Вкус проклятия

      Однажды он уже умирал. Спонтанно. Будто в наказание за то, что не сомневался в победе. Ведь он поклялся ради неё поглотить любой проклятый предмет, положить на алтарь душу, и дал ещё сотню других обещаний. Сдержав их, без сомнений, он заполучил бы шанс. Когда-нибудь.       Но бой обратился неожиданностью. Резкий разворот на пятах у витрины. Отражение своего восторга в стекле обернулось во рту горстью камней. Никаких предсмертных слов или мыслей. Последние секунды казались Итадори карикатурными. Или, наоборот, слишком тёмными, чтобы разглядеть в разводах хоть что-то. Уголки губ от кашля надорвались. Так хотелось вспомнить что-то хорошее напоследок.       Лик Сукуны остался беспристрастен. Даже когда от его удара солнечное сплетение впечаталось в желудочки сердца. Или когда оно поршнем вытолкнуло орган наружу. До натянутой кожи. Сосуды лопнули раскалёнными лампами. Кровь осыпалась к ногам. Вслед быстрому от адреналина сердцебиению и хребту сосуда. Когда-то хранящего внутри его самого.       Тело повисло на предплечье. Ещё тёплые внутренности огибали руку сорванным колье. Ногтевые пластины выгнулись. Итадори отчаянно пытался выцарапать из своего демона то, что тот когда-то отнял.       Отпечатки ободранных ладоней остались на чужой коже. Маги не умирают без сожалений. Но в пустых гнёздах напротив Сукуна не увидел на них ни намёка. Раздражение размазало спокойствие, как муку по белой скатерти. Этот паршивец обязан плакаться о прожитых впустую годах и потерянных друзьях. Умереть в спокойствии для него — слишком справедливо. В отражении «витрин» начал проявляться иней.       Облачённый в балахон, прозванный Смертью, слизал с губ сосуда вино. Заковал их стремительно в синий. Когда бусина сползла к подбородку, Итадори уже не дышал. Глазные яблоки держались на леске. Наливались деревом. Рёмен провёл пальцем по крохотной для его рук скуле. Задел слипшиеся от пота и крови волосы. Стряхнул труп с руки.       Однажды это сердце уже лежало в его ладони. Целовать мертвецов на прощание — прерогатива слабых. Поэтому он выбросил кусок плоти, вяло облизнув фаланги. Зевнул. Отвернулся и собирался было уйти. Но замер. Потому что любил драматизировать. И не важно, что спектакль играл в одиночестве.       Его новое тело не просто живое — пылает. Источает запах, как в крематории за секунду до вспышки. Или как накрывающий Помпеи язык вулканической массы. Но внутри, там, где люди ищут душу — ничего. Вся эта мощь обрамляла не более, чем пустоту, на дне которой елозил, умоляя исцелить друга, Фушигуро Мегуми. Тот выл и метался внутри желудка лентой. Пока не затих насовсем.       У Итадори от оболочки же осталось лишь мясо. Пустой лист. А вот дух такой, что крошки бетона плутали водоворотом. Вихрь не затихал, обращаясь в смерч. Поглощал в себя, чтобы затем выплюнуть раздробленные клочья. Это страшнее вырвавшейся из-под земли магмы.       «Даже забавно», — усмехнулся Двуликий. Позволил себе сентиментальный жест. Поджёг край листа. Тот горел ярче всех бенгальских огней, на которые юноша смотрел когда-то с друзьями. Как противник, Итадори ничтожен. Как врага — Сукуна не сможет его забыть никогда. А ведь раньше отброс даже не умел пользоваться проклятой энергией. Как всё же быстро летит время.       Вот только Итадори не мог позволить себе просто уйти. На месте его трупа выросла плесень — впитывала пыль и угли до тех пор, пока не стала походить на нефтяную лужу. Из воронки лезла тень, месила голенищами болото загробной жизни. Он умер, но продолжал «быть». Он не мыслил, не существовал, но ненавидел. Эта эмоция приковывала к земле, мешая погрузиться в Геенну. Из глазниц капали склизкие свёртки. Рот разивался до хруста челюстей, пока не ломал шейные позвонки. Череп падал за спину, в жижу. И на его месте сразу вылезал ещё один, такой же вязкий, бесформенный. Вновь раскрывал пасть.       Сукуна фыркнул.       — Хоть бы поблагодарил.       Взгляд через плечо уловил в трясине силуэты губ. Те двигались в наточенных словах. На языке Двуликого осел привкус гнили, смешанный с поганками. Подоспевшие Урауме заковали существо в лёд. Раздробили одним движением, избавляя господина от хлопот.       — Это был…       — Неважно. — скрестив одну из пар рук, Сукуна хмыкнул.       Уже через минуту забыл о паршивце. И не вспомнил о нём даже на пороге смерти. Через год или тысячу лет — сложно сказать, когда на свет наконец появился маг, способный Короля проклятий уничтожить без остатка. Это просто случилось. Закрывая глаза в последний раз, Сукуна вновь почувствовал тухлый шлейф над сошником. Тот отдавал в ноздри и не позволял насладиться запахом достойного сражения. Невидимые длани дотронулись до сердца. «Неужто меня ждал? — растягивая выдох, смеялся чужому присутствию Сукуна. — Уж ты-то знаешь лучше всех, какой я бессердечный». В груди расползлось тепло, совсем ему не знакомое. Возможно, даже ему не принадлежащее.       Так началась новая жизнь.