Чемпион.

В диком иерархическом мире существует три исхода: истинный карьерный успех, подкрепленный душевной тоской и болью; агрессивное семейство нищих, сливающее свое сущее дерьмо на нежеланных детей; и животные-лудоманы, разгуливающие по осеннему Сеулу исключительно до восьми вечера. Два первых типажа ярко олицетворяют Южную Корею, однако третьих государство старательно пытается прикрыть; забаррикадировать от любопытных журналистов и медийных глаз, лишь бы страна Хан не оказалась в списке “неблагополучных”. Они скрываются от пожилых патриотов, которые льют в уши прелести менталитета и красоты народных традиций. Не желают вставать на “аутентичный путь” трудоголиков, лишь бы продолжать спиваться удовольствия ради, а не побега от реальности. И отворачиваются от глупых сверстников и амбициозных подростков, которые самоуверенно считают, что подземный ринг со ставками - спасение от тяжелой жизни. В какой-то степени они конечно правы: там нужно быть сильными духом, а не усидчивостью. “Нервная система крепыш” всё же требуется, однако вне чужих глаз никто не запрещает проявить свою долю эмоций; особенно, если в пределах четырех подвальных стен ты удосужишься найти того, кто вытерпит поток слез и соплей. Кто не хлопнет дверью, не станет насмехаться, и уж тем более не вызовет на завершающий раунд, лишь бы подхватить тебя на пике эмоциональности и урыть морду в грязный канвас. Проигравшие часто слюняво говорили, насколько же воняет эта чертова ткань; как больше в жизни не вернутся в это “гребанное подземелье” и предпочтут жить в южнокорейской нищите и безуспешности, нежели позволять своему сопернику давить стопой на голову и позорно разбивать нос. Чуть ли не раздавливать его, черт возьми. Хлестать алой кровью на ледяном бетоне, не иметь возможности ни прищуриться, ни зажмуриться, а позже разгуливать по улицам Сеула с театральным бандажом на лице. К чему тогда такие поединки и выпендреж, если перечислить можно исключительно минусы? К азарту. К успокоению собственного дьявола, “шила невоспитанности” в заднице и, как неудивительно, к репутации и статусу. Некоторые заглядывают на подземный ринг ради быстрого заработка денег, пытаясь оправдаться тем, что на поверхности никому к чертям не сдалась их эта “амбициозность”. Да, сюда они однозначно пришли не ради забитого кошелька или более сытной пищи, чем дешевая лапша. А ради справедливых боев без правил, как бы противоречиво это не звучало. Ибо как это так - пришел на целую боксерскую борьбу, на состязание стойкости и задора; чуть ли не на войну, епрст! И всё это ради пары-тройки миллионов вон? Да нахуй ты вообще сюда приперся, если тебя не импонирует стержень подобного рода “казино” - веселье? Хоть и больное; мягче сказать: “неподобающее” и “ненормальное”, однако веселье. И оно искреннее! Самое настоящее, пускай проявляется животноподобным образом: в рычащем гоготе и хриплых криках, когда среди толпы найден новый чемпион. Он, кстати говоря, меняется тут почти каждые пару недель, когда к сброду присобачивается новый боец. Однако, что удивительно, уже около четырех месяцев обладателем несуществующей золотой медали является Бан Кристофер Чан - один слащавый блондинчик, пришедший сюда с разбитой судьбой и предварительной подготовкой в спортзале. От него многого не ожидали, уж тем более с такой очаровательной улыбкой - пускай гонит на журналы Кореи и представляет симпатичную часть народа. Но все насмешки и глупые попытки зацепить “оборотня” завершались одинаково: “Давай помахаемся, раз ты такой смелый”. И не зря. Он усовершенствовал свою скорость и ловкость до такой зверской степени, что прозвище “Оборотня” стало необходимой приставкой к его имени. Не говоря конечно о том, что на протяжении всех месяцев постоянного посещения ринга и тренировок, ему удавалось как и побеждать, так и проигрывать. Однако именно за счет его многообещающей амбициозности и желания, кровавых плевков