От него пахло морем

От него пахло морем. Этот запах всегда пробуждал во мне какое-то странное, едва уловимое чувство — словно я снова стою на краю обрыва, а подо мной бездна, тёмная и глубокая. Словно каждый раз, когда он появлялся рядом, я оказывался на берегу, где вечно волнующиеся волны разбивались о песок, оставляя в воздухе привкус солёного бриза. Морская соль проникала в лёгкие, оставляя тягучий привкус на языке, и я чувствовал, как лёгкий бриз касается щёк. Сынмин пах морем. Холодным, бурным, необузданным. Он всегда казался мне каким-то недосягаемым, как горизонт, к которому можно стремиться, но никогда не коснуться. Он был морем, необъятным, глубинным, вечно меняющимся и манящим, а я — крошечной лодкой, потерявшейся в этой безграничной стихии. Иногда я думал, что он сам был как волна — появлялся неожиданно, захватывая с собой, отнимая дыхание, оставляя меня беспомощным, утопающим в этой холодной воде его присутствия. Когда я смотрел на него, мне казалось, что вижу всё сразу: его нежную улыбку, украденные взгляды, прерывистые вздохи. Я видел, как он опускал ресницы, когда чувствовал себя не в своей тарелке, как его пальцы нервно сжимали край рукава. Видел, как он светился, когда за окном шёл дождь, и как его взгляд мрачнел, когда тучи начинали расходиться на горизонте. Я любил его. Это было бесспорно, невозможно отрицать, как нельзя отрицать прилив, поднимающийся каждую ночь. Любовь к Сынмину была тихой, как волны, разбивающиеся о берег, но в то же время разрушительной, как шторм, способный разнести всё вокруг. От него пахло морем, и этот запах был везде — в комнате, на одежде, в моих мыслях, даже когда его не было рядом. Я чувствовал его повсюду, как отголосок его тёплого голоса, его сдержанной улыбки. Глаза его, две глубокие бездны, непостоянные и переливающиеся, как свет на воде. Он смотрел на меня своими глубокими глазами, я чувствовал, что он видит всё — мои страхи, мои слабости, моё отчаяние. Было в них что-то загадочное, что-то, что всегда оставалось за пределами понимания, словно он хранил в себе тысячу тайн, которые никто никогда не осмелился бы раскрыть. И каждый раз, когда я пытался заглянуть глубже, он ускользал, как песок сквозь пальцы, оставляя лишь ощущение сожаления. Я любил Сынмина так, как невозможно любить — с отчаянием, со страхом, с надеждой, что, возможно, однажды он посмотрит на меня и улыбнётся по-настоящему, без этой вечной печали, что таилась в уголках губ. Но Сынмин редко улыбался. Его лицо было спокойным, мягким, но на нём всегда лежала тень какой-то неразрешимой тяготы, будто он нёс на своих плечах всю тяжесть мира и не знал, как от неё освободиться. И я боялся, что никогда не узнаю, что именно прячет Сынмин за этой дымчатой вуалью своих тёмных глаз. Я хотел быть для него опорой, но разве я мог? Я пытался, действительно пытался приблизиться, прикоснуться к этому хрупкому существу, но всегда ощущал себя чужим, как гость на побережье чужого моря. Мне отчаянно хотелось сказать, что я здесь, что я не уйду, что мне не страшны эти штормы. Но чем больше я пытался приблизиться, тем больше понимал, что не могу. Мне не хватало смелости, сил, или, может, просто у меня не было того самого ключа, который мог бы открыть дверь в этот мир, где Сынмин был одинок, несмотря на тысячи звуков вокруг. От него пахло морем. Холодным, бурным, нежным — и я, наверное, мог бы утонуть в этом запахе, если бы это значило, что я смогу остаться рядом с ним хоть немного дольше. Я хотел бы быть тем, кто приносит ему покой, а не тревожит его своим присутствием. Я хотел бы быть его убежищем, его тихим маяком и гаванью. Но в этом ирония — он был для меня всем, а я... я был ничем. Я никогда не умел плавать, но ради него я бы бросился в самые глубокие воды, не задумываясь. Только чтобы услышать, как он произносит моё имя, чтобы его голос резонировал в моём сердце. Я любил его и хотел бы подарить ему счастье, но с каждым днём в моём сердце росло понимание, что я не тот, кто сможет это сделать. Что бы я ни делал, что бы ни говорил, на лице Сынмина всё равно оставалась та же неизменная грусть. «Может, я никогда не смогу сделать его счастливым», — думал я, и эта мысль обжигала. Я боялся, что моя любовь станет обузой, которая утянет нас обоих на дно. Что однажды Сынмин посмотрит на меня и поймёт, что я не могу спасти его от этих волнующих, горьких вод. И тогда он просто уйдёт. Оставит, как оставляют корабль, который больше не может держаться на плаву. Я пытался прогнать эту мысль, но она возвращалась, как накат волны — медленная, упрямая, неизбежная. Я знал, что не могу ничего изменить. Боялся, что если потянусь к Сынмину, тот только сильнее закроется, словно отголосок далёкого шторма, что ещё не утих. Боялся, что если признаюсь в своих чувствах, то разобью не только своё сердце, но и его. Ведь Сынмин был так хрупок, как тонкое хрустальное стекло, что могло треснуть от одного неосторожного прикосновения. Я не смог бы сделать его счастливым. И в этом, наверное, заключалась моя самая большая боль. Моя любовь к Сынмину была глубже, чем море, но всё, что я мог — это стоять на берегу и смотреть, как он уходит всё дальше, становясь всё меньше и меньше, пока не исчезнет совсем. Я не посмел нарушить его покой, не хотел обременять его своими чувствами. Я боялся, что, прикоснувшись к нему, разобью этот хрупкий мир, который он так старательно строил вокруг себя. «Ты как море», — думал я каждый раз, когда смотрел на него, «безбрежный и бесконечный. Я бы хотел раствориться в твоих водах, но я боюсь утонуть. Боюсь, что не смогу согреть тебя, сделать счастливым, и тогда ты просто закроешься, и оттолкнёшь меня от себя. И что мне делать, если однажды я буду разбит о твои камни, как волна о скалы, рассыплюсь на миллион мелких капель и исчезну? Наверное, ты не заметишь». От него пахло морем — морем, в котором я утонул, ещё даже не сделав первого шага.