Вкус проклятия

      Мегуми роняет контроллер, принимаясь Сукуну толкать в плечо. Мол, опять тот пользуется багами ради победы. Выкрик о том, что он ничего не может без грязных приёмов — смешон. И Сукуна смеётся. Смех метит в костный мозг присутствующих. Иногда от него передёргивает, но только иногда. Ответный толчок роняет Фушигуро спиной на колени Итадори. Тому приходится убрать с них старенький ноутбук, чтобы затылок друга не продырявило углом экрана. Они остаются так лежать какое-то время, под цокот клавиш. В поисковике рисуется обложка фильма «Мужик-червь». Мегуми вздыхает и потягивается, чтобы сорвать со стола смартфон и открыть их с Юджи личный чат. Оскорбление Сукуны сопровождается громким уведомлением и плашкой, закрывающей собой расписание сеансов в кино.       Вместо ответного сообщения Итадори смотрит вниз и улыбается. С такого ракурса, замечает Мегуми, эта улыбка походит на ватные кляксы облаков; мышцы у рта складываются в тонкие полукруги. Приятный молчаливый миг. Его портит татуированная рука. Тем, что очень по-свойски треплет макушку Юджи, царапая ногтями кожу. Тот аж морщится. Но покой возвращается, стоит руке скрыться в дверях. Мегуми может дышать свободно.       Они находятся втроём довольно часто. Если не сказать «почти всегда». Потому что третий не считает себя лишним. Из-за этого, иногда закрадываются сомнения, что лишним является именно Рёмен. Хотя у них с братом даже фамилии разные.       Итадори говорит, что это потому что родители их «поделили» между собой при рождении. Врёт — не хочет втягивать в семейные распри. Чуть позже открывается, что Рёмен поменял фамилию, когда их дедушка ещё был жив. И, вроде, это решение было единогласным. Настолько все привыкли к его обособленности. Мегуми любит заменять в мыслях на «к чужеродности». Не делает это часто. Опасается, что тени в углах услышат. Кому-то поведают. Хотя понимает, что это невозможно. За всю его жизнь они не произнесли ни звука. Но сложно сохранять трезвость ума, когда из под человеческой маски зрительный контакт с самого рождения поддерживала птица.       Та, что сейчас покачивалась возле люстры. Надолго её не хватило, потому что Фушигуро отвлёкся на Юджи, бубнящего о подорожании билетов. Задумчивость играется в карих ямках. В них падает с потолка силуэт. Исчезает из комнаты. Спокойствие накрывает, и он зарывается в живот Итадори. Вдыхает аромат, который немного колет в переносице. Свежий.       Сукуна падает на плечи брата всем весом, вынуждая того прижать Фушигуро локтями. Двое шипят, Юджи единственный может хоть что-то предпринять. Хочет прописать затылком по носу обидчика. Мерзкая улыбка старшего ощущается физически — из разряда: когда чувствуешь в ночи взгляд, но не знаешь, кто и откуда на тебя смотрит.       — Что ты там возишься?       Кивок на подсвеченный сайт ощущается подзатыльником. Когда голова Юджи почти заканчивает удар, его выпускают из рук. Вновь ехидный блеск клыков.       — Завтра пойду на «Червя».       Вдаваться в подробности нет смысла, ведь это будет «пустой тратой времени». Да и одно упоминание любимого хобби уже кривит заострённые черты. Весёлый оскал отлетает и слышится:       — А, этот мусор. Снова.       Никого, кроме Фушигуро, сказанное не беспокоит. Двое привыкли, а третий пинает предплечье Рёмена, которое покоится на спинке дивана. От приложенных усилий Мегуми вжимается в бедро Юджи. Это единственная достижение, потому что противник уворачивается. Не прикладывает даже крупицу усилий ради приличия.       — Сам ты мусор. Мы будем смотреть, что хотим.       — Мы?       Сукуна недолго думая, кладёт челюсть на макушку. Сминает пушистую копну. Пальцами задумчиво заигрывает с её кончиками на висках. Не сводит глаз с Мегуми. У того на переносице отпечатываются морщины, как у злющей псины.       — Я и Ёсино тоже идём. Кугисаки ещё.       — А меня не позвали? Невежливо.       Тон тихий, скрипучий. В нём нет ни капли заинтересованности. Всё это — смута, попытка сорвать чужое празднество покоя. Итадори отмерзает, вклинивается в сумбур колышком. Кладёт ладонь на тёмные пряди снизу машинально. Не слышит пропущенного от этого жеста вдоха Фушигуро. Чеканит:       — Разве ты не просил не беспокоить свою особу по мелочам? Я лишь прикинул, что твоему заду не по вкусу заплёванные кресла.       Тишина. Мегуми не может рассмотреть характер взглядов, что братья бросают друг другу. Собственная чёлка щекочет губы. Всё, что удаётся поймать — тонкий аромат жасминового чая, идущий от запястья Юджи. Становится как-то не до смут.       Нарушитель спокойствия наконец-то жмёт плечами и выходит из гостиной. Ему нет дела до развлечений идиотов, но с кем проводит время главный шут — дело другое. Сукуна небескорыстно замечает, что чужое окружение неизбежно вторгается в его жизнь. Если Фушигуро терпеть, с натяжкой, выходит, то рыжая и челкастый годятся лишь на удобрение лесной опушки. Одна выдаёт непрошеное мнение, второй зашуганно пищит на манер мыши.       На кухне встречает единственная достойная личность в доме после Сукуны. Кофе-машина выглядит дороже любой техники в квартире. Подношение для Итадори, хотя Мегуми оправдывается, что ему попросту не нужны подарки опекуна. Периодически на столе появляются новые упаковки с капсулами. Над этим можно бы посмеяться: за столько лет не прознать, что младший не любит подобное от слова совсем. Кипяток падает в чашку. Итадори наблюдает, не моргая. Рукава юкаты норовят помешать домашнему быту брата. Выглядит это со стороны слаженным дуэтом ткани и взмахов рук. Надо бы кинуть в человека с пороком сердца, который хлещет вместо ужина капучино, что-то тяжёлое. Но кофеин сделает это за него. Поделом. И всё же...       