и животных взглядов исподлобья, он обрел тот статус и уверенность, что подтолкнули его на нескончаемые победы. И сегодня, после очередного “вечернего марафона” в виде десятка состязаний подряд, Кристофер Чан оказывается достойным лидером стаи; “новым” победителем и известным чемпионом. — Красава, черт возьми! — Кричит один из товарищей, забираясь на ринг под крепкими нитями. Второй идет вслед за ним, и еще парочка знакомых присоединяются, дабы подхватить Чана за ноги и поднять его в воздух. Всё подземелье раздается сорванными криками, громкими свистами; рычанием, словно сборище горилл. Чан поднимает обе руки вверх, сжимая кулаки в красных растертых перчатках. На его лице улыбка во все тридцать два зуба. Ему удается осмотреть поддерживающую вокруг толпу, заодно сталкиваясь с макушкой проигравшего соперника. Товарищи опускают его на канвас, поощрительно хлопая по спине и затем вмиг скрываясь среди сброда. Чан решается подойди чуть ближе к оппоненту, на коленях выплевывающий последние остатки крови во рту. — Не переборщил? — Спрашивает он, будто его подсознательно переполняет удовольствие. Да, интонация однозначно звучала куда дружелюбнее ожидаемого, однако это не привычно для здешних состязателей. А Чана, каким бы мирным и тихим он не оставался в глубине души, визуально давно покорила безбашенность. Чужой взгляд медленно поднимается, исподлобья глядя на чемпиона сегодняшней ночи. Упирающиеся в пол ринга кулаки отчетливо дрожали. — Да пошел ты. — Дерзко отвечает Ли Минхо - недавно пришедший ради бабок мальчишка, которому в край надоели попытки слиться с типичной жизнью трудоголика. Он искренне пытался куда-то вырваться, что-то с собой сделать, но его способность побеждать ясна наяву: не умеет. Усердно тренировался; бил боксерскую грушу до бесячей шумом цепи, что с трудом держала ее на ветру, а всё в пух и прах сметает последний раунд ночного марафона. Вновь этот гребанный блондинчик вырывается вперед, что сейчас так бесстыже и улыбчиво сверлит карим взглядом, параллельно театрально громко снимая свои перчатки. Минхо быстро покидает ринг, проталкивая грубую и наглую толпу во все стороны, лишь бы скрыться за углом сырых стен и уйти в личную комнату, что ему однажды предоставили. Чан, в своем репертуаре “любопытного и упорного”, безусловно направляется за ним. Вновь хочет утолить свою заинтересованность, которую поджег чужой карий взгляд на пике злобы. Какой он интересный… Ни единой истории из жизни не рассказал, ни единого человека помимо себя не упоминал. Черт возьми, да этот Ли Минхо идеально дерется и разрывает к чертовой матери всех, кроме “величайшего Кристофера Чана”. Так почему же у него такая низкая репутация? Почему в него кидают железные ведра, швабры, а вонючими тряпками рекомендуют подтереться? Чего он тут уборщиком у “чемпионов” пашет, если своих коготков вообще не отнять? Спустя нескончаемое количество бессонных ночей, где эти мысли сопровождали вечно неспящий разум Чана, он желает раз и навсегда доебаться до делового Ли Минхо, что так терпеливо скрывал свой талант. Скрипящая дверь громко открывается, затем более легонько закрываясь за спиной. Чана встречает дряхлая кровать с “голым” матрасом, железные поручни вместо спинки этой же лежанки, минимальное количество очищающих средств и еще более мелкое разнообразие перчаток. Старое окно, что по наслышке Минхо вообще не закрывает - ибо дрыхнет он в таком дерьмовом месте, что рамка от любого движения оторвется и свалится, разбрасывая тут еще и осколки. А этот вообще пускай будет благодарен, что его бездомность на поверхности исправили предоставленным помещением. — Тебе че, блондинчик? — Спрашивает Минхо. Он стоит спиной, роясь в небольшом выдвижном ящичке в поисках ваты, бинтов и сигарет. Успокоиться и раны залечить, что тут еще. — Ты зачем тряпки половые выжимаешь? Я думал зубы мне выбьешь, если бы поднажал чуть больше. — — Неужели тебе “повезло”? Лучше