Прошу тебя, пойми меня.

Вернувшись обратно в камеру, Оскар устало упал на жёсткий стул и взглянул на исписанные листы. Его ноги все ещё гудели, в теле сохранились усталость и слабость, а руки мелко трясло от напряжения. Но закончить начатое нужно, пока решительная мысль не покинула его голову. Он наклонился вперёд, тяжело опустив локти на старое дерево, пододвинул к себе незаконченное письмо. Перечитав последний абзац и вернувшись в то же состояние, он дописал письмо, предназначенное Дугласу. Оскар почувствовал, как его отпускают цепкие лапы обиды и злости. Уайльд почувствовал себя легче, словно с его плеч упал огромный валун и теперь даже подумывал, что они смогут остаться друзьями. Обмениваться письмами. На личную встречу писатель не согласился бы. Отложил в сторону стопку из листов и поднял взгляд на металлические прутья решётки. Он обдумывал: стоит ли все же показывать это обществу, чтобы отбелить свое имя и объяснить свое поведение? Но в итоге решил, что дело слишком личное и, кроме него и получателя, доверять он может только двоим. Мор и Робби. Последнее имя разлилось по телу теплом, оплетая и окутывая каким-то спокойствием. Оскар вновь вернулся к листам. Взяв чистый, он наклонился и стал выводить красивым почерком:

«РОБЕРТУ РОССУ

Тюрьма Ее Величества, Рединг. Мой дорогой Робби! Я отдельно посылаю тебе мое письмо Альфреду Дугласу, которое, я надеюсь, благополучно до тебя дойдет. После того, как ты и, конечно, Мор Эйди, которому я доверяю так же, как тебе, прочтете его, я прошу снять с него точную копию. На то есть много причин; достаточно будет одной. Я хочу, чтобы ты стал моим литературным душеприказчиком и после моей смерти мог распоряжаться всеми моими пьесами, книгами и рукописями. Как только я по закону получу возможность составить завещание, я закреплю за тобой это право. Жена ничего не понимает в моем творчестве и вряд ли когда-нибудь проявит к нему интерес, а Сирил еще ребенок. Вполне естественно, что я, как всегда, обращаюсь к тебе и поручаю все мои произведения твоим заботам. Распродажа их ударила бы по интересам Сирила и Вивиана. Итак, коль скоро ты — мой литературный душеприказчик, тебе необходимо иметь в руках единственный документ, по-настоящему проливающий свет на мое необычное поведение в отношении Куинсберри и Альфреда Дугласа. Когда ты прочтешь его, ты получишь исчерпывающее психологическое объяснение всех моих поступков, в которых посторонний взгляд может не увидеть ничего, кроме полного идиотизма и пошлой бравады. Рано или поздно истина должна стать известна; может быть, это случится после моей смерти или даже после смерти Дугласа — но я не собираюсь на все времена оставаться жалким посмешищем. По той простой причине, что я унаследовал от отца с матерью достойное имя, уважаемое в литературно-художественном мире, я не могу допустить, чтобы всевозможные Куинсберри вечно пользовались этим именем в своих целях. Нет, я не оправдываю своего поведения. Я просто объясняю его. Нет никакой необходимости сообщать А. Д. о снятии копий, если только он не примется обвинять меня в несправедливости или искажении фактов; в этом случае следует предупредить его, что у нас остались копии письма. Я от всей души надеюсь, что письмо сослужит ему хорошую службу. В первый раз он услышит слово правды о самом себе. Но если позволить ему укрепиться в мысли, что письмо есть продукт влияния тюремных нар на стиль и что зрение мое искажено арестантскими невзгодами, толку не будет. Я надеюсь, кто-нибудь объяснит ему, что он получает по заслугам и что если не все в письме справедливо, то как раз несправедливости он и заслуживает. Уж он-то, который всегда так несправедлив к другим, заслуживает ее в полной мере. Дело всё в том, Робби, что тюремная жизнь позволяет увидеть людей в истинном свете. И это может обратить человека в камень. Тех, кто живет за пределами тюрьмы, мельтешение жизни вводит в обман. Они сами втягиваются в ее круговорот и вносят в этот обман свою лепту. Только мы, находящиеся в неподвижности, умеем видеть и понимать. Если ему, с его ограниченной натурой и чахоточными мозгами, мое письмо и не даст ничего, мне оно дало бесконечно много. Я снял «с груди отягощенной тяжесть», если воспользоваться словами поэта, которого мы с тобой когда-то намеревались вызволить из лап обывателей. Нет нужды напоминать тебе, что сам акт высказывания есть высшая и, пожалуй, единственная форма существования художника. Говорением мы живы. Из многого, многого, за что я должен сказать спасибо начальнику тюрьмы, больше всего я благодарен за возможность написать это письмо А. Д. без ограничения объема. Чуть ли не два года копилась во мне горечь, и теперь я освободился от нее почти полностью. По ту сторону тюремной стены растет несколько чахлых деревьев, черных от копоти, — и вот я вижу, как на них распускаются яркие-яркие зеленые листочки. Я-то хорошо понимаю, что происходит с деревьями. Они обретают язык.» Оскар отложил ручку в сторону и улыбнулся уголками губ. Ему бы очень хотелось сказать это лично, а не в письменном виде. Его живой ум рисует картину: Вместо его маленькой и скудно убранной камеры появляется широкий зал его собственного дома. Большие окна в деревянных рамах пропускают в комнату солнечные лучи, освещая все вокруг. На улице уже потеплело, поэтому ставни были открыты, и ветер гонял занавески, развивая тонкую ткань. Сам Уайльд сидел за большим деревянным столом с узорными резными ножками и, подперев ладонью подбородок, наблюдал за человеком напротив. Робби стоял по другую сторону стола, повернувшись лицом к окнам. Его осанка выдавала напряжение, руки скрещены за спиной. Светлые глаза смотрят в одну точку, почти не моргая, а губы поджаты в тонкую линию. — Нет, все же, Оскар, я так не могу. — Обдумав свое решение Робби поворачивает голову в его сторону. — Ты слишком хорошего мнения обо мне. — Именно из-за хорошего мнения я тебя и выбрал. — Оскар не меняет позу, глядя прямо в светлые глаза. — Но у тебя есть друзья, которые справятся с этой «должностью» лучше меня. — Росс не выдерживает взгляда и бегает глазами по полкам над камином. — Никому из них я не доверяю больше, чем тебе. — Оскар убирает ладонь и откидывается на спинку стула. — Почему? — Роберт искренне не понимает. — Ты единственный человек, который всегда понимал, поддерживал, и я многим тебе обязан. — Оскар видит, как Робби безмолвно открывает рот, собираясь возразить, но быстро добавляет. — А еще, потому что я тебя люблю. Я хочу, чтобы после моей смерти у тебя осталось хоть какая-то память обо мне. — Не говори так. — Робби хмурится. Ему ужасно не нравятся все эти разговоры о смерти. — Мы со всем справимся. Мир ещё заговорит о твоём грандиозном возвращении. — Хотелось бы в это верить. — Теперь уже Оскар отворачивается к окнам. — Оскар, — Робби преодолевает расстояние между ними за несколько больших шагов и присаживается на корточки, взяв широкую ладонь в свои, — все будет хорошо. — Только если ты будешь со мной рядом. — Оскар поворачивает голову и встречает преданный взгляд. — Конечно. Я всегда буду рядом. — Робби улыбается, и на душе становится теплее. Наваждение уходит так же быстро, как и появилось, оставив после себя горький осадок. Оскар поднял руку к лицу и всмотрелся в широкую мозолистую ладонь. Ему все ещё кажется, что кожа хранит следы чужих прикосновений. Но это не больше, чем фантазия. В дверь громко стучат, вырвав писателя из размышлений, и в небольшом окошке появляется металлическая глубокая тарелка с овсянкой. Надзиратель уже собирается пойти дальше, когда его останавливает сам Оскар. Он передает ему две стопки писем и просит, чтобы это передали завтрашнему почтальону, перед этим разложив их по конвертах. Мужчина молча кидает взгляд на исписанные листы. Сгребает их в одну кучу и уносит прочь, зажав их подмышкой. Оскар провожает его взглядом, на сколько может, забирает еду и возвращается за стол, мысленно надеясь, что там ничего не перепутают. Надо будет как-нибудь попросить новые конверты. Он насильно заталкивает в себя безвкусную кашу и, за хорошее поведение, получает в руки одну из принесенных книг. Что ж, вечер спасён. Увлекшись историей, Оскар вздрагивает, когда в дверь снова стучат, громко сообщая, что наступил отбой. После чего в окошке появляется лицо надзирателя, коротко кивает, удосужившись, что никто не сбежал. Закрыв дверцу, в камере тут же тухнет свет. Читать в слабом освещении не получится, и Оскару приходится захлопнуть книгу и положить её рядом с подушкой. Следом и он и сам ложится, закрывает глаза и проваливается в сон.