В их семье болезнь сморила уже не одну жизнь. На одном только Юджи слабость не оседает даже призраком. «Мы ведь прокляты», — шутит с детства брат. Первенец — отродье дьявола. А второй ребёнок оказался лишь тем, кто в чужих несчастьях находить силу для себя. Дряхлое поверье, которому верить в нынешний век — кощунство. Итадори закрывает глаза. От тягостных мыслей всегда можно отмахнуться. На протяжении двадцати с лишним лет это помогает считать себя везунчиком. И, на самом деле, этого у Юджи никто отнять не сможет. Ему правда везёт.       — Ёсино пишет, что без него. У него мать приболела.       Мегуми врывается в мысли резко. Заставляет раскрыть веки, осмотреть настоящее. По нёбу прокатывается дежавю, приправленное душистым перцем.       — А что случилось? Может, нам зайти?       — Это её проблемы с ногами. Но он пишет, что они будут в порядке.       Ладони потеют, Юджи вытирает их об изгибы локтей. Воздух перехватывает у ноздрей, точно в отместку за то, что он дышит всю жизнь свободно. Закономерность игнорировать не выходит, сколько ни ворочайся на сковороде. Итадори поднимает одну из рук, разглядывает щебечущий тремор. Иногда свои пятерни напоминают звериные лапы. Рот — пасть. Потому что с каждым годом Итадори всё дальше уходит от человеческого, обращаясь чудовищем без видимых лимитов. Они с Рёменом — почти одной комплекции, но если сдавить эти чёрные полосы на его запястьях чуть сильнее, чем обычно… В голове гудит прессовая машина и последствия сунутой под неё кисти. Запах перетёртых костей и отбивной.       Утешает то, что физические недостатки Сукуна компенсирует тем, что у него острее языка. Васукэ долго прятал от детей ножи, опасаясь, что они навредят себе. Но он должен был бояться, что они навредят друг другу. Итадори часто забывает, что напоминание об этом клеймит его скулы. Ему пустят кровь прежде, чем он успеет подумать о причинении боли брату. Свидетельством этому выступают и те, кому удача отказалась даже покривить губами. Кто носит шрамы куда крупнее и уродливее. На брюхе.       Юджи не нужно сейчас смотреть через защитное стекло. Нет необходимости в том, чтобы копить на взятки тюремщикам или якудза, чтобы те оберегали брата по ту сторону решётки. Он, в конце концов, может не совершать преступление, чтобы попасть за бетонные стены и приглядывать за ним самостоятельно. Из необходимости, Юджи готов пойти на многое. Вот оно. Везение. Сукуна не интересуется слабаками. По крайней мере, не заинтересован в их добивании. А обычных людей не трогает. Потому что не видит. Для такого, как он, переполненный в восемь часов Токио — пустырь.       Жизнь с такой персоной порождает привычку к насилию. Итадори умеет зашивать ножевые. Иногда пробивает неловкий смешок от мысли, что ни он, ни Рёмен — их никогда не получали. Только последние несколько лет Сукуна интересуется чернилами больше, чем кровью. Сначала последствия этого отражаются браслетами на его запястьях. Затем, подобно корням горчицы, распространяются по всему телу. Перечёркивают их внешнюю схожесть. Сукуна не трогает только лицо. Потому что им они никогда похожи и не были.       Нужно ценить, что всё складывается именно так. Застирывать легко ту кровь, что не родная. Может, ему и правда интереснее теперь ковырять шкуры якудза иглами. Отмеряя красками драконов и карпов, а не расстояние до жизненно важных органов. Отказывается от битв он точно не из брезгливости. Главное, что из самой тёмной части шторма они добрались до его золотистого центра, и теперь всё будет — точно будет — спокойно.       Итадори угукает самому себе. Решает за всех, что они навестят Дзюнпэя. Сбоку мелькает тень, и Юджи утыкается взглядом в свою кружку: широкую, в виде высунувшего язык тигра. Подаренную Кугисаки со словами: «У вас одинаковые хари». Бровь приподнимается. Зрачки сужаются при виде кофе. Но от презента отказываться невежливо. С улыбкой звучит благодарность. Мегуми остаётся без напитка. Сукуна указывает на свою собственность весьма странными порой способами. Странными — потому что не в его характере проявлять заботу. Младший отпивает и кривится. Нет ни намёка на сахар или ласку. Это издёвка. Всё встаёт на свои места, когда слышится смешок.       — Я вместо него тогда.       Фушигуро хмурится, отодвигая от лица открытый чат.       — Ни за что. Не хочу терпеть тебя под боком.       — Под боком у меня будешь не ты. А он, — он давит на макушку брата. — Ныть не будет.       Юджи пользуется силой и не склоняется, уподобляясь греческому ордеру. Не возволяет второй навредит близкому другу его же руками. Мегуми морщит нос, как щенки, которым наступили на хвост — это та причина, по которой Сукуна вообще прикасается к Итадори. Ему кажется это чем-то забавным.       — Подумай, почему тебя может вынести только один человек.       — А мне нужно?       — Думать? Для разнообразия.       — Окружать себя людьми. Искать в них опору. Или жалость. Сильному человеку это нужно? — Сукуна добавляет, сгибая веки серпами. — М-м, Фушигуро?       Они сочатся гнилой рябиной. Она его измывает. У Мегуми не хватает духу спросить, для чего? Собственная немощность заставляет разинуть рот и гавкнуть. Попытаться отлепить змею от шеи друга. Итадори вмешается в спор этих двух, когда дурман спадёт.       Когда пальцы перестанут тонуть в потухшем экране смартфона. Когда в пазухах перестанет дёргаться что-то живое. Слеза падает раньше, чем это случается. Мегуми замолкает. Смазывает влагу на щеке большим пальцем. Поворачивает голову. Но покрасневший нос уже бледный, а яблоки чище неба над Фудзи. Юджи стыдно. Он делает вид, что щепотка соли — очередная галлюцинация. Мегуми только и остаётся, что поверить. Итадори ведь не может его обмануть?       