Невыносимый

То возмущение, которое я испытывал во время и после поездки с Сатору и Мацудой, постепенно сошло на нет за пару дней. Прокрутив в голове с десяток раз всю произошедшую ситуацию, я все же пришел к выводу, что в действительности и правда не случилось ничего из ряда вон. Наше с ней общение в школе почти никак не поменялось, разве что на следующий день она принесла мне испеченные ее мамой кексы в знак благодарности. Да, она стала чаще обращаться ко мне с просьбами что-то объяснить или помочь, но я не видел в них ничего ужасного. Целый остаток месяца я мог спокойно жить без мыслей о том, что своими действиями Сатору как-то подтолкнул Иошши к идее о возможности наших с ней отношений. Я хоть и не замечал за ней ранее каких-то попыток познакомиться со мной поближе, но и не связывал это с тем, что в целом редко обращал на это какое-то внимание. Ровно до тех пор, когда Сатору вернулся из командировки и зашел к нам в квартиру с моим зонтом. Дома у нас их было несколько, поэтому я даже не заметил, что оставил один в машине в тот день. Увидев его, я вспомнил и не только этот зонт. «Так все же тот ярко-розовый в сумке Мацуды-кун был сломан или нет?» – подумал я. Всю ту неделю как раз шел дождь, поэтому каждый день я пытался подзадержаться в школе, чтобы пересечься после уроков с одноклассницей и увидеть цвет ее зонта. И через пару дней я увидел его. Тот самый. Какова вероятность, что это просто такой же зонт, но другой? Или что его починили после той поездки? Но в то же время, почему она не сказала сразу, что ее зонт сломан, и поэтому попросила проводить ее до остановки? Была ли у нее вообще мысль скрыть наличие своего зонта? А если нет, то зачем просить своего одноклассника им поделиться? Мацуда сама по себе была достаточно собранной и доброй девочкой. По крайней мере казалась мне такой на фоне остальных хохотушек. Я не видел ее в компании большого количества друзей в школе. В учебном кабинете она сидела впереди через парту от меня, поэтому, оставаясь на переменах на своем месте, я замечал, что она точно так же редко куда-то уходила. Из-за этого я даже не связывал ее попытки заговорить со мной с тем, что я мог быть ей симпатичен, ведь часто мы с ней просто оставались в классе вдвоем. Обдумав это, я попытался вспомнить хоть что-то еще, но из-за моей невнимательности в ее сторону просто не мог. А значит я мог что-то и упустить. Со следующего дня я стал больше за ней следить и все же обратил внимание на то, чего так боялся. Ее взгляды в действительности так часто были направлены в мою сторону, что в какой-то момент я научился чувствовать их своей кожей. Когда она подходила ко мне, то ненароком касалась рукой, а иногда и вовсе не пыталась этого скрыть. Как я этого не замечал раньше? В обычной жизни эта функция так долго была присвоена Сатору, что я, видимо, в какой-то момент расслабился и перестал самостоятельно обращать на подобные моменты внимание. Я растерялся. Надо было что-то придумать, чтобы не заводить это слишком далеко, но в голове была только лишь одна пустота. А приближение 14 февраля только лишь усугубляло мою потерянность, ведь я абсолютно точно был уверен в том, что не хотел бы получить от нее подарок. Или… В голове был полный бардак. Думая о Мацуде, я не мог понять, чувствовал ли хоть что-то к ней. Она была приятной девочкой. Я не ощущал дискомфорта в ее присутствии, мне не хотелось отойти от нее или убрать с плеча ее руку, которой она прикасалась ко мне всякий раз, когда подходила с каким-то вопросом по домашке. Но разве этого достаточно? Не должно ли быть чего-то еще? Точно я знал лишь то, что не смог бы быть примерным пай мальчиком только ради того, чтобы не обидеть другого человека. Да и что я буду с ней делать в этом случае? Молча ходить