выйди нахуй отсюда, либо сходи туда же. — Грубость сопровождается удачной находкой, пускай исключительно пачки. Минхо нехотя оборачивается, облокачиваясь на старый комод и поджигая сигарету еле работающей зажигалкой. Всё на соплях держится - кроме его работы уборщиком, черт возьми. Такого умелого мальца хрен кто заменит. Чан усмехается и молчит несколько секунд, медленно подходя ближе и неожиданно садясь на чужую кровать. Она громко скрипит. — Ты зад-то свой подними и давай гони отсюда. Мне ж еще полики за вами полировать, звери. — Сквозь внезапный “никотиновый кашель” говорит Минхо. Его кошачьи очи изобразили обеспокоенность за собственную кровать, однако бампер этого “идеала” ее не развалил. И слава Богу всевышнему - единственному, кстати, кому можно было высказаться. Чан смеется от бурной реакции Минхо. — Ты почему злой такой? Уборщику и один раунд сложно пройти, а ты все девять бился. — Говорит Чан чуть хрипло, вдруг стягивая с себя белую облегающую майку. Он выпрямляется в спине и расслабляет шею, протирая ею скопившейся на теле пот. — Может, согласишься наконец на мое предложение? — С ноткой любопытства и надежды спрашивает Чан, напоминая Минхо о забытом договоре. Тот временно молчит, делая затяжку и выдыхая дым. Даже взгляд не оборачивает, засматриваясь в пол и тихо откашливаясь. — Я про тебя пару хороших слов тут и там, а ты мне чуть-чуть поможешь. — С привычной осиплостью проговаривает Чан, в моменте вынуждая Минхо перевести недовольный взгляд. Накаченная рука параллельно оказалась в воздухе, а крепко сжатый кулак решился на секундную имитацию дрочки. Да, Чан когда-то предложил этому кошаку собственное удовлетворение, ибо ‘а’: у него отдельная комната и даже с замком, пускай очень старым и сопливым; ‘б’: Минхо безумно сексуален. До такой степени, что стертые в безбашенной жизни принципы тянутся к любому симпатичному объекту, которого можно трахнуть. Их бытие тут сравнимо с тюрягой, хоть и свободой они преобладают. Однако сексом занимаются либо статусные чемпионы вроде Чана, что имеют при себе приличные деньги на “спонсорство” проституции, либо те, кто стоячий член от миловидных уборщиков сдержать физически не могут. По секрету скажу: Чан - один из таких любителей, кто плевал на то, женский ли зад его возбуждает или мужской. — Да я в следующий раз реально морду тебе набью, если еще раз это предложишь. Может тогда эти твои поймут, что я тут не убираться приперся. — Отвечает Минхо спустя мгновение, заодно взмахивая головой в сторону, якобы указывая на товарищей Чана. Он старательно пытался не опускать взгляд на крепкий потный торс, что по-своему привлекал образовавшиеся животные инстинкты. Какой кошмар; спрячь свои ужасы, Бан Чан - они возбуждают этого упертого барана. — Брось, кому ты сдался? — Самодовольно говорит он, улыбчиво наблюдая за тем, как Хо совершает очередную нервную затяжку. — Мои тебя чуть на ринге не заплевали, тут ты и после победы будешь полы полировать. — Сжимая майку в небольшой тканевый шар, Чан закидывает ее на верхушку огромной стопки стирки, что стояла чуть ли не у порога комнаты. — Могут точно также заплевать твой член, это даже приятнее будет. И сосут пускай они. Ты время мое тратишь, я после перекура сразу за свою судьбу берусь. Маршем вон на выход, “мистер чемпион”. — Тараторит Ли Минхо, театрально скручивая физиономии и напоследок втягивая завершающую затяжку. Он было думал, что это поставит целеустремленного Чана на место, перечеркивая все его желанные мечты, однако блондинчик лишь медленно поднимается на ноги, привлекая следящий кошачий взгляд. Черт, на такой высоте без палева вообще никак не глянешь - крепкий пресс за пределами кругозора, и придется бесстыже опустить глазки вниз, лишь бы увидеть эти выпуклые кубики. — Ты какой-то шибко деловой сегодня, Ли Минхо. — Настойчиво совершая шажки вперед, “жертва” медленно отстраняется назад. Хо даже цепляется за приоткрытую