Тот, кто предлагает ему остаться на ужин с таким жизнерадостным видом, не может врать. Но всегда есть вероятность, что если Фушигуро не уйдёт вовремя, Юджи сболтнёт лишнее. Доверится. Поэтому приходится отказаться от предложения. Сослаться на задания, лежащие под присмотром включённой лампы. Когда привычная парадигма заваливается — это лучшая подпорка. Иначе есть риск открыть ту дверь, которую открывать нельзя.       Юджи встаёт с дивана и разминает затёкшие колени. Мегуми ждёт, что его удержат в этих стенах. Заставят выслушать. Друг блаженно улыбается, спина хрустит. Он выпрямляется во весь рост и смотрит сверху. Вымахал. Происходит то, что ожидается. Фушигуро провожают, ласково похлопав по плечу. Желают удачи. Дверь закрывается. Линия, которую не следовало переступать с самого начала. Но Мегуми не так умён, как хочет казаться. Чтобы не постучаться вновь, приходится приложить немало усилий. Петли скрипят, стоит долговязому силуэту скрыться в своей квартире. Тяжело жить напротив такой манящей двери.       Упершись лбом в металл, Юджи считает до десяти. Он не знает, откуда берётся аритмия. Нехорошее предчувствие — оно у него работает без осечек. Дежавю, сродни ещё одному близнецу, который прорастает в желудке зубами, грызёт изнутри. Дыхание постепенно складывается внятным узором. От всего плохого можно отмахнуться и забыть. Он разворачивает. Сукуна смотрит в упор, на лицо падает сплошная тень. Только глаза выделяются белком. Не видно даже гранатовых пятен. Пространство вокруг между ними стало монохромным. Есть вещи, от которых невозможно отмахнуться, потому что они не липнут — разъедают.       Мегуми любит рассказывать о животных. Однажды ведает о слонах в туристических точках. С детства их приковывают к столбам цепями. Будучи детёнышами, они не могут вырваться. Взрослыми, слоны не в силах порвать даже верёвку. Потому что привыкают ощущать скованность. Забывают, что можно иначе. Потом позвоночники не выдерживают людского веса. А калеками они если и попробуют — вырваться не получится. Да и куда им бежать?       Итадори сильнее Сукуны — и не раз это доказал. Кубками, медалями, побитыми рекордами. Но дыхание перехватывает. Иногда от взгляда брата становится некомфортно. И смотрящий наслаждается этой секундой, обнажая два клинка под губами, удваивает ставки. Пока слон, наконец, не вспоминает, что и не слон вовсе. Юджи отталкивает брата плечом. Падает камнем на диван, постанывая от объятий обивки. Переработки ради качественной мебели окупаются. Рёмен какое-то время смотрит в пустоту. То, что промелькнуло между ними сейчас. Рефлексы. Те затупились и окислились, как бы Сукуна ни пытался их оживить.       — Я там в холодильнике пудинг себе отложил, принесёшь?       — Нет.       Вздох. Итадори пытается подняться, но упирается будто в потолок. Грудная клетка. Ему стоит сбросить его с себя. Но он горбит спину. Поворачивается медленно, коленом задевая бедро. Такая близость не кажется излишней. Только вот лицо Юджи делает недовольное. На фоне играет, что на самом деле очи перед носом не красные. А ещё, под ними виднеются синяки. Такие, которые сразу выдают болезнь.       Сукуна сжимает предплечье брата. Злится. Что за нонсенс? Сукуне чужды эмоции. Но раздвоенные посередине брови лезут вниз, зрачки дырявят. Этот человек не знает ни жалости, ни пощады — ни к себе, ни к другим. «Это величайший порок человечества», — говорит он, стоит только Юджи опечалиться тяжёлыми новостями из ящика. Или показать другие чувства.       — Ты плакал.       Верно, не злость. Отвращение. Итадори чувствует, как оно надрывает аорту. Когти вплетаются до самой трахеи. Очи напротив не красные. Это цвет гильотины. Кровь по краям — всего навсего результат её работы. Это лезвие никогда не простит слабость. Не тому, кто является обратной стороной единой с ним монеты. Юджи не плакал «от горя» даже когда скончался дедушка. Он гордо нёс бремя, что решил разделить с братом. До этого дня.       — Глаза пересохли.       — Тебе стоит выколоть их в следующий раз.       — Его не будет.       Сукуна не удосуживает горячий ответ вниманием. Встаёт.       — Кстати, сегодня будет мисо-суп?       Итадори всегда этому безразличию радуется. Кивает на вопрос и идёт следом на кухню. Рёмен переплетает свои пальцы и вытягивает руки вперёд. Разминает кисти и шею. Напевает мелодию, какую играли в древности. Воспевая борьбу между добром и злом за контроль над лугами. Непозволительно весёлую. Спокойную. Молнии перестают искриться в воздухе. Квартира наполняется запахом вечерней улицы и прошедшего дождя. Рёмен готовится к своему ритуалу.       Точильный камень кладётся у края стола, подготавливаемый, подобно тушечнице для каллиграфии. Вода льётся с углов. Больше чернил и крови Сукуна ценит только скрежет металла. Сталь блестит. По контуру окрашивается в белый. Встречает неровности благородно, играется с водой, снующей «от» и «за». Кисти рук превращаются в кисти, укротившие дух водных хребтов. Волны подчиняются им так же, как подчиняются перепончатой длани своего божества.       Позади снуёт Итадори, вливающий воду в кастрюлю. Конфорки щёлкают, пока на них не появляется ультрамариновый обруч. Его наконечники свистят, освещают пальцы Юджи. Он бросается к столешнице, суета походит на быстрые мазки. Контуры получаются свободными, линии — двуликими. Он приспосабливается к напору неудач: недостающие продукты заменяются другими. Его ничего не сковывает. Даже скала посреди кухни, вставшая, как кобыла перед бруском.       