Вторая прививка

Мы оба одинаково растерянно смотрели на выпавший из его кармана предмет. — Ты же спортсмен, как так? — спросил наконец я. — Ну, вот. — Вам тренер ваш ни разу не рассказывал, что бывает с дыхалкой от курения? — Это вейп, — поправил меня он. — Не дерзи. Он молча пожал плечами: в такие моменты со мной спорить бесполезно. — Что с тобой делать — непонятно, — сказал я. — Ну, выпори, от прогулов помогло же, — сказал он. Я недоверчиво прищурился: — По заднице захотел? Он не хотел и уже пожалел о сказанном. Но факт оставался фактом, после той порки он в школе ни дня не пропустил. Даже с температурой как-то выперся, хотя по глазам видел, как мне было стыдно. Шёл на принцип. — Ладно, хорошо, — сказал я, — если ты ещё раз… — Пап, ну зачем оттягивать? Ты же знаешь, что ещё раз обязательно будет. И я знаю. Давай лучше как-то сразу решать. — Прямо без последнего китайского предупреждения? — Прямо без. Я задумался, потом кивнул: — Ладно, но учти, в этот раз буду строже. — Вторая прививка мощнее первой, угу, — сказал он. — Ты опять начинаешь? — Что? — Паясничать. — А ты опять мне будешь за это мстить ремнём, — подхватил он, и я рассмеялся. Потом я собрался, выдохнул и сказал: — Ладно, давай это… Больной, пройдёмте на процедуры. У него по спине пробежал холодок, щекотнул неприятно шею. — Прямо сейчас? — А когда? — В апреле следующего года? — Сам захотел сразу, — напомнил я, и он вздохнул: — Сам. — Значит, иди к себе, я скоро. — Опять по всему дому тапки собирать будешь? — Примерно. Он пошёл в свою комнату и сел на незаправленную кровать. Я ходил по кухне, выдвигал ящики. Он встал и сдёрнул с кровати одеяло. Я скрипнул дверцей шкафа в прихожей. Наверное, всё-таки искал на обувной полке тёти-Динины тапки. Он аккуратно застелил кровать одеялом, бросил на середину подушку: она, наверное, удобнее, чем скатанный валиком плед, и не будет душить и мешаться потом, когда он будет ёрзать и тыкаться лицом в кровать, пытаясь сбежать от боли. Я выдвинул ящик комода, и в этот раз он точно знал, что я оттуда достаю. В этом ящике, самом верхнем, скрипучем, сроду ничего не было, кроме моих ремней. Он отчаянно пожалел, что сам предложил повторить это варварство. Он твёрдо решил сказать мне, что передумал. Он лёг животом на подушку и приспустил штаны, примеряя на себя тревожный холодок комнатного воздуха и ожидания. Он снова подтянул штаны. Он встал. Он сел на стул, на стол, на край кровати. Я наконец пришёл и с порога спросил: — Мандражируешь? — Растягиваешь интригу? — ответил он. Я ссыпал на кровать охапку пыточных орудий, которые принёс с собой. На этот раз ассортимент был поскромнее: силиконовая лопатка, которой выгребают тесто; массивная деревянная щётка для волос, по-моему, тоже тёти-Динина; два ремня, широкий и узкий; скакалка. — Выбрать три? — хмуро спросил он. — Что-то одно, — ответил я и добавил, когда он уже потянулся к лопатке: — что убрать. — Останется четыре, — сообщил он, будто я сам не мог посчитать. — Да. — В прошлый раз было три. — У второй прививки доза больше, сам же говорил. Он хотел сказать, что мои медицинские параллели ему поднадоели, но вместо этого попросил: — Можно всё попробовать? Я, кажется, хотел отказать, потом кивнул. У него в животе что-то противно дрожало, когда он снова укладывался на подушку и стягивал штаны. — Готов? — Не очень. Я всерьёз собрался ждать, и он нетерпеливо прикрикнул: — Ну! Сначала я хлопнул его щёткой. Она оказалась тяжёлая, кусючая, боль от неё растеклась как колокольный звон: вроде бы и вглубь, а вроде бы и наружу постепенно угасающим эхом со жгучими отголосками. Он сразу же решил, что уберёт именно щётку. Потом пришла очередь лопатки. Шлепок вышел звонким, почти театральным, но в целом боли почти не было. Этой лопаткой я мог бы его спокойно охаживать хоть несколько часов подряд. Правда, он бы либо умер от скуки, либо уснул. Потом были ремни, и оба заставили его усомниться по поводу щётки. Они ложились полегче, но брали хлёсткостью, боль от них не расползалась постепенно, а сразу же нестерпимо жгла. Ему не хотелось знакомиться ближе ни с одним из них, особенно с узким. — И последнее, — сказал я, и тут его будто пополам разорвало. Он взвыл, подскочил, выгнулся, схватился. След от скакалки мгновенно вздулся и запульсировал, заверещал о своём присутствии. — Убираем? — спросил я. Он не сразу смог ответить, только дышал со свистом сквозь зубы, пытаясь примириться с болью. Наверное, ему следовало быть честным и попросить убрать бестолковую лопатку, раз суть порки в том, чтобы через боль отбить охоту к вейпу. Но он уступил трусости и выдохнул: — Убираем. Я положил скакалку на стол возле стопки тетрадок, он слышал, как она хищно улеглась там, тихонько цокнув ручками. — Поехали? Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы я продолжал, но он кивнул. Я милосердно начал с лопатки, но что-то пошло не так, как он ожидал. То ли после ремней и скакалки кожа стала чувствительнее, то ли он сам был на нервах, но от града мелких незначительных шлепков лопаткой ему вдруг стало жутко горячо и некомфортно. — Хватит? — спросил я. — Да, — опрометчиво выдохнул он, и я сменил лопатку на щётку. Он заорал почти сразу же, замолотил ногами, вжался в подушку. — Расслабься, — велел я. — Больно же! — Больно. — Мне завтра на тренировку. — И? — Будет видно. — Других не порют? Он пожал плечами. На самом деле в раздевалке многие щеголяли характерными следами, он не мог не понимать, но почему-то никогда об этом не задумывался. Наверное, у каждого сознания есть невидимый барьер, который не пускает мысли дальше, чем следует. — Если стыдно, можешь завтра не ходить. — Пойду. — Хорошо. — Я аккуратно приподнял его за поясницу и поправил подушку. — Давай повыше, не зажимайся. — Ты действительно как доктор, — буркнул он. — М? — Ну, спокойно так, не на эмоциях. — А лучше было бы лупить со всей дури в состоянии аффекта? — Я не говорил, что лучше. Он хотел сказать мне, что для него странно то, как я могу так спокойно и вдумчиво причинять ему боль, но он не стал. В конце концов, он буквально сам попросил об этой порке. Он честно постарался расслабиться и подставиться под щётку, но после первого же удара снова вжался в подушку и замолотил ногами. Я приподнял его под мышки, свободной рукой смял так тщательно заправленную постель. Аккуратного валика не получилось, но теперь он был перекинут через внушительный одеяльный холм и зад его нелепо торчал вверх. — Вот так будет удобнее, — сказал я. Мне, может быть, и было, ему — ни капельки. Теперь щётка доставала ниже, вгрызалась и жалила, звон стоял такой, будто его самого засунули в самый большой колокол и дубасили сверху палкой. Он орал и сучил ногами. Я отложил щётку, и он будто вынырнул из-под накрывшей его с головой волны, задышал торопливо и жадно. Потом, когда реальность стала проступать сквозь пелену эмоций, он услышал, как я перекладываю в руке ремень, подгрёб к себе выбившийся из-под матраса уголок простыни и впился в него зубами. Я не спешил продолжать. Постоял, покачал задумчиво ремень, потом спросил: — Может, покуришь в процессе? Он поискал в моём голосе насмешку, но не нашёл. Огрызнулся: — Вейп не курят. — Ну, попаришь, я не знаю. Как там у вас говорится. — Зачем? — Для закрепления эффекта. Чтобы наверняка бросить. Он хотел сказать какую-нибудь гадость, потому что ему было очень больно и даже немножко обидно. Он сказал: — Не надо. Я уже бросил. Уже всё. Голос у него был какой-то не его, хриплый. — А прививка ещё не всё, — вздохнул я. После проклятущей щётки у него всё горело, и хлёсткие удары ремня сначала просто добавили к уже бушующему пожару. Он даже почти не дёргался. Потом внезапно хлынула новая волна боли, и он заорал: — Хватит! Ну хва-атит! Я придержал руку и сказал: — Увы. Если я тебя сейчас недопорю, мы с тобой рано или поздно снова тут окажемся по этому же поводу, мне придётся тебя пороть скакалкой… Нам это надо? Он отчаянно замотал головой. — Ну, вот видишь, — сказал я и продолжил пороть. Как же он жалел, что попросил о порке! Он орал и извивался, позорно уползал куда-то к стенке, уворачивался, надеясь угадать и подставить под ремень именно тот участок своего тела, которому будет чуть менее больно. На самом деле ударов было не так уж и много, может быть, двадцать или тридцать, просто мне постоянно приходилось делать паузу, чтобы вернуть его на место. Как он и говорил, порол я с чувством, с толком, с расстановкой — вылитый доктор. Он услышал, как ремень ложится на стол. — Ещё надо? — спросил я. У него не было сил говорить, он только бестолково приподнял голову. — Остался ещё один ремень, — сказал я. — Узкий. Надо? У него всё ныло и пульсировало, задница распухла, он не представлял, как выпрется завтра на тренировку. Ему абсолютно точно не хотелось получать ещё одним ремнём. Он вспомнил тот единственный пробный удар скакалкой и представил, что придётся пережить много-много таких. Он понимал, что я не блефую: раз пообещал, слово сдержу. Значит, надо дотерпеть, чтобы не хотелось возвращаться за добавкой. Чтобы больше ни за что на свете даже в шутку не выпрашивать таких прививок от чего-либо. — Допарывай, — выдохнул он и зарылся лицом в матрас. Узкий ремень по ощущениям показался ему подозрительно похожим на широкий, но он не предпринял ни малейшей попытки обернуться и проверить свои догадки.