Невыносимый

«Годжо Сатору невыносим», – сказал я, когда старые друзья попросили дать комментарий про нашу с ним жизнь. Но вряд ли кто-то из них по-настоящему понял, что я имел в виду. Я знаю его с первого класса начальной школы. Невозможно высокий, громкий, выделяющийся из толпы своим непокорным поведением и яркой белоснежной прической. Неугомонный, он словно был везде и нигде одновременно. Одним словом – невыносимый. Для учителей, прохожих, для моих родственников. И даже тихой и спокойной старушки из соседней квартиры. Но для меня и моей сестры Цумики? Невыносимо отзывчивый. После встречи с Сатору у нас с ней было все, о чем мы даже не могли и мечтать те бесконечные несколько лет, когда с помощью добрых соседей еле сводили концы с концами. Мы переехали в новую чистую квартиру недалеко от нашей школы, были сыты и одеты по погоде, получали подарки чуть ли не на все существующие на этой планете праздники. Каждое воскресенье мы гуляли вместе. Уже за пару месяцев успели обойти окрестности, пообедать во всех местных забегаловках и кафе, и даже побывать в небольшом парке аттракционов – единственном на районе. Когда нам, а точнее Сатору, стало скучно гулять по одним и тем же местам, он начал возить нас до ближайших, а уже после и весьма отдаленных от нашего районов Токио. Уэно, Роппонги, Синдзюку – различным достопримечательностям, паркам, фестивалям, ресторанам не было конца-краю. Однажды после одной из таких поездок я услышал его разговор по телефону, когда кто-то на той стороне отчитывал Сатору за всю эту «глупую и бессмысленную трату времени, нужную лишь для того, чтобы загладить свою вину». О том, что значили эти слова, я понял лишь спустя десять лет. Но даже тогда, будучи семилетним ребенком, я не верил в то, что действия Сатору, его широкая улыбка, громкий и искрящийся смех во время прогулок могли оказаться искусственными и наигранными. И чем больше я проводил с ним время, тем глубже становились мои убеждения.

∞

Все последующие годы, вплоть до наступления моего подросткового периода, я помню крайне смутно. Но мое десятилетие я, наверное, не забуду никогда. Тот день был напитан ароматами свежеиспеченного грушевого пирога, над которым трудились все утро Цумики и Сатору на небольшой кухне, имбирного чая и еле работающего обогревателя. Небо, словно тоже решив сделать подарок, к вечеру очистилось от привычной для декабря серости и окрасилось в яркие розовые и оранжевые тона. Сделав кучу фотографий, Сатору мимоходом отпросился у Цумики отойти на десять-двадцать минут, чтобы взять в ресторанчике напротив что-нибудь на ужин, и, конечно, потащил меня с собой. Укутавшись по уши в теплый шарф и куртку, я даже не задумался о том, зачем мне обязательно нужно было идти с ним. Тем более из того ресторана можно было заказать еду с доставкой. Не успел я и шагу ступить, как Сатору взял меня на руки и сказал держаться крепче. И тут я ахнул. Не от неожиданности или страха. А от красоты простирающего перед нами горизонта. Сатору впервые поднял меня так высоко над землей. Настолько, что если бы не застилающая весь горизонт предвечерняя дымка, наверняка можно было бы рассмотреть недавно построенную в Токио телевизионную башню. Ни один вид со смотровых площадок не был таким захватывающим, как этот. И не только потому, что я буквально парил в небе в сотне метров над землей, но и потому, что досконально знал все эти места. В этом магазине в паре кварталов от нас мы еженедельно закупались продуктами. Сюда ходили к милой девушке за самыми вкусными мандаринами и апельсинами. А здесь впервые поужинали с Сатору, когда только переехали в этот район. Все эти улочки, закоулки, аллеи, скверы и парки. Небольшая река в паре километрах с уютной набережной и выставленными лавками с разноцветными вагаси и всевозможными нингё-яки. Магазинчики, частные дома и многоэтажки. Настолько родные и знакомые, но вдруг в одно мгновение превратившиеся в совсем другой мир. – С днем рождения, Мегуми-чан, – прошептал мне тогда Сатору, когда я наконец-то начал дышать. Естественно, вернулись мы тогда совсем не через двадцать минут, а гораздо позже. Я боялся обидеть Цумики из-за того, что мы оставили ее одну. Но, увидев меня, она только лишь улыбнулась, словно прочитала на моем лице все испытанные мною эмоции.

∞

Где-то к середине моего обучения в средней школе Сатору начал преподавать. Из-за этого наше с ним совместное времяпрепровождение уменьшилось, но стало более качественным. Я с каждым разом все больше узнавал себя и свою технику. Стабильно несколько раз в неделю ездил с ним на какие-то простенькие миссии, чтобы лучше различать проклятия и сходу оценивать их уровень. Под его присмотром я приручил лягушек и кроликов, и уже чувствовал, что скоро смогу приступить и к Нуэ. Но ради этого пришлось пожертвовать чем-то на тот момент казавшимся вполне обыденным. Еженедельные поездки сократились до нескольких в месяц. Просмотры кино в нашей квартире, прогулки, совместные ужины и прочие радости хоть и не исчезли, но часто переносились или отменялись. Тогда, где-то в тринадцать-четырнадцать лет, мне казалось, что наконец-то наступила свобода: я мог поесть в тишине, послушать музыку после школы или наконец-то почитать недавно купленную книгу. Наши отношения с Цумики также начали медленно, но неуклонно меняться. Из-за отсутствия Сатору, роль «контролирующего мою жизнь опекуна», как я тогда несправедливо выражался, заняла сестра. Вместо того, чтобы сесть и поговорить, мы расходились по своим комнатам. Вместо того, чтобы вместе провести вечер, мы занимались каждый своим делом. Вместо того, чтобы сходить куда-то после школы, мы молча возвращались домой. И, наконец вместо того, чтобы принять свои чувства, принять тот факт, что я скучаю по старым временам, что я ценю и люблю свою сестру, я запирался за хлипкой белой дверью своей комнаты. Один. Когда в окно я видел, как Цумики отправлялась на прогулку со своими подружками, я радовался. Думая, что радуюсь долгожданному одиночеству, на самом деле я был рад совсем другому – тому, что сестра в эти моменты хоть немного расцветала вновь. Жаль только, что понял я это не сразу. Тот период по воспоминаниям был самым пасмурным. Сатору приезжал нечасто, но всегда, заходя в нашу квартиру, вместе с собой и пакетом из кондитерской он обязательно приносил и что-то еще: улыбку Цумики, старый добрый хаос, шум и глупые шутки. Но чаще все это вместе. До сих пор помню это чувство ожидания его прихода. Предвкушение. Желудок, словно от голода, скручивало в узел. Но стоило ему появиться на пороге, как это все рушилось. Я мог часами не разговаривать с ним, даже когда он забирал меня на миссии. Мог не смотреть на него, никак не реагировать на его вопросы. Делать вид, что его не существует. Оглядываясь назад, тяжело понять, почему я реагировал так, будто бы Сатору – последний человек, которого я хотел бы видеть. Что это было? Подростковый бунт? Может быть. Но вместо того, чтобы разозлиться на меня, прекратить писать мне сообщения с пожеланиями о добрых снах, уйти, он только лишь трепал своей большой ладонью мои волосы и смеялся. Когда я отказывался ужинать, он приходил в мою комнату, закидывал к себе на плечо и нес до столовой. Когда я огрызался и фыркал на каждое его слово, он обнимал меня за плечи и продолжал говорить. Невыносимо чуткий. Он будто знал, что на самом деле это то, что мне было нужно. Я же сопротивлялся. Мне не нравилось это разливающееся тепло по грудной клетке, предрекающее изменения во мне и моей жизни. В конечном счете, все свои накопленные сомнения, страхи и тревоги я выражал через физическую силу, объясняя это своей неспособностью мириться с несправедливостью. Каждый день в школе я ждал, когда же кто-то облажается. Когда же кто-то наконец проявит себя не с лучшей стороны. И дожидался. С тех пор меня стали вызывать к директору на беседы все чаще, а наши отношения с Цумики становились все напряженнее. Ей не нравилось, что я дрался, хотя это нельзя было назвать дракой. Это было избиение. И меня жутко раздражало, что она не давала мне жить так, как я хотел. Загвоздка, правда, была в том, что я совсем не понимал своих желаний, и от этого страдал. И заставлял страдать близких для меня людей. Отношения с одноклассниками и учителями тоже не были идеальны. Точнее, я бы даже не сказал, что это можно было назвать «отношениями», так как это подразумевало бы двустороннее взаимодействие. На деле же оказывалось так, что меня не особо привлекало общение с другими людьми. С детства я был довольно самодостаточен, а окружающие, казалось, чувствовали это, поэтому редко заговаривали без дела. Кроме того, часть учащихся относились ко мне настороженно из-за моих драк. Даже те, кого я, по их мнению, «спасал», не шли дальше простой благодарности. Невыносимого Сатору такое положение вещей, конечно, не устраивало. Он считал, что я достоин большего, что мое отстранение от коллектива – всего лишь детский протест против системы общего образования. Я же, в свою очередь, не понимал, как человек, ставший главой клана Годжо, мог вот так обвинять меня в отстранении от коллектива, когда как сам жил за сотни километров от своей семьи. Позже, когда я еще лучше узнал о своих родственниках, был готов полностью принять его позицию, но не тогда. Самыми тягостными воспоминаниями из того времени я бы счел попытки Сатору вытащить из меня хоть толику чувственности. Мне казалось, что целью его жизни стало свести меня с какой-нибудь девочкой моего возраста по причине: «Тебе уже исполнилось четырнадцать, а значит у тебя осталось всего несколько лет беззаботной подростковой жизни и этим надо пользоваться». Под «пользоваться» Сатору подразумевал необходимость начать более тесное общение с девочками, которые проявляли ко мне интерес, завести друзей, проводить с ними время после уроков, гулять до ночи, посещать караоке, кино и прочее. Однако не совсем понимаю, где он при этом увидел в нашем учебном плане столько свободного времени на это все. Было ли мне это тогда нужно самому? Нет. Прекратил ли Сатору напоминать мне о моем возрасте после моих многочисленных отказов? Нет. Всякий раз, когда он замечал на мне взгляд какой-то девочки, то обязательно давал мне об этом знать, толкая локтем в бок. И хорошо, если только толкая, а не ликуя при этом, хитро улыбаясь и говоря: «У тебя есть все шансы». Да, шансов ударить его мне тогда и правда выпадало немало. Я же не совсем понимал, о чем он говорил. Так как мне попросту было неинтересно жить жизнью среднестатистического подростка, то я очень многое пропускал мимо ушей и глаз. Да, Сатору часто утверждал, что на меня кто-то смотрит, что мне надо учиться знакомиться, что я многое упускаю из-за своей затворнической жизни, но я не воспринимал его слова всерьез. Ну и что, что кто-то на меня смотрел? Это совсем не означало, что я нравлюсь этому человеку. Да и за что я мог нравиться, если ни с кем не общался? На все слова Сатору я только лишь закатывал глаза, а когда они стали болеть от столь частого недоумения и порывов исчезнуть, то пытался полностью игнорировать его и надеяться, что его интерес вскоре иссякнет. Вот только ему не надоело. И однажды, благодаря последней такой попытке устроить мне личную жизнь, Сатору все же открыл во мне ранее неизведанные чувства. Но совсем не такие, какие хотел. Одним январским днем он написал мне сообщение, что ждет у школы, так как подвернулась интересная миссия. После уроков я задержался из-за дежурства и вышел из здания под небольшой навес уже с одноклассницей, с которой был в паре. Из-за хмурой зимней погоды у меня всегда в сумке лежал складной зонт, а вот моя спутница, как оказалось, его тогда не взяла. Я сразу же увидел стоявшего недалеко от остановки Сатору. Служебный автомобиль был припаркован чуть дальше, но, по всей видимости, от долгого ожидания он решил размять ноги. Дождь несильно накрапывал, и я думал было обойтись без зонта, как услышал слева от себя голос: – Фушигуро-кун, а у тебя есть с собой зонт? Я положительно кивнул и достал его из сумки. Протянув однокласснице, я сказал, что она может отдать его завтра, но вместо «да, конечно, спасибо» услышал: – Тогда ты не мог бы проводить меня до остановки? Чего я не могу понять до сих пор, так это моей безмятежности в тот момент. Не закладывая в этот жест ничего, кроме помощи, я открыл между нами зонт. И только лишь заметив удивленное выражение лица Сатору, идущего к нам навстречу и убирающего темные очки со своих всевидящих глаз, я понял, что облажался. – Привет, я Годжо Сатору, опекун Мегуми, – мило улыбаясь моей однокласснице, он не забыл и мне выдать победную улыбку. – Добрый день, меня зовут Мацуда Иошши, – она смущенно поклонилась и посмотрела на меня. – Спасибо, что проводил, я дождусь автобус. Дабы избежать неловкости, я тут же попрощался и схватил Сатору за рукав пальто, чтобы потянуть его в сторону стоявшего в десяти метрах от нас автомобиля. Но произнесенная им после фраза заставила меня замереть и начать молиться богам, чтобы они не позволили мне больше дать кому-то возможность познакомиться с этим человеком. – Иошши-чан, может быть нам подвезти тебя до дома? Я не хотел поворачиваться в ее сторону. Не хотел видеть неловкость в ее глазах, поскольку понимал, что Мацуда слишком вежливая, чтобы отказать старшему. Поэтому посмотрел в счастливые глаза Сатору с четким намерением как можно быстрее увести его и оставить девочку в покое. – Я была бы очень благодарна вам, – без тени сомнения произнесла Иошши. Не веря тому, что услышал, я обернулся. На ее лице не было ни грамма неловкости или недоверия. Улыбка не выглядела натянуто вежливой, а была вполне себе искренней. «Какого черта», – подумал было я прежде, чем Сатору распорядился рассаживаться нам на задние места автомобиля. Оглядываясь по сторонам, он открыл перед ней правую дверь, пока я все еще не веря в происходящее устраивался слева. Меня успокаивало только то, что ехать до ее дома было недалеко, ведь почти все учащиеся нашей школы жили максимум в тридцати минутах ходьбы. Назвав свой адрес, Мацуда аккуратно положила свою школьную сумку рядом с моей на свободное место между нами. На мое удивление, она почти не переживала и выглядела довольно уверенной, хотя обычно рядом с Сатору девочки-подростки начинали сильно смущаться, особенно когда узнавали причину нашего с ним знакомства. Как будто быть опекуном – это обязательно означает выглядеть старым. Краем глаза я заметил что-то яркое в сумке одноклассницы, пока она доставала из нее телефон. «Зонт?» – поразился я, тут же отвернув голову. Почему она соврала, что у нее нет зонта? «Ну и что, может быть сломан», – я старался заверить себя в том, что всему есть причина, хотя намеренно обходил стороной более вероятную. Когда мы отъехали, Сатору тут же начал осыпать свою пассажирку вопросами. «Сколько тебе лет?», «Как тебе учеба в средней школе?», «На какие дополнительные занятия ты ходишь?», «Чем ты занимаешься в свободное время?». Ну и напоследок: «Есть ли у тебя парень?». Ну да, мы же все тут ради этого вопроса и собрались! Удостоверившись в том, что у Мацуды нет парня, Сатору краем глаза глянул на меня. И подмигнул, подогревая во мне абсолютно все негативные чувства, которые я только мог тогда испытывать. – Иошши-чан, ты не против, если по пути заедем в булочную? – не дожидаясь ответа, Сатору продолжил: – А то мы как раз собирались с Мегуми перекусить, может тебе тоже что-то взять? По ее лицу было видно, что она удивилась вопросу, но тут же согласилась, не успев мне дать даже рта открыть, чтобы приструнить Сатору. Конечно, мы не собирались ни в какую булочную по пути, и от своего бессилия мне хотелось только выть. Высказывать ему что-то в присутствии постороннего человека я не стал, но и просто сидеть сложа руки и наблюдать за тем, как он жадно пользуется ситуацией, было тяжело. Настолько, что мне оставалось только лишь сжимать кулаки до побелевших костяшек, представляя, что это его шея. Но по довольной ухмылке на его лице было видно, что Сатору все устраивало. Остановившись у булочной, он оставил нас с Мацудой наедине. Я тут же попытался извиниться перед ней за своего опекуна, но она только лишь улыбнулась и сказала, что все в порядке, «Годжо-сан очень приятный человек, тебе с ним очень повезло». От слова «повезло», произнесенного после «приятный», мне тут же стало не по себе. – Ну да, невыносимо, – пробормотал я, глядя на выходящего из булочной Сатору с кучей бумажных пакетов в руках. Выдав нам по свертку, он кинул остальные покупки на свободное переднее кресло, насвистывая при этом незамысловатую мелодию. Еще бы победный танец изобразил для полной картинки. Оставшуюся часть пути мы провели в тишине. Мацуда достала свою булочку с клубничным кремом, я же к своей даже не прикоснулся, думая лишь о том, как накинусь на Сатору после. Его действия казались мне бессмысленными, чудовищными и несправедливыми. Не только ко мне, но и к девочке, которая не заслуживала оказаться в его коварных лапах. Остановив автомобиль у небольшого двухэтажного дома, Сатору повернулся к нам, попрощался с пассажиркой и сказал, что я ее провожу. Не ответив ему ни слова, я вышел, помог Мацуде и взял ее сумку. На обратном пути до машины я сверлил взглядом водительское место и предвкушал расправу, но сев сзади, тут же услышал его голос: – Иошши? – Сатору повернулся ко мне. – И правда хорошенькая. – Годжо, что ты творишь? – я не мог поверить, что после случившегося он еще и посмел комментировать внешность моей одноклассницы. – А что? – его брови вопросительно поползли вверх. – Я не сделал ничего такого, только лишь подвез девочку до дома, чтобы она не шла от остановки под дождем. Мило побеседовал с ней. В отличие от тебя, кстати. А после еще и булочкой угостил. Разве это говорит обо мне, как о плохом человеке? Все мои накопленные за время поездки эмоции словно заперли в кладовке для ненужных вещей. Я прекрасно понимал, что все его действия несли в себе лишь одну цель – доконать меня. Но он был прав в том, что с ее стороны все так и выглядело, ей не на что было жаловаться. – Вот… – «Годжочерттебяподери» хотелось сказать, но я только лишь сжал зубы. – Расслабься, Мегуми, – мягко прошептал Сатору, как всегда растягивая последнюю гласную в моем имени до бесконечности, – то, что мы вежливо с ней поступили, не значит, что ты завтра должен будешь стать ее принцем на белом коне. – Скорее уж на черном Nissan, – тихо сказал я, постепенно приходя в себя. На лице Сатору тут же расплылась довольная улыбка. Он положил руку мне на колено, слегка сжимая его и тряся из стороны в сторону, пытаясь и на моем лице вызвать улыбку. Но я лишь только мог откинуться на спинку кресла и надеяться, что этот день когда-нибудь закончится.