждать, испытывать отвращение и презрение. Но это ведь Мэри. Она бы постаралась принять и поддержать, не стала бы смеяться и глумиться. — Наверное.
— А если бы...
— Эма! — Мэри одёрнула её. — Почему ты вообще такое спрашиваешь? Об этом даже думать нельзя, понимаешь? Никому такое не говори. Я-то ладно, не разболтаю, конечно, но другие ведь могут подумать..
— Что подумать? — это прозвучало как-то раздражённо и резко. Она чувствовала какую-то непонятную злость. Очень неприятную, такую обидную, такую...! Будто бы Мэри говорила о ней, как о ненормальной. А ведь и не о ней говорили вовсе.
— Плохо! Слухи пойдут. Эма, ну ты же знаешь. А что, если в школе узнают? Клеймо на всю жизнь. Позор же.
— Да почему клеймо! — Эма резко встала, не стала слушать и обернувшись полотенцем показательно хлопнула дверью. — Да что с ней не так?! Зовёт вместе в душ, трогает, а потом... А потом что? Больная, сумасшедшая, ненормальная! Позор! Какое ещё клеймо? — она злилась из-за того, из-за чего, в сути, и злиться не было причины. Ну не любит она таких людей и не любит, так чего Эма устраивает сцены и злится, как ребёнок? Ещё и дверьми хлопает.
Всё очень просто - потому что ей стыдно признавать, что спрашивала она о себе. Не о ком-то другом. Эма считала себя отвратительной, пресекала эти мысли, чувства, считала неправильным, да, но почему слова Мэри так её разозлили? Что она сделала? Как обидела? Да разве обижала ли вообще? Ну бред. Ну какой же бред. Ну какой же дурой она себя считала. И ведь не просто мысли и чувства, а к Мэри! К Мэри, к такой красивой и невинной, доброй, умной, очаровательной, восхитительной, правильной, в отличие от неё самой. Эма долго могла ещё подбирать слова. Какая она чудесная, яркая, милая.
Как давно это началось? Когда она начала смотреть на неё, не как на подругу? Когда Мэри впервые взяла её за руку? Или когда они впервые вместе спустились к реке? Может когда сбегали из дома по ночам? Лежали, прижимаясь друг к другу при просмотре ужастика? Когда она начала видеть Мэри «такой»? Привлекательной, сексуальной. Не так, как видят друзья? Когда начала так засматриваться? Когда впервые она заснула на её плече? Или никогда по-другому и не было? Эма ненавидела эти мысли, они душили и не давали спокойно жить.
Даже не скинув полотенце, она завалилась на кровать спиной к стене и закрыла ладонями лицо. Слёзы не шли, только редкие всхлипы и вздрагивания.
Дверь тихонько скрипнула, послышались шаги. Эма не стала оборачиваться на них, чего-то ждала.
Мэри опустилась на колени, укладывая руки на край простыни, и очень ласково заговорила:
— Я обидела тебя, Эма? Чем-то задела? Поговори со мной, — она положила руку ей на плечо. — У тебя есть такие знакомые, да? Ты поэтому так разозлилась? Потому что я их оскорбила?
— Не трогай меня! — Эма резко скинула её руку и подскочила с кровати. Её злило каждое её слово, каждое прикосновение, каждое действие. Но ведь это не должно быть так, Мэри ведь пришла, волнуется, хочет поговорить, а она злится непонятно на что.
— Почему? — в недоумении запнулась она.
— Да потому что я могу не так понять! — на эмоциях вырвалось, и Эма сразу пожалела о сказанном.
— Что ты можешь не так понять, Эма? — Мэри, видимо, тоже начала злиться, её голос звучал строго, даже как-то холодно.
А Эма не знает, куда деть лицо. Ну зачем она это ляпнула? Что ей говорить? Какое оправдание придумать? Как избавиться от этого тона и осуждения. Ей кажется, будто она смотрит не с холодом, а с отвращением. Будто Мэри противно, будто она всё поняла. Но Эма решила забить последний гвоздь в крышку гроба, и на одном дыхании выпалила:
— Потому что нет у меня никого! Нет никаких таких знакомых. Это я такая! Ненормальная, больная!
После этих слов Мэри почувствовала прикосновение губ на своих губах. Невинный поцелуй, короткий и детский. И не успела Эма обрадоваться, как Мэри её оттолкнула.
— Эма, никогда больше так не делай! Никому не говори, мы сделаем вид, что такого никогда не было, ладно? Эма, пообещай, — Мэри сжимала её плечи, она тряслась то ли от злости, то ли от страха или тревожности. — Никогда, никогда так не делай с другими. Да, я-то понимаю, что ты шутишь, балуешься, но другие не так поймут, понимаешь?
— А что, если я не шутила!? Если это не баловство! — ком подбирался горлу, руки сжимались в кулаки. — Что, если я просто хотела тебя поцеловать?
— Эма! — она перебила. — Мы просто слишком много проводим времени вместе. Обнимаемся, держимся за руки, вот ты и запуталась в своих чувствах, надо просто перестать это делать. Ты меня не любишь!
Эма замолчала. Она чувствовала себя ужасно. Как будто её не только отвергли, но сделали это самым жестоким способом, унизили, предали, наплевали и заставили проглотить.
— Друзей хочется целовать? — Эма пыталась смотреть на неё, но перед глазами все плыло из-за подступающих слёз. — Мэри, скажи, их хочется трогать? Обниматься с ними, целоваться, не прекращая? А я хочу. И хочу с тобой, в это вся проблема, Мэри.
Мэри молчала. Ведь она злилась не на Эму, а на себя. Ведь поцелуй ей вовсе не был отвратителен, она вовсе не хотела её отталкивать, она сделала это, потому что это нужно было сделать. Наоборот, хочется снова ощутить прикосновение на своих губах. Но даже самой себе в одном страшно признаться, так что говорить о других? А если кто-то, не дай Бог узнает, чем они тут занимались?
— Не хочется, — тихо сказала она, но снова начала насидать. — Эма, пожалуйста, скажи, что ты просто решила пошутить. И я все прощу, я всё забуду, сделаем вид, что ничего не было. Правда.
Эма промолчала. Боль и злость остались глубоко под сердцем, оставляя обиду под ребрами.
***
Мэри не отвечала. Ни на звонки, ни на смски. Эма выдирала волосы с головы и билась в подушку. Зачем, ну зачем она это сделала. Зачем обиделась, зачем поцеловала, зачем призналась в любви. Для чего? Могла ведь сказать, что шутка, и Мэри бы поверила. Но нет, теперь даже их дружбе конец. Конец и Эме. Мэри, конечно, никому не скажет, но разве это важно? Разве это нужно было ей? Но ведь Мэри обещала принять этого человека! Так почему именно её - нет? Руки дрожали, держа в руках телефон с очередной попыткой дозвониться. Абонент снова недоступен. Ну какого чёрта, Эма, почему нельзя было держать язык за зубами, почему нельзя было следить за языком. И губами, в целом, тоже. Устав пытаться дозвониться, Эма накинула куртку и выбежала из дома, обув первое попавшееся под руки. Она спешила. Ведь боялась, что придёт, а Мэри не будет. Вообще больше не будет. Дом будет украшать табличка «продаётся», калитка заперта. Шаг сорвался на бег, дождь снова лил и не останавливался. Она остановилась прямо перед дверью, прежде чем начать сомневаться. Хотелось просто сбежать, как это делает Мэри. Она сбегает. Но Эма не привыкла так делать. Поэтому она громко бьёт по металлическому забору. И выходит вовсе не Мэри. Это мисс Хамано. Она приоткрывает калитку, видит Эму, смотрит с каким-то удивлением, перетекающим в непонимание и волнение, и подбегает ближе. Покрасневшие глаза, лёгкая куртка, потекшая размазанная тушь и тапочки. — Пожалуйста, позовите Мэри. — Проходи, не стой под дождём, ты наверняка замерзла, Мэри сейчас не... — Прошу, мисс Хамано, позовите Мэри! Это очень важно сейчас, — Сано перебивает. И Харуки просто не может проигнорировать это. Эма вся трясётся и плачет. — Мэри сейчас не дома, она на дополнительных занятиях, Эма, пожалуйста, пройди в дом, тебе нужно согреться и... — она не успевает договорить. Эма снова ей не даёт. Но не перебивает, просто убегает. В сторону частной школы Гакуен, в которой учится Мэри. Не бежит, несётся. Спотыкается, разбивает коленки в кровь. Разве это нормально? Почему она так себя ведет? Потому что Мэри Хамано не отвечает на её сообщения? Какой же это абсурд. Ей не до этого. Не до возмущения. Сердце бешено колотится. Как же она очень соскучилась. По голосу Мэри, по её смеху и улыбке, по её ласковым прикосновениям. А она вообще улыбнётся ей так нежно, как делала это раньше? Дотронется её, чтобы обнять, а не оттолкнуть? Но ноги всё равно привели к школе. Она остаётся за калиткой, вокруг уже начинает темнеть. Эма пытается высмотреть среди прохожих Мэри. Она выходит в компании каких-то девочек, видимо, одноклассниц. Эма хочет начать ревновать, но понимает - они ей неинтересны. И Эма неинтересна. Поэтому у неё нет такого права. Она даже не идёт навстречу, просто смотрит. Вглядывается в выражение её лица, пытается понять, о чём она думает, о чём с ними говорит. Она замечает Эму, нахмуривается, что-то говорит спутницам и они уходят в другую сторону. Мэри сжимает кулаки, подходит, и грубо отводит Эму за плечи, заворачивая за угол. — Зачем ты пришла? — она выделяет каждое слово. С таким выражением, будто так и хочет добавить «ещё и в таком виде». — Ты не отвечала на звонки. — Я была в школе! — Ты не отвечала на них шесть дней, Мэри! — пытаясь перекричать говорит Эма. Она резко прикрывает ей ладонью рот и прислоняет к губам палец. — Не кричи, Эма, мы у моей школы. Пошли в другое место, тут слишком много людей. Эму достала эта скрытность, эта «а что если услышат». Это бесило в Мэри. Она не понимала её. Но всё же послушалась и пошла за ней. — Почему ты заблокировала меня? — наконец спрашивает Эма, когда та остановилась. — Ну почему ты не понимаешь! Как я должна была поступить после «этого»?! — Эме явно не нравилось как она называет тот вечер. «Это». — Ты же сказала, что всё забудешь, — с каким-то отчаянием и истерикой в голосе срывается Эма. — Ты соврала, Мэри, соврала! Это всё из-за того, что я «такая»?! — снова это ненавистное «такая». Будто она действительно какая-то не "такая". — Ты ведь говорила, что постараешься принять этого человека! Так почему не меня? Я тебе отвратительна, да? — Да в том и дело, что не ты, Эма! Не ты отвратительна, а я! — выпалила Мэри и спрятала лицо. — Ведь мне не не понравилось! После того поцелуя у меня до сих пор горят губы, понимаешь? Мне понравилось! И это ужаснт! И Эма застыла. Словно в один момент все затихло. Она больше не слышала её голоса, только глубоко смотрела сквозь. Мэри понравилось с ней целоваться. «Понравилось» раздавалось эхом. Ей понравилось...