Итадори ухмыляется. Они с Рёменом редко находятся в одном помещении без склок. Пока сохраняется тишина — квартиру можно было назвать домом. Сукуна поднимает готовый к резке нож. Проводит пальцем на пробу. Фалангу тут же огибает струйка крови. Он вертит клинок удовлетворённо. Пока не выставляет его так, что металл отражает его глазницы. Под ресницами глазеют в ответ два шрама. Идентичные тем, что у брата. И нанёс Рёмен их себе, конечно, не сам.       Шея хрустит от неестественного поворота за спину, где корпит Юджи. Он никогда не вспоминает «их день». Особенный день, когда Сукуна признал их братьями. Чудище сорвалось с верёвки и переломало кости тому, кто посмел держаться за её противоположный конец. Хладнокровно, с явным намерением оторвать.       Сукуна был уверен, что в этом мире нет ничего стоящего. Но тогда стекал по щекам, пёкся и засыхал, стягивая кожу — азарт. Сейчас его причина склоняется над разделочной доской. Растирает имбирь. Сукуна выпрямляет тянется пятернёй. Его пальцы готовы вцепиться в пряди. Ударить о точильный камень и, наконец, сделать острым этот дух. Как прежде. Но Юджи сложил клинок. Просочился между перепончатыми пальцами. Он предпочитает не презирать брата, а выбирает быть безразличным. Кажется, люди называют это «добротой».       Сукуна вытирает о чужой капюшон кровь. Юджи подпрыгивает. Тянется назад, пытаясь понять, не засунул ли брат в одежду какую-нибудь мерзость.       — Какого ты творишь, Рё?       — Убери камень, я пошёл. — расплывчато ведёт он рукой и выходит из кухни.       — А суп?       Ответа не следует. Но звучит кашель — Юджи навостряет уши. Кряхтящий звук и ругань царапают слух недолго, сменяясь шорохом одежды. После скрипа, младший остаётся один. Бульон кипит, едва не плавит стенки ядрёной краснотой. Сукуна любит поострее. Юджи разваривает в кипятке овощи. Взгляд утыкается в часы. Ранний вечер. Синева постепенно вянет, и за её жухлыми просторами уже виднеется месяц. Крохотный, как ледник в океане.       Итадори открывает переписку с менеджером и напрашивается на ночную смену. Она закончится как раз перед походом к Дзюнпэю, получится даже несколько часов поспать. Скоро ведь платить за аренду, а брат в этом точно не поможет — не в его интересах. Достойное оправдание. Юджи кивает и с напевом выдыхает. Улыбается еде. Нужно поесть, принять душ и сбежать. Вниз по лестнице, конечно. Чтобы размять затёкшие мышцы. И, совсем немного, это уймёт саднящее пищевод предчувствие.       Сбежать — по чётким полосам вдоль улочек. Нестись под змеиными клубками кабелей, что обращают небо в решето. Юджи сбегает к тропинкам, что от своей узости заставляют складывать плечи. Выбегает к подсвеченному комбини. Такому же тесному, как все здания в пригороде Токио.       Он влетает в двери. Чуть не пробивает в стекле свой силуэт. Даёт отмашку коллеге собираться. Уже через минуту на нём красуются зелёный фартук и рыжие тапки. Ещё менее благодарная подработка, чем баристой, зато можно нагружать себя в ночь. Дыхание ровняется. Лампы хлопочут электричеством, восторженные вымышленным рекордом. А затем засыпают. Время замедляется. Юджи не запоминает лиц и голосов покупателей, выделяя им в памяти место размытых пятен.       Из панорамного окна валится первая строчка ночи. С улицы на порог ступают уже не работники, а жертвы галеры и неправильного питания. Садятся у стойки, просят разогреть им обжаренную лапшу в хлебе. И, чтобы не тревожить уставших, Итадори говорит тише, чем обычно. Шепчет, убаюкивая. Несчастных незнакомцев нервирует только шорох полиэтиленовых перчаток и пикантный запах устриц. После трапезы они смотрят на минутные стрелки, нависающие над головой кассира. Вздыхают. Уходят сытые, но обречённые.       В полночь появляется незнакомка, её руки теребят и оттягивают футболку. Дрожащим голосом она просит помочь оплатить коммунальные услуги. На чистом японском, но Юджи впервые говорит с человеком из внешней страны. Он отвечает на английском. Краснеет и разверзается тихим смехом. Ведёт дальнейшую беседу на родном языке. Девушку это успокаивает, и она становится словоохотливой. Её в этом целиком поддерживают. Если бы в комбини зашёл кто-то ещё, он показательно прикрыл бы уши. Но и она вскоре поглощается мраком, оставляя Итадори одного.       Он смелеет, выходит из-за кассы. Сначала — оглядываясь на парковку. Не уловив ни шарка, тут же направляется к холодильникам, ловит в мысленные сети недостающие товары. Поправляет ценники. Переносит всё из подсобки и даже моет полы. Вновь смотрит на улицу. Всё ещё пусто. Никто больше не переступит порог, и Юджи думает, что это одна из «тех» ночей. Самой сложной задачей теперь остаётся не упасть лицом в кассу. Наползает разочарование. Сбежать не вышло.       Если задержаться на одном месте, тело развалится. Даже встать с корточек становится непосильным испытанием. Юджи наклоняется, прислоняясь лицом к прохладному бортику стеллажа. Холодит лучше, чем дверь его квартиры. Укладка ломается. Пальцы трут собственные плечи, как при зуде. «Ничего плохого не случится», — он повторяет себе несколько раз, прежде чем шлёпнуть по щекам и встрепенуться.       — А как же «дорогой клиент-сан, добро пожаловать»?       Онигири выпрыгивает из рук. Ловится Итадори с выдохом. Округлённые глаза поворачиваются на голос. Фушигуро стоит перед ним в чёрном комплекте одежды, из красных наушников доносится зарубежная музыка высоких тонов. Юджи такую раньше не слышал. В чужих руках лежит смартфон, которому не помешало бы сбавить яркость на добрую половину шкалы. В их личном чате виднеется несколько пропущенных звонков и сообщений. «Ты где? Итадори, всё в порядке? Дом пустой, и ты забыл закрыть дверь. Ты что, снова ушёл на подработку?». И подобные.       