дверцу комода, неприятно ударяясь и слегка сбивая равновесие. — Мне порой кажется, что я не один со стояком тут расхаживаю, раз ты так сильно себя защищаешь. Трудно другу помощь оказать? — Одна рука скользит по поверхности комода, подушечками стирая тонкий слой пыли. Они находятся в считанных двух метрах от стены, куда Минхо либо окончательно зажмут, либо он сумеет в очередной раз нагло сбежать. Как уличный кошак, хоть и с позорно заниженной бдительностью. — Я стал другом? — Вопрос на вопрос, ибо сказать было нечего. А сказать нечего, потому что величественный детектив Бан Кристофер Чан раскусил единственный рабочий метод Минхо. Разве это настолько очевидно, если ты всегда всё отрицаешь? Неужели настолько бесполезно просто грубо отказывать? Почему, черт возьми, Чан вообще это упоминает? Хочет надавить на больное? Выявить слабое место крепкой оболочки и раздавить Минхо, лишь бы вечность мольб и упрашиваний наконец оправдалась в оргазме от его руки? Чан внезапно приближается к слащавому личику, находясь в паре десятков сантиметров от его искусанных губ. Выглядят так аппетитно и всё равно мягко, что хочется впиться в них прямо сейчас. — А тебе будет проще дрочить, если ты кто-то другой? — Вдруг шепчет он, медленно и плавно расплываясь в широкой улыбке. Доволен своей словесной ловкостью; ступор Минхо был настолько очевиден, что даже слышимо отдавался в сглатывании слюны, в дрожащем кадыке. Разве он сможет выкрутиться сейчас? Сможет выкрутиться из нахлынувшей паники, сброшенного в пятки сердца и учащенного сердцебиения? Будто оно вот-вот скаканет прямо в чужие руки... Неужто есть хоть одна отговорка, одно на свете оправдание, которое спасет твою задницу на этот раз? Спасет от крепкого Чана, который при всей твоей “индивидуальной смелости” всё равно раздавит тебя; зажмет в углу, пригрозит котёнку пинками… Даст тебе возможность сбежать с места происшествия, где несчастного ушастика вот-вот и отымели бы к чертям - чисто ради того, чтобы ты вновь опозорился и растянул эту игру. И почему, только, при неконтролируемом страхе и зверской выдержке не закричать, ты просишь, нет - приказываешь запереть ему дверь на тот ржавый замок, чтобы хоть как-то удержаться за человеческие нормы интима и скрытности. — Закрой дверь. — Говорит Минхо стойко, подушечками дотрагиваясь до ткани старых джинс. Хотелось сжать их от жутейшего волнения. — Что? — Глупо задает Чан, совершенно не ожидая такого исхода. — Закрой дверь, говорю. Пока я не передумал, придурок. — Взгляд бросая на порог, отвечает мгновенно кошак. Он тушит об стену сигарету, которая практически дотла сгорела. А Чан, словно на кону первый секс по молодости, радостно срывается с места, мгновенно мучаясь с ржавым замком. Где-то подсознательно умоляет любого существующего бога, духа и легенду, чтобы он закрыл дверь на привычных соплях, но как минимум не предоставил повода Минхо не выручать Чана. Чана, у которого от одного предвкушения становилось всё теснее в черных широких шортах, а дрожащие руки пару раз вовсе промахивались. Однако у него получается. Дверь громко запирается, и он даже дергает ручкой, словно “ржавая железка” не держится из последних сил. Оборачивается с максимально взбитым сердцебиением, бурными фантазиями и литром слюны изголодавшегося волка. Пытается сдержать глупую улыбку на лице, лишь бы она выглядела более расслабленной и привлекательной. Только как это ее сдержать, когда к тебе неожиданно и настойчиво приближался полуголый Ли Минхо, быстро скинувший с себя черную футболку на стопку стирки. — Я у тебя подрочить попросил… Мне твои прелести не обязательны, хоть ты и выглядишь... — — Тогда ты в край обнаглел, Чанни. Собрался сам получать удовольствие? — Перебивает его Минхо, вдруг зарываясь руками в блондинистый загривок, а в поцелуй затягивая уже усмехающегося “чемпиона ночи”. Того самого, чьи руки вмиг притянули Минхо за талию и перешли ниже, грубо сжимая его сочные ягодицы. Внизу живота что-то внезапно так сильно затянуло, отдавая мимолетной дрожью упирающегося в боксеры члена, что Чан спешит направить Минхо к его скрипящей кровати, лишь бы поскорее выебать наглеца. Самодовольного кошака, что невзначай крутил задом и постоянно убегал от “хозяина”, оставляя вечного чемпиона в будоражащем возбуждении и наедине со своими фантазиями. Они прерывают поцелуй, заваливаясь на кровать; ноги Минхо интуитивно раздвигаются пошире, принимая между ними стоящего на коленях Чана. Кошачий взор наконец позволяет себе осмотреть манящий пресс и сексуальные широкие бедра, под которыми стойко выпирал член. Собственная рука неконтролируемо тянется к этому чудовищу, которого он так старательно избегал; подушечкой шустро прикасается и поднимает взор на кареглазого. Он предвкушающе улыбнулся, еле заметно прикусывая губу. — Уже? Серьезно? — Проговаривает подло Минхо; движущиеся губы отсвечивали оставленной слюной - что своей собственной, так и слюной Чана. — Не переводи стрелки. — Отвечает Чан на грани дрожащего голоса, нависая поверх Минхо и упираясь ладонями о старый матрас. Чужой палец надавливает лишь самую малость сильнее, в связи с чем хотелось толкаться навстречу бедрами и всеми силами намекать, что он хочет этого прямо сейчас. Хочет ощутить руку на горячем пульсирующем члене, извиваться от приятных нажатий и трения по головке; чувствовать, как смазка чуть ли не струйками стекает по основанию, превращая каждое движение в еще более испепеляющее ощущение. Они вновь притягиваются в страстный поцелуй, поочередно атакуя друг друга умелыми языками. Пробираясь вглубь и пытаясь одержать верх, ибо в собственных мирах это имело свою ценность: Чан бы наконец преодолел бетонную ограду подлого Ли Минхо, во всей красе показывая, какой же шикарный с ним предстоит секс. Хо, в свою очередь, получит манящее и долгожданное удовольствие от “чемпиона ночи”, которому так соответствовало нынешнее прозвище. К нему, кстати говоря, резко захотелось прицепиться, пока руки Чана расстегивали ширинку джинс. — Когда там следующий раз? Через три недели?... — Сквозь тяжелую одышку спрашивает Хо, прямиком касаясь чужих губ. — Наш секс? Каждый вечер, дупло. — Чан стягивает чужие джинсы, самодовольно улыбаясь. Они остались где-то ближе к стопам, как Ли самостоятельно их стянул, подглядывая прямо между чужими ногами. — Я про эти марафоны, придурок… — Мило смеясь, отвечает Минхо. Чан уже тянулся снять собственные шорты, внимательно высматривая влажное белье парниши под собою. У него тоже стояк, тоже возбужден; собственное эго шептало о том, что это из-за взаимного нрава, притяжения… Что Чан тоже привлекал этого наглеца, пока сходил с ума от его яркого характера. — Проиграешь своего “чемпиона ночи”, и в постель с этим же прозвищем больше не полезешь. Даже не проси. — Говорит Минхо, благо противореча возможности подобного исхода: его руки тянутся к резинке черных шорт, помогая Чану быстрее стянуть их и сбросить на пол. — Ты это “постелью” называешь? — Чан тянется к ароматной шее Минхо, мимолетно отдающая потом. Запах волос впивался приятной цитрусовой долей; шампунь - единственное, что в принципе нормально пахло в этом подземелье. — Не забудь про свои влиятельные рекомендации. Мне эта комната нахрен не сдалась. — Чан начинает зацеловывать нежную кожу, уже было готовился к “элегантной дегустации” в виде зверских укусов, однако его внезапно останавливает поток собственных сожалений. Он вновь нависает сверху, практически шепча: — У нас потом даже двери с замком не будет. — И почему-то от этого в сердце приятно колит, вынуждая взгляды друг друга беспрерывно сверлить загоревшиеся искрами очи. Они моментами смотрят на губы; у Чана они особенно аппетитные и удивительно пухлые. Минхо вновь захотелось поцеловать их, словно намек на смирение с его страстью; согласие на дальнейшее проживание в этом свинарнике, в связи с чем ладошки чуть ли не сжимают чужие щеки, притягивая чемпиона в куда более нежный, столь же эмоциональный поцелуй. Позволяет коленкой оказаться впритык к своему возбужденному члену, мыча от удовольствия в сумбурно движущиеся губы. Как только Чан отстраняется, они более не осмеливаются перекинуться ни единым словом, желая окончательно нырнуть с головой в их неожиданных интимностях. Чан вновь целует шею. Начинает медленно, легонько, но его одышка с каждой секундой становится только тяжелее. Истинный оборотень, который долгожданно вцепился в шкуру своей жертвы, и сейчас готов разорвать ее в клочья. Так быстро ускоряется, переходя на болючие поцелуи, что Хо в моменте побоялся о возможных алых засосах, которые Чан бесстыже оставит. Ему-то по барабану, черт возьми - он ведет их секс, решая дальнейший исход собственных укусов. А как быть среди звериной толпы, которая заподозрит уборщика во внезапных интересностях жизни? Однако внимание Хо всё равно переключается лишь на волну мурашек и слащавую дрожь; на свои руки, что оказались за шеей Чана и схватились за него покрепче. За судорожные движения своего чемпиона, который, видимо, совсем позабыл о прижавшейся к члену коленке. Минхо с трудом сдерживает стоны, прикусывая губу и лишь прерывисто мыча от удовольствия. Пухлые губы переходят ниже - к груди. У Минхо она была максимально симпатичной и элегантной; словно ее подтянутость и мягкость была предначертана судьбой, лишь бы на ней оставили дважды больше засосов. Один из них отдается выгибанием в спине и сорванным стоном; протяжным выдохом в сжатые губы. — Потерпишь чуть-чуть? Ты, сученыш, уж очень вкусный. — Словно маньяк проговаривает Чан, в очередной раз впиваясь в случайную точку на груди, слюняво и с жутким аппетитом кусая ее. — Да пошел ты, Чан… Мне уже больно, прекрати... — Шепчет на грани слез Минхо, имея в виду далеко не шею и грудь, а впивающийся в белье член. Чужое колено так приятно об него терлось, что горячая смазка прожигала насквозь возбуждение, заставляя болезненно желать оргазма всё больше и больше. Каждая секунда имела настолько огромнейшее значение, что подсознание бесстыже кричало о вытекающей сперме прямо в боксерах. Мысль о том, насколько горячо и липко будет Минхо возбуждала даже больше, однако ему искренне не хотелось так быстро завершать процесс. Чан нехотя отстраняется от нежного тела, начиная неожиданно двигать бедрами туда-сюда. Члены судорожно касались друг друга; руки впивались в матрас от излишнего удовольствия. Сука, как только они жили без этого секса? Оба смертельно терпели, утопали в злобной рутине подземного ринга, а внутренние дикари думали лишь о скорейшем совместном оргазме. Какая ирония, что до сложившейся криминальной судьбы они бегали за симпатичными девчонками. Чан расплывался в улыбке, прикусывая нежную губу и искренне пытаясь себя сдержать. Сдержать от того, чтобы не кончить лишь от художественной картинки под собою: искусанного Ли Минхо, чье тело окутали алые засосы и остатки слюны. Его прикрытые глаза, медленно отлипающие друг от друга губы и прерывистые стоны, словно сексапилочка из порно. Как он старательно хотел быть тише, пытался буквально закрыть рот и отвернуть голову вбок, лишь бы любой звук был направлен в противоположную сторону двери. Однако всё напрасно: приятные быстрые движения, считанные смены в темпе, словно Чан беспощадно издевается, и уж тем более внешний вид этого блондинчика над собою… Так сильно возбуждали. Обхватывающие шею Чана руки вдруг изменили положение - всё на уровне интуиции, звериных инстинктов. Минхо начал хвататься за его крепкие плечи, царапать их “коготками” и стыдиться карих глаз, что так любопытно и настойчиво изучали его. Собственный взгляд опустился ниже, замечая, как истекает смазкой вспотевшее белье, и как же сексуально движутся бедра Чана ради этого. — Блять, я вот-вот… — Еле выговаривает Чан. Одна из рук Минхо дрожаще отстраняется, внезапно решая схватить оба члена в маленькую ручонку и параллельно надрачивать. — Господи, да, вот так… — Хрипло шепчет Чан, моментами запрокидывая голову и чуть ли не хныча от того, как же сложно себя сдерживать. — Мне так приятно, сука… — Шепчет Минхо тональностью выше, трясущимся голосом сдавая накопившиеся слезы в глазах и зверское желание стонать. От собственной “руки помощи” внизу живота заныло; ноги интуитивно двинулись еще шире, одной чуть ли не сползая с кровати. Задний проход умоляюще просил вдолбиться членом - резко или плавно, медленно или быстро, грубо или нежно - черт возьми, неважно! Просто удели одну из своих выигрышных ночей для вашего страстного секса, Чанни, лишь бы Минхо целиком и полностью насладился тобой. Что-то ощутимо начинает “накапливаться”. Внизу живота шибко приятно давит, а член так дрожит и пульсирует под трущейся тканью, что кажется, будто оргазм будет невозможно предвидеть. Настолько приятно и от этого болезненно одновременно, что Минхо с трудом удерживает внимание на движущейся руке - хочет вцепиться обратно в крепкое плечо, судорожными скачками задницы выпрашивая ускоряющихся движений. — Я до последнего убеждал себя, что в жизни не захочу твой член… — Выделывается, казалось бы, уборщик подземного ада, однако его голос предательски дрожит. Чан изначально игнорирует, но через мгновение опускает голову, болюче надавливая на слабое - взглядом изучает громкоголосого котёнка, сквозь одышку произнося: — Выделываешься? — И внимательно разглядывает смену в выражении лица. Зажмуренная мордашка расплывается, его мягкие губы развратно отдаляются, а голосок хочет позвать своего чемпиона: “Чанни, Чанни, Чанни, я кончаю!” — Ты что, уже? — Словно насмешка со стороны Бана, однако он вмиг слышит сорвавшийся громкий стон. Ладонь интуитивно отрывается от матраса, захлопывая прелести этой сучки и замечая поднятый взгляд Минхо на себе. У него стекают слезы удовольствия, липнут волосы к вспотевшему лбу, а сквозь белье буйно сочится горячая сперма. Настолько, что движущиеся к предстоящему оргазму бедра Бана аж хотят отстраниться - “жидкость котёнка” дурманит напрочь. Рука Минхо небрежно продолжала надрачивать, через считанные секунды вовсе останавливаясь. Вторая еле держалась на шее Чана, а трепещущее бешено сердце отчетливо намекало на желание впасть в сон. Но, безусловно, этому дикарю сверху нужно совсем немного времени. Он опускается к личику котёнка - настолько близко, что губы касаются тыльной стороны ладони - и многообещающе хрипит: — Дрочи мне лучше, скорострел. Иначе я тебя трахать больше вообще не стану. — А Минхо совсем послушный, и в первую очередь желанный и желающий - продолжает слюнявить ладонь наглого блондина, пока собственная рука набирается решимости и ускоряется куда больше, чем в прошлый раз. От этого у Чана дрожь по всему телу; “заряженный ствол” и предстоящий выстрел, который будоражил до такой степени, что он сам вот-вот сорвется на стон. — Сука, как же ты хорош… — Произносит он, внезапно мыча в сжатые губы. Делает последние толчки бедрами, с приоткрытым ртом видя буйно движущуюся руку Мимо. Вынуждает сперму вытекать всё больше и резче, чуть ли не струей “присоединяясь” к испачканному белью Минхо. Он наконец отстраняет руку от миловидного личика - приятная прохлада стучит по разгорячившимся губам Минхо, что ранее страстно целовали губы Чана. — Три недели, да? — С одышкой спрашивает Минхо, ловя на себе разгоряченный взгляд. Чан мгновенно ловит волну, усмехаясь и расплываясь в своей сексуальной улыбке. Палец тычется в его крепкую грудь, устало и “грязно преподнося урок”: — Проиграешь - убью… В этой же постели... — И тянет к себе сочные губы, нежно чмокая. Поразительно нежно для этой звериной парочки. Чан валится рядышком, впритык прижатый к стене и Минхо. Напротив них лишь огромная гора грязной стирки, на верхушке которой скоро образуются две испачканных пары боксеров.