за ручку и смущаться при поцелуе в щеку? Даже от мыслей об этом становилось тошно. Каждый вечер после школы я приходил домой и смотрел на Цумики. К тому моменту я уже видел ее пару раз с парнями, поэтому задался вопросом о том, а как вообще она понимала, что готова пойти на свидание? Спрашивать о таком было странно, но в какой-то момент мой мозг из-за нависшей надо мной угрозы не мог даже сконцентрироваться на чем-то элементарном вроде выбора вкуса газировки в автомате. Обратиться же с подобным вопросом к Сатору означало бы не только мою готовность перейти на такие темы для общения с ним, но и поражение в односторонней войне, начавшейся, когда он вдруг на мое двенадцатилетие заговорил про связь между мужчиной и женщиной. На что я, конечно, сказал, что его помощь в этом мне точно не нужна и никогда не понадобится. Мне было некомфортно общаться на такие темы с Сатору. Что в двенадцать, что в четырнадцать. И если бы кто-то мне сказал тогда, что он будет моим первым и единственным партнером в жизни, то я скорее бы захотел умереть, чем жить с этой информацией. Поэтому выбор у меня был не шибко большой. И я все же решился на меньшее из зол. – Ой, Мегуми, да ничего сложного в этом и нет, – на уставшем под вечер из-за учебы лице Цумики тут же расплылась улыбка. – Если тебе нравится человек, то ты всегда будешь искать повода чаще видеться с ним, общаться, искать его глазами и даже может писать какие-то сообщения перед сном. Говоря об этом, Цумики будто и не видела меня. Ее мысли тут же пошли своей дорогой, а тетради и учебники на столе забыты. Она вспоминала что-то такое, от чего ее щеки зарделись, и, заметив это, она смущенно закрыла их ладонями. – А почему ты спрашиваешь? Думаешь, тебе кто-то начал нравиться? Глядя на ее восторженное лицо, мне не хотелось ее разочаровывать. Наши отношения к тому времени немного устаканились, мы больше не собачились по любому поводу. Я перестал хлопать дверью и закрываться чуть что в своей комнате, но все же были вещи, о которых мне все еще не хотелось с ней говорить. Мне не нравилось, когда Сатору и Цумики обсуждали меня за столом, шутили над тем, что я не считал смешным, или плелись где-то сзади во время прогулки, шушукаясь о каких-то пустяковых вещах. Было несправедливо думать о том, что вся эта ситуация тоже стала бы таким вот поводом для их с Сатору шуточек, но проверить обратное я побоялся. – Нет, просто…просто так спросил, ничего такого. По тому, как она нахмурилась, я понял, что она мне не поверила, но все же большую часть жизни провела со мной, поэтому не стала настаивать на правдивом ответе. Сев за свой рабочий стол, я задумался над ее словами. Являлась ли Мацуда той, о которой я вообще думал? Чьей компании искал? На кого хотел чаще смотреть? Я не был уверен. Но вместо нее вдруг в голове возник совсем другой человек. – Бред какой-то, он скорее раздражает. Чем он вообще может нравиться? Да, ох уж этот невыносимо «раздражающий». Стараясь все же сконцентрироваться на своих чувствах, я стал наблюдать за какими-то изменениями в себе при взгляде на Мацуду. Я смотрел на нее на уроках, на переменах, в столовой. Несколько раз наши взгляды встречались. Она тут же смущенно отворачивалась, а я в это время думал только лишь о том, испытываю ли что-то в этот момент. И ответ всегда был «нет». Тогда я и задумался. Мне исполнилось четырнадцать, одна девочка не только испытывала ко мне симпатию, но и явно была готова пойти дальше, кровь бурлила, гормоны не дремали, но…я ничего не чувствовал. Любой мой одноклассник в такой ситуации уже разболтал бы об этом своим друзьям, кичась о том, какой он «взрослый и как на него западают девчонки». А я нет. Я, наоборот, смутился от такого внимания. Это было совсем не то же самое, что просто ощущать на себе взгляды. Я был не готов лично разговаривать с кем-то о начале отношений, как и ко многим другим вещам, кружившим тогда в поле зрения любого мальчика подростка. Смешочки над атласами человеческого тела? Рисунки члена на школьной доске? Разглядывание фото голых женщин в мужском туалете? Нет, спасибо. При всем при этом у меня не было каких-то проблем с принятием изменений в моем теле и прочими прелестями подростковой жизни. Разве что мне крайне не хотелось, чтобы Цумики или Сатору заметили хоть краешек использованных мною салфеток, поэтому обязанность выбрасывания мусора из квартиры я исполнял даже сверх необходимого объема. Так было ли все же со мной что-то не так? За этими попытками разобраться в себе я даже не заметил, как своими же поступками ускорил день икс – день, когда нужно было принять решение. Незадолго до этого мы писали тест по математике, и в начале урока дежурным выдали наши результаты. Одной из них в тот день как раз и была Мацуда. Передавая мне листы, она явно смутилась и покраснела, и взяв их у нее из рук я увидел почему: в правом верхнем углу на пустом месте карандашом было выведено несколько иероглифов, значение которых я не хотел бы знать в тот момент. «Встретимся после школы под полосатым навесом?» «Полосатый навес» – небольшая семейная кафешка недалеко от школы. Называется она, конечно, иначе, но среди учащихся и местных жителей давно уже именовалась именно так из-за своего большого и, как можно догадаться, полосатого красно-белого навеса. Ходили туда обычно большими компаниями из-за ежедневных скидок для школьников, вкусного чая и бесплатных конфет на кассе. Но я запомнил его из-за шоколадного печенья, которое Сатору покупал нам всегда, проходя мимо. Весь последний урок я сидел как на иголках. Я все еще не мог решить, стоило ли мне идти к кафе. Но одно я знал точно – я не смогу ответить взаимностью Мацуде, какой бы хорошей она не была. Так не нужно ли в этом случае сказать об этом напрямую? Выйдя из школы, я встал на ближайшей остановке под хлипкий навес. Несмотря на достаточно ранний час, на улице из-за серости и мелкого дождя было темно. Я огляделся, понаблюдал пару секунд за мельтешащими в луже воробьями, набрал полные легкие промозглого городского воздуха и закрыл глаза. В моей памяти так ясно запечатлен тот момент, будто бы это я отправлялся на казнь, а не был палачом. Я не решался. Мне хотелось спросить у кого-то совета, пусть даже у первого встречного, но, как назло, автобус со всеми ожидающими отъехал за пару секунд до моего прихода. Я пожалел о том, что не рассказал все Цумики тем вечером, а больше мне и не к кому было обратиться. Кроме… – Ого, сам мне звонишь, Мегуми-чан? – обычно радостный голос в мгновение переменился на озадаченный. – Что-то случилось? Сердце забилось чаще. Это был первый раз, когда я решился обратиться к Сатору с подобным вопросом. Личным. – Помнишь мою одноклассницу Мацуду-кун? – мой голос звучал так тихо, что я и сам еле понимал, что говорю. – Конечно! – от веселья в его тоне мне стало тошно. – А что? Ты наконец-то решил воспользоваться шансом? – Нет, но я как раз звоню по этому поводу, – вдох. – Она пригласила меня встретиться недалеко от школы, но не знаю, стоит ли мне идти. Последнюю часть предложения я пролепетал так быстро, что не был уверен, понял ли меня Сатору. Но он понял. И не только это. – Думаешь, что придется ее отшить? – Сатору никогда не подбирал слова, что меня никогда не беспокоило, но именно в тот момент его выбор заставил горло сжаться. – Да. Тишина. Только лишь спустя бесконечные несколько секунд из динамика прозвучали слова, которые я никак не ожидал услышать: – Думаю, тебе стоит лично сказать, если ты понимаешь, что действительно не можешь разделить ее чувства. Его голос был спокойный, уверенный. Ни капли наигранности или задора. Я и сам думал поступить также, но эти слова будто бы дали моим мыслям вес. Я был благодарен ему, но из-за неожиданности и чуть ли не физического ощущения его поддержки, не мог вымолвить и пары слогов. – Беги, Мегуми-чан, и не переживай. Надежда зачастую ранит больше, чем точное «нет». Произнеся это, Сатору тут же положил трубку. А я еще пару минут простоял на остановке в попытке привести дыхание и мысли в норму. И пошел. Из-за неприятной мороси, против которой бессилен даже зонт, идти пришлось чуть быстрее, чем хотелось. Не останавливаясь даже за последним перед булочной углом, лишь бы не передумать и не повернуть назад, я перепрыгнул пару луж и наконец-то поднял взгляд. Она стояла там. Под широким полосатым навесом хватало места и для десяти людей, но она была одна. В тусклом желтом свете витрин с различной выпечкой сложно было издалека понять ее настроение. Когда мне оставалось пройти метров двадцать, Мацуда заметила меня и удивленно подняла брови. Скорее всего она уже перестала верить в то, что я все же приду, поэтому только лишь через пару секунд вместо озадаченности на ее лице расцвела улыбка. Глядя на нее, в груди что-то сжалось. Так сильно, что я на мгновение остановился, чтобы перевести дыхание. Она не озвучивала свои чувства ко мне, но я видел их. Тогда я впервые обратил внимание на то, как выглядит пусть не любовь, но симпатия в чужих глазах. Я не хотел это рушить. Испугался. А если из-за моего отказа она больше никогда не осмелится признаться в своих чувствах другому? – Привет, – я тут же попытался разрядить обстановку, стоило моей ноге ступить под навес. – Привет, Ф-фушигуро-кун, – ее голос слегка дрожал, но я не хотел принимать это на свой счет, поэтому обвинил в этом холодный февральский ветер. Я хотел было подождать, не начнет ли она говорить что-то первая, раз позвала меня сюда, но глядя в ее слегка напуганные большие глаза понял, что этого не случится. Нетрудно догадаться, что я совсем не знал, что можно было сказать. Поинтересоваться, как дела? Узнать, почему она пригласила меня встретиться, чтобы не тянуть кота за хвост? Или сразу сказать, что прогулка не состоится по причине неразделенности ее чувств? Все это звучало в моей голове настолько грубо, что я тут же потерялся еще больше. А играть и делать вид, что все нормально, я был не в состоянии. Столько дней я накручивал себя. Пытался разобраться, переживал. И стоя перед ней, глядя в ее светло-карие глаза, я понял, как сильно устал. Почему «любовь» – это так тяжело? Причем даже для человека, который ее не испытывает. – Слушай, я... – Подожди, – ее нижняя губа дернулась и на мгновение я испугался, что она заплачет. – Я-я не должна была, я зря это сделала, я думала, что ты не придешь, я даже не надеялась... Мацуда так затараторила своим высоким голосом, что я и половину слов не разбирал. Остановившись лишь пару раз, чтобы перевести дыхание, она взяла меня за рукав пальто и продолжала говорить все дальше и дальше. Не буду кривить душой и скажу, что тогда я не на шутку испугался. Не столько за себя, сколько за нее – повезло же ей получить такой первый опыт общения с парнем. Когда она начала уже не раз повторяться, я положил ладони на ее плечи и попытался ее успокоить: – Эй, все нормально, не переживай, пожалуйста. – Ч-что? – увидев в ее глазах надежду, я понял, что пошел куда-то не туда. Почему это так сложно? – Я имел в виду, что…– а что я имел в виду? В полной растерянности мой взгляд выцепил какое-то движении сзади нее. Точно, мы же стоим под навесом кафе: – Слушай, давай возьмем что-нибудь перекусить и прогуляемся, ладно? До той самой минуты я считал себя вполне таким сухарем. Мне казалось, что раз мне никто не нравился, я почти ни с кем не общался и не был заинтересован в каких-либо отношениях, то я не мог понять, что чувствуют другие. Мне были не ясны ее порывы дотрагиваться до меня, постоянно что-то спрашивать и пригласить на прогулку. Хоть я и волновался перед встречей и не знал, что делать, но считал, что все-таки сразу скажу все необходимое, извинюсь и уйду. Даже говорить не стоит о том, как же я ошибался. Впустив ее перед собой в булочную, я шел сзади и каждой клеточкой тела ощущал все то напряжение, что было между нами. Я чувствовал себя разбито, погано. Я не мог оправдать чужих ожиданий, не мог ответить взаимностью или хоть как-то сгладить до боли острые углы. После я долго ещё не мог выбросить этот эпизод из головы, и понял, что вряд ли кто-то еще из мальчишек повел бы себя так, как я. Ну девочка и девочка, пригласила, погуляем, разойдемся и пойдем дальше. Вместо этого я захотел поступить правильно. Честно. В первую очередь перед собой. И это завело меня туда, где легко можно было заблудиться. Я взял пару булочек с корицей, черный кофе себе и зеленый чай Мацуде. Уже расплачиваясь, я краем глаза заметил то самое шоколадное печенье и решил взять и его тоже. Я точно не знал, заедет ли вечером Сатору, но что-то мне подсказывало, что заедет. Дождь на улице почти перестал накрапывать, и я предложил прогуляться, точно зная, что пойдем мы в сторону ее дома. Тихие и узкие местные улочки, как назло, только лишь больше сдавливали со всех сторон. А время, неуклонно рвущееся вперед к расставанию, этот эффект только усиливало. Когда я доел свою булочку, спутница даже не справилась и с половиной, поэтому я боялся, что придется все же начать говорить первым. Словно ожидая этот момент, мой телефон глухо завибрировал в кармане. «Ну как дела?» – отобразилось на экране блокировки. Я невольно вздохнул, так как не знал, что на это ответить Сатору, и, видимо, сделал это слишком громко. – Спасибо большое за булочку и чай, Фушигуро-кун…– Мацуда замялась, явно переживая. – Я понимаю, что мое приглашение могло выглядеть странно, но... Всю дорогу она шла, глядя лишь только под ноги или в стаканчик с чаем, но умудрилась понуриться ещё больше: – С того дня я не могла не думать о тебе хотя бы день, извини. Я не хотел спрашивать, но вопрос вырвался сам по себе: – Какого дня?.. И она рассказала. Оказалось, что в начале осени, в первые учебные дни после каникул, к ней и ее подруге все чаще стал приставать один из парней постарше. К ее счастью, я тогда уже давно ни с кем не дрался, поэтому успел поднакопить напряжение и, заметив явные издевательства, пару раз показал обидчику, каково это быть на месте жертвы. Естественно, с того дня от того парня было ни слуху ни духу, и ее благодарность ко мне стала перерастать во что-то большее. – Я просто не могла это и дальше скрывать, а после мне показалось, что… – ее голос дрогнул. – Но я понимаю, что вряд ли это так. Я не знал, что сказать. Я мог только лишь смотреть на ее покрасневшие щеки и блестящие от подступивших слез глаза. Мне не хотелось жалеть ее, но сердце все равно непослушно сжалось. – Извини, – прошептал я и неловко положил руку на ее плечи. Она посмотрела на меня, пытаясь улыбнуться в ответ. «Годжо был прав», – подумал тогда я, – «она и правда хорошенькая». Подойдя к нужному дому, она пару раз шмыгнула носом и ещё раз поблагодарила меня за угощения и то, что я все же подарил ей пусть и недолгую, но очень важную для неё прогулку. Когда я остался один, я выдохнул. Облегчения, которое я должен бы был испытать, не наступило. А вместо него всю мои внутренности заполнило вязкое чувство разочарования. Я не сделал ничего, что должен был сделать. Не сказал ничего, что нужно было сказать. Она все сделала сама, оставив меня наедине с собой и моими мыслями.

∞

На сообщение Сатору я ответил кратко, что все закончилось, а вечером, как и предполагал, увидел его на пороге нашей квартиры. Я сидел на диване в гостиной и бессмысленно переключал канал за каналом на телевизоре. Сев рядом со мной, Сатору запрокинул руку на спинку дивана позади меня, но ничего не сказал. – Я купил печенье, оно на столе на кухне, – пробормотал я только чтобы разрушить нависшую между нами неловкую тишину. – Буду знать, – его голос отличался от привычно веселого. – Извини, Мегуми. Нахмурив брови в непонимании, я посмотрел на него: – За что?.. – Мне не стоило тогда вмешиваться, – на удивление серьезно ответил он. В самом начале я действительно считал, что его действия могли что-то изменить в Мацуде, заставить ее лучше относиться ко мне, задуматься о нас как о паре. Но я уже понял, что это совсем не так. Отрицательно помотав головой, я спросил: – А что, ты разве приходил к ней каждую ночь и нашептывал во сне «Тебе нравится Фушигуро Мегуми»? Он хмыкнул и ответил отрицательно. – Тогда ты тут совсем ни при чем, Годжо. Я подался вперед и уперся предплечьями о колени. Сцепив руки в замок и опустив голову, я почувствовал не только ее тяжесть, но и тяжесть всего этого дня. А после тепло на своей спине от большой ладони Сатору. Тепло, достающее до ребер и позвонков. Просачивающееся еще глубже. Прямо в сердце. Хотелось выговориться, но так, чтобы не произнести и слова. К счастью, с Сатору это почти реально. – Я ничего не сказал ей, она все сделала сама. Он рассмеялся: – Да, понимаю, девочки это как-то особенно чувствуют. Я вопросительно посмотрел на него. Конечно, я догадывался, что у Сатору должны были быть отношения, но я никогда не сопоставлял его личность с тем фактом, что привлекательным людям при всем внимании к ним наверняка приходится и отказывать чаще. Поймав мой взгляд, он продолжил: – Когда я был в твоем возрасте…девочки меня не привлекали. А я их да. Его признание я тогда понял совсем не так. Меня же тоже не интересовали отношения, я никогда не влюблялся, так почему он вообще пытался свести меня с кем-то и шутил на тему женского внимания, если и сам был на моем месте? – Я не хотел, чтобы у тебя все вышло как у меня, поэтому иногда перегибал палку, извини, – я слушал его и не мог поверить, что мы говорим с ним на эту тему серьезно, а не как обычно. Но при этом я не чувствовал обиды по отношению к нему. Был лишь только интерес. – Годжо? – Да? – ответил он, продолжая наблюдать за событиями на экране. – У тебя когда-нибудь были отношения? Сатору ответил не сразу. Он удивленно посмотрел на меня, явно не ожидая такого вопроса. – Да, были, а что? В моей груди что-то сжалось. Я знал, что ответ будет положительный, но все равно почему-то надеялся услышать «нет». – И почему не вышло? – Слишком зеленые были, наделали глупостей, – Сатору пожал плечами. – Последние мои отношения закончились еще до нашей с тобой встречи, вот и все. Я открыл было рот, но так и не нашелся со словами. Это же было восемь лет назад. – И…тебе больше не хотелось? – еле выдавил из себя я. Сатору вновь рассмеялся так, словно для него это был сущий пустяк. – Нет, я уже нашел то, что мне было нужно, Мегуми-чан. Я смутился. Может я и не все знал о Сатору и его жизни вне нашего дома, но не мог даже и близко предположить, что же это могло быть. – И что же? – прошептал я, будто бы боясь его спугнуть. Он посмотрел мне в глаза. В ярком свете от экрана телевизора его голубые радужки искрились и переливались, как стеклянные ветряные фонарики на солнце. Я замер, а может быть даже перестал дышать. Испугался этого недолгого молчания. А если он признается мне в чем то, чего бы я не хотел знать? Но я ошибся. Сатору ответил так, как и поныне я называю нас с ним и Цумики. – Семью. Не думаю, что в этом мире нашелся бы человек, сердце которого после такого признания не облилось бы чем-то горячим и тягучим. К счастью, Сатору не ждал от меня никакой реакции. Он тут же вернулся к просмотру какой-то передачи, случайно включенной мною, а я же сидел ошарашенный. Семья. Вот как это называлось. То, о чем я никогда однозначно не думал, но всегда чувствовал где-то глубоко внутри.