Мегуми не выглядит взволнованным, но рука в его кармане сжата в кулак. Итадори не из тех, кто гуляет по ночам. Он не игнорирует без причины. А таких от силы две: переработка и Сукуна. Мегуми смотрит на него, не опуская подбородка, поджимая нижнюю губу и по-волевому сводя тёмные брови. За день его волосы теряют лоск. Как и весь он, в принципе. Фушигуро будто не отражает свет. Юджи поправляет весь ряд с чаем, разворачивая логотипами вперёд. Убирает треугольник с рисом на законное место.       Под холодными лампами становится теплее. Итадори оживляется, провожает взглядом ладони друга: жилистые и напряжённые. Ими вынимаются несколько банок холодного кофе. Жестянки кажутся знакомыми. Та, что светлая и с курящим трубку мужчиной: «Молоко с плевком кофе», — как отзывается Сукуна. Даже к Юджи он не выказывает обычно столько отвращения. Себе Мегуми берёт рифлёную банку с огоньком. Её Сукуна обзывает «сойдёт», и даже иногда покупает.       — Пробьёшь?       — Давайте я вам куплю.       — Нет, пробей.       Фушигуро смотрит в спину. Замечает несколько бурых капель на худи. Опускает взгляд на узел фартука, ленты пережимают гранитную талию, что обычно сокрыта под мешковатой одеждой. Взгляд подкашивается ещё немного ниже. Случайно. И отводится так же резко, как опускается. «Юджи очень спортивный», — Мегуми заключает изо дня в день, будто поутру это вылетает из его головы.       — Спасибо за покупку!       — Дорогой клиент-сан?       — Дорогой клиент-сан.       — Самый дорогой?       — Вы закупились на 240 йен.       Игривость закладывается в тоне и дрожащих ресницах. Фушигуро активно пользуется своим временным привилегированным статусом. Со словами: «Тогда куплю ещё кое-что», — просит оформить себе готовый обед и белую булочку. И вновь Юджи обращается к нему уважительно, опускаясь в поклоне. Мегуми дёргает пакетом, тот качается неуклюже.       — На небольшой перерыв?       Итадори смотрит на часы у себя над головой и почти разочарованно отвечает:       — Моя смена кончается через полчаса.       Шесть часов проскользнули, как шесть минут. Ночь бежит вместе с ним. Смена закрывается небогато, уже другая коллега принимает эстафету. Но Итадори не рвётся домой. Он ныряет в ледяной утренний воздух, закатав рукава до локтей. На велосипедной стоянке у одного из коней покосился руль. Поперёк глянца дорожного знака появилось граффити, которое уже на следующий день сотрут. Фушигуро не выходит, переговаривается с кассиршей. Говорит с ней явно вежливее, чем когда на её месте стоят друг. Сам кланяется и принимает разогретый обед с горячим чаем.       Чёрная кофта слишком тонкая для весны, поэтому он трясёт плечом, прогоняя судорогу. Друг отыскивается у закоулка, подманивающий к себе жестом. Мегуми слышит, как тени в виде собак начинают вилять хвостом за ближайшим столбом. Находит в себе силы не развернуться и не посмотреть. Отчасти, признаёт в себе некую солидарность с ними. В том плане, что уставший, в этих нелепых тапках и фартуке, Итадори выглядит по-странному привлекательно. Фушигуро смотрит, как он садится на корточки и укладывает локти на колени. И не сразу реагирует, когда ему протягивают еду.       — Я ел сегодня.       — Сколько часов назад?       Спорить нет смысла.       — А ты?       Фушигуро заминается. И открывает себе пористую булочку. В назидание. На зубах оседает тростниковый сахар и зелёный чай. Желудок всасывает крохи калорий с урчанием. Он купил её не себе, и это заметно по отсутствию энтузиазма. Но Итадори выглядит победителем, на это приятно смотреть. Он распаковывает обед, расклеивает палочки для еды. Делает это недостаточно деликатно, поэтому у одной остаётся хвостик второй. Гореваний по этому факту не следует.       Рис, водоросли, омлет, немного салата. Они не прожигают насквозь приправами, рецепторы сходят с ума. Еда кажется сладкой. Мегуми остаётся стоять. На него падает свет из магазинчика. Если бы не его пудровая кожа — совсем затерялся бы на фоне спящих домов.       Молчание моросит. Ночная улица шумит рябью луж и перебегающими по асфальту бетонными крошками. Ветер крепчает. Луны больше не видно. Токио должен обнажить рассвет, но из-за надвигающейся грозы этого не происходит. Юджи кладёт пустую коробку на землю и принимает из ледяных рук горячий чай. Отпивает. Штиль приятного молчания рвётся.       — Так ты объяснишь, чего сорвался в ночь?       — Деньги понадобились.       Фушигуро отхлёбывает кофе и ёжится. Птица в маске набухает перьями, тоже замерзая. В следующий раз он выберет горячий и себе. Итадори не любит говорить о своих проблемах. Это не что-то новое в мире верёвок и узлов. Но, в отличие от мира, он идёт навстречу, если проявить немного интереса. Мегуми решается. Потому что, даже если он не готов к чужому доверию — в его комнате одиноко. Фантомы рядом, издают звуки и показывают своё присутствие, но это только пуще превращает светлые стены квартиры в бескрайнюю невесомость.       Смотреть на то, сколь велика планета. Как незначительны людские чувства и проблемы. Как незначительны твои решения… Страшно. К этому он не готов даже больше, чем к какой-то там ответственности. Мегуми нужен балласт. Улыбчивый, добрый. Может быть, упрямый. Поэтому Мегуми приходится делать шаг вперёд.       Взгляд голубых падает вниз. Мегуми тянется рукой к макушке. Треплет. Едва касается хлопка, но Юджи сразу вскидывает голову и наклоняет её вбок. Губы трескаются от пыльного смеха. Его стёртые пальцы мажут по запястью Фушигуро. Страх уходит. Банка кофе начинает греться. Из неё отчётливо валит пар. Юджи трёт свою шею, мнёт плечи и вздыхает. Сдаётся без борьбы.       — Я просто думал о матери Дзюнпэя. И как-то начал думать слишком много.       Итадори глядит перед собой. Мегуми кивает, хотя тот этого не заметит. Садится рядом, заглядывает в лицо друга. Такое сломленное, что слова «с ней всё будет в порядке» застревают между мышц спины. За пять лет дружбы Итадори горюет только над фильмами. Это всё. Сдвиг в привычной системе заставляет растеряться. Фушигуро моргает. Это шанс?       — В следующий раз, когда тебе нужно будет отвлечься, зайди ко мне. Если захочешь.       — Спасибо, Фушигуро.       У Мегуми ощущение, что его предложением не воспользуются. Может быть, будь на его месте Цумико, это ощущение было бы ошибочным. Хотя бы потому, что к ней он обратился бы по имени. Итадори немного пихает его коленом, когда садится на землю, пачкая карманы штанов. Из-за подвёрнутых штанин обнажаются щиколотки.       — А ты чего не спишь?       — Делал задания.       — Не лучше было бы учиться в выходной?       — Не хотел пропускать поход в кино с тобой.       Отвечает легко. Будто ему ничего не стоит пожертвовать сном и пойти затем на встречу. С другом, который ни присутствия на фильме, ни еды, ни даже этого разговора — не просил. Заяц, прорастающий в конце переулка, повёл ухом. У Мегуми много вопросов. Например, будь они товарищами по оружию. Юджи так же пытался бы сделать всё в одиночку? А если Юджи всё же попробует опереться на него… Мегуми выдержит? Даже сейчас ведь он почти ничего не говорит. Позволяет брать свою ношу по крупице. И всё равно это невыносимо. Неприятно.       Мегуми задаёт себе вопрос, любовь ли то, что он испытывает? Ведь то, что дарит Юджи — точно любовь. Мягкая, тёплая, всеобъемлющая. Ещё один вопрос. Почему любовь Мегуми другая?       — Ты шутишь. — Итадори протягивает гласные. Для него нонсенс, чтобы кто-то чем-то жертвовал, если это не он. После немого ответа он выдыхает. — Не шутишь.       Тени лезут по боковому зрению. Заполняют собой всё пространство. Безобидные. Пока что. Мегуми трёт переносицу. Всё труднее концентрироваться и ощущать почву под ногами. Или воздух в лёгких. Главное — не смотреть. Не слушать этот скрежет собачьих когтей. Игнорировать упавшие перья и змеиный холод.       Глаза у Итадори в этой черни сияют. Он озирается, будто может увидеть этих призраков, коснуться их и прижать к себе. Подробностей болезни Юджи не знает. Но он единственный, кто вообще в курсе. Поэтому он имеет право смотреть в глаза Мегуми обеспокоенно. На самом деле, это просто жизненного необходимо последнему. Мегуми чешет затылок. Решает соскочить, потому что ещё немного, и уже сам сболтнёт лишнее. Сокровенное. Что Итадори точно примет и будет бережно хранить. Тем самым даст ложную надежду.       — Учёба меня доконает.       — Может, это правда не твоё?       Вопрос глупый. С самого начала ведь ясно. Тем, кто прививает ученикам любовь к литературе, Мегуми не станет. Да и детей не любит. Он пожимает плечами. Скидывает пылинки юношеских мечтаний о работе ветеринаром. Риск — не кажется таким уж соблазнительным, когда диагноз ставится прогрессирующий. Не хочется сойти с ума у операционного стола. Со скальпелем в животе чьего-то любимца.       — Не бросать же за год до диплома. Да и это лучший вариант, из оставшихся. — Мегуми передразнивает. — А что ты? Может, сфера обслуживания — это правда не твоё?       — Я люблю работать с людьми!       Не ложь, но умалчивание.       — Сейчас уберу пистолет от твоего виска. Всё, теперь говори.       — Брось, Фушигуро. Это мой выбор. — Он усмехается широко, и небо решает наконец-то выпустить немного света. — Идём. Спящие красавицы должны спать в лесу, а не за комбини.       — В каком ещё лесу?       — Тогда в замке.       — И веретено достанешь?       — Нужна просто игла. Уверен, я видел где-то тут шприцы…       — Не так уж я и хочу спать.       — Тогда иди домой по доброй воле.       Лучи отражаются от витрины и бьют в их сидящие образы. Силуэты тварей рассасываются. Мегуми чувствует, как с уходящей грозой его покидают и силы. Итадори убирает мусор в пакет, встаёт и тянет руку. Понимает, что без него не уйдут. Ладонь вкладывается в чужую, смешивая оттенки песка и снега. По пути, Мегуми вытаскивает из пакета светлую банку кофе. Лёгкий вкус без горечи, он думает, должен понравиться Итадори.       — А не слишком ли, пить такое перед сном? Да и у меня дома есть.       — Этот вкуснее. — Фушигуро настаивает и вбивает жестянку в чужую грудь.       — Кофе из машины, вообще-то, отличный.       Слова идут волнистой линией. Будто говорящий не особо-то и хочет несчастный аппарат защищать. Но всё же, Юджи не привередливый.       — Отличный и отвратительный.       — Он правда бодрит.       — Это главное.       Приятно, что старый подарок полезен, даже если Итадори не получает особого наслаждения от вкуса. Принести ему пользу очень сложно. Он либо делает всё сам, либо уворачивается от предложений помощи, как от грузовика. «Кому-то другому она нужнее...» — всплывает в памяти.       — Я, всё же, выпью сейчас…       — Смело.       Юджи подкидывает банку несколько раз. В попытке открыть, отрывает язычок и, вздохнув, кладёт его в «мусорный» пакет. Лепесток приходится давить пальцем. Говорит, что и правда похоже больше на молочный напиток. Сомневается, что кофеин там вообще присутствует. Фушигуро чувствует себя подстрекателем к вредным привычкам. Хочет улыбнуться, но сдерживается.       Тесные переулки по дороге больше не напоминают кишечник хтонической бестии. Зелень источает свежесть. А потом ключ в замочной скважине проворачивается. Юджи чувствует вкус воздуха. Плавленое серебро, сгоревшие книги, лавр. Сукуна вернулся. Пришлось остановиться в коридоре, чтобы привыкнуть к благовониям. В подложке штыком торчит тростинка с красным носиком. Вокруг неё собирается горстка пепла. Он вернулся давно.       Ключи бросаются в миску. На кухне слышится стук: о края пиалы цокают палочки. Ему стоит не мешать брату трапезничать. А сгинуть в спальне, накрывшись одеялом с головой. Но вместо этого он пробирается через проём, всё ещё с банкой кофе в руке. Отмывает мусор от остатков еды и раскладывает по отделам. Спрятать взгляд не выходит, глаза мечутся за спину. Сукуна сидит за столом в выходной одежде.       Хаори волнуется на изгибах локтей. Следуют за предплечьями и ровной циркуляцией рук. Вверх и вниз. С закрытыми глазами, он вкладывает кусочки имбиря в уста, тщательно пережёвывает. Запивает рыбным бульоном. Сукуна напоминает члена императорской семьи: локти прижимаются к бокам, колени под столом разведены, но под прямым углом. Юджи в свою очередь запрокидывает голову, слизывая последние капли кофе с металлического кольца. Сукуна приоткрывает веки. Обращает внимание. Под вонь серебра и пороха раскусывает жирный комочек рыжего мяса. Смотрит на брата. Тот сглатывает, косится в сторону. Кончики ушей поджигаются наподобие тростинки в коридоре. Как правило, тишина в их доме означает комфорт. Но не всегда это так.       Если долго смотреть на клыки, перемалывающие жилы, невольно в очертаниях лосося видится тёмно-красное малокалорийное мясо. То, что путают то со свининой, то с телятиной. В белом соевом кубике — глазное яблоко. В соли — перемолотые кости. И Сукуна смотрит в эти моменты из-под когтистых ресниц уж очень настойчиво. Без зубоскальства.       — Почему не спишь?       Итадори сжимает алюминий в руке. Кидает его в пакет под раковиной, где уже покоится горстка смятых железяк. Тон льётся спокойной струёй, как чья-то кровь может литься с плотоядных губ. Потому что чревато хищнику показывать слабину.       — Я не изменяю своим привычкам.       С этими словами Сукуна откладывает на подставку палочки. Звук напоминает воткнувшийся в дерево нож. Он поднимается. Складывает хаори на спинку неторопливо. В движении читается вес. Единственный, способный раздавить Юджи. На чужих запястьях оголяются четыре кольца. Трещины в скульптуре. За окном лежит набросок раннего утра. Рёмен дёргает шторой, чтобы его стереть. Остаётся тонкий луч, между двумя тряпками. Рубит кухню пополам. И Юджи вместе с ней. Глаза не щиплет.       Рёмен берёт его кисть, поворачивая обратной стороной. Подносит ко рту. Костяшками вытирает невидимый соус со своей нижней губы. Юджи сжимает вторую руку в кулак. Грудь вздымается рвано. Отступив, он твёрдо идёт в ванную. Чтобы там рухнуть всей массой на раковину. Растереть лицо, оттягивая нижние веки. Белки заползли красной рыболовной сетью. За дверью скрипят полы, там, где находится кровать. Юджи смотрит на себя. У Рёмена те же глаза, но смотрят они иначе. Так, что за безразличием скрывается чёрная дыра. Её хочется заполнить. Как хочется заполнить водой стакан, перед тем как его осушить. Они изводят друг друга. Они питаются друг другом.       Юджи совершает усилие, переодевается и ложится на общую кровать. Прятаться под одеялом поздно. Чужие веки прикрыты.       — Спокойной ночи.       Как всегда, в ответ — тишина. Она заполняет ноздри и поры. Встаёт перегородкой. И разбивается о взгляд алых. Двумя месяцами те горят перед глазами. В упор. Позади — стена. Итадори её щупает, чтобы убедиться в этом. Хотя живут они в этой квартире больше пяти лет, и бетон уже должен был запомнить очертания его спины. С рождения они не могут спать порознь, привязанные друг к другу пуповиной. Сколько бы Сукуна ни бросался в противоположную сторону — по инерции бился об него затылком. Сколько бы ни пытался её перегрызть, та лишь точит его пасть. Порознь жить невозможно, и он остался. Юджи же уходить не пытался с самого начала.       — Зачем ты идёшь завтра со мной?       Вновь ничего. Рёмен любит говорить. Монологом. Ему не интересно ублажать чужое любопытство. Объяснений не последует ни когда он уйдёт, ни по возвращению. Ни когда он приласкает, ни когда занесёт нож. Юджи предполагает, что во время своего последнего побега он что-то для себя решил. Это нечто стало причиной, по которой их губы находятся в миллиметре друг от друга. Эта причина заставляет прижиматься к шершавым обоям. Закованная в татуировки рука пробирается под футболку. Царапает поясницу. В темноте сложно предсказать, куда она двинется. Их тела слипаются, чужое бедро встаёт между ног. Юджи вскидывает голову, чтобы избежать поцелуя. То, что они делают — необходимость. А прикосновение губ является нежным, неправильным излишеством.       Но Рёмен и не охотится за устами. Кончик его носа утыкается в пульс на шее. Сердце бьётся на низких, приглушенных частотах.       — Мне нужно поспать, Рё.       — Можешь попробовать.       Глубокий голос опаляет. Душит.       — Мне умолять тебя?       — А ты будешь?       — А это сработает?       — Проверь.       — Мы с тобой устали. — давит зевок, покрепче сжимая веки. Глаза слезятся.       — Раз ты так слаб, я справлюсь без тебя.       Итадори смеётся. Колено между ног поднимается, растирая чувствительную кожу под шортами. Бёдра сжимаются инстинктивно. Смех прерывается. Карие смотрят в алые строго. Ладони кладутся на бедро, покрытое чёрными чернилами. Отодвигают. Хотя возбуждение тянет рябью от затылка до спины. Выжженная на подкорке реакция. Сукуна покорно отодвигается. И это провокация. Она работает. Юджи тут же хватается за его тазовые кости, прикрытые кимоно, как за край скалы. Подтягивает и прижимает до хриплого выдоха. Под одеждой кровью наливается член и мажет по промежности напротив. Только Сукуна знает об алчности этих глаз. Она горит из-под сведённых бровей, с ненавязчивым, но чётким посланием. Они оба голодны.       Чёрные когти берутся блуждать под футболкой. Не чтобы сделать приятно, но заявить права на это тело. Прикосновения оседают белыми полосами: до самого горла, до коротких волос за ухом и пушистой макушки. Чтобы добраться до деревянной рамы. Сукуна берётся за брусок. Вены над сухожилиями выпирают, костяшки белеют. Юджи только и остаётся, что зарычать под чужой ключицей, когда неторопливые, но сильные толчки обдирают кожу. Один пытается подмахивать тазом, а другой его прибивает за это обратно к стене. Кожу на крестце саднит. От трения резинка на животе съезжает до лобка. Он втрахивает в бетон молча, не удостаивая даже намёком на то, что ему тоже приятно. Как бы Итадори ни хватался за ночное кимоно. Как бы ни соскабливал татуировки с плеч.       Их тела кипят, чтобы вплавиться друг в друга ещё сильнее. Как будто единого облика и судьбы им — мало. Юджи заваливает Сукуну на спину. С пунцовыми щеками кладёт обе пятерни на грудь и садится сверху. Отнимает воздух, роль. Тяжело признать, но забирать всё, что есть у другого человека, вот так — доставляет ему удовольствие. Итадори двигает бёдрами, втирает себя во влажную ткань фундоси, которые открылись из-под кимоно. Даже в этом он старомоден. Член под связкой ткани набухает. Шорты настолько тонкие, что Юджи чувствует пульсацию вен.       Сукуна пробирается фалангами под одежду, сжимает бока. Толкается вверх. Это заставляет дышать обоих чаще. Недостаточно тесно и удобно. Лежащий в таком положении не кончит, но Юджи до этого дела нет.       Водный поток бурлит, бьётся о скалы, не повинуясь. Алые точки смотрят. Поглощают. Насыщаются. Истинная природа брата выбивается ключом сейчас, когда он, стягивая татуированные запястья и прибивая их к кровати, влажно стонет. Использует предоставленное тело, чтобы донести удовольствие в первую очередь самому себе.       Юджи загибается. Прикрывает веки и увеличивает амплитуду взмахов. Его ноги плотно сжимают Сукуну между собой и тот может чувствовать судороги. Короткие, всё чаще и длиннее. Мышцы сводит и Итадори выгибается, особенно плотно прижимаясь к чужому животу. Снизу недовольно гудят и скидывают его в сторону. Вдавливают лицом в подушку. Юджи обнимает её одной рукой, второй не позволяя навалиться на свою спину.       — Нет!       Сукуна хмыкает. Не берётся настаивать, потому что знает — не позволят. Лишь приспускает чужие шорты. Из-под боксеров торчат поджарые, плотные ягодицы. Весь ствол прижимается к ложбинке между ними. Ладони сдавливают кожу и мышцы так, чтобы они обволакивали с двух сторон. Юджи хрипит и сводит плечи. Его головка выглянула из-под шорт и уткнулась в гладкую наволочку. Сукуна сминает ягодицы рывками вперёд, вгрызаясь в них пальцами до синяков. Снизу загнанно дышат, отталкиваясь носками от кровати. В попытке дать себе хоть немного пространства. Он сжимает мягкие пряди в кулак и тянет на себя. Усмехается на протянутую от губы до подушки нить слюны. Вдыхает запах взмокшего затылка. Серебро, пепел и морская пена. Благовония, даже если впитаются в кожу, никак не могут перебить строптивое послевкусие. Оно отрывает от клиффа — крошка за крошкой. Обтачивая камень за камнем. Не оставляя после себя ничего. Не такое уж божество и всевластное.       Юджи кончает, когда пасть замыкается на его лопатке. Скалит клыки, жмурится и выдыхает. Тёплое семя быстро остывает на пояснице. Он выползает из-под брата и морщится, касаясь эякулята. Смотрит на часы.       — Вместо сна теперь будем мыться.       — Вместе? — виновник мурлычет.       — Ещё чего.       Итадори раздевается на ходу. Сукуна всматривается в остаточное напряжение широкой спины. Её обладатель оттягивает резинку, ворчит: «Я их только сегодня с верёвки снял». Рёмен подпирает подбородок. Возле него густое пятно, что оставил другой, лёжа на животе. В ванной включается душ. Кимоно заправляется, одна из рук расслабленно закидывается за голову. Вторая выставляется перед собой. Запястье, которое Юджи сжимал, обсыпает гематомами. От этого губы клонятся в ухмылке, агаты блестят. Сукуна верит, что утоляет голод только один из них. Он верит, что однажды тоже сможет его утолить. Как в тот день. Подушечки пальцев оглаживают шрамы под глазами.       Точно так же, мягко и почтительно, они вели по лезвию ножа.       Чтобы добраться до него, Рёмен поставил возле шкафчика табурет и встал на столешницу. Единственный звук, доносящийся с улицы — жужжание цикад. По татами плыл закат, делая тень, в которой стоял мальчик, ещё мрачнее. Там, где мгла стыковалась со светом, полоса более всего походила на разрез.       Юджи стоял на двух дощечках длинной веранды. Зной палил нещадно чем-то острым. Хотелось чихнуть. От влажного дерева в босые ноги шла приятная прохлада. Половая тряпка в маленьких руках походила на одеяло. Капающая вода оставляла после себя выжженные кратеры. На их небольшом участке был сад. Если песок и булыжники можно было назвать цветами. Белая гладь расчёсана по диагонали, а шесть камней, разделённые на две группы, окольцованы. Дедушка его не любил. Но всегда поправлял рисунок на песке после сезона дождей.       Раньше, от веранды до каменного забора, колосились цветы. Только старик вспомнит их величественную породу. Теперь же Юджи вглядывался в лепестки, упрямо ползущие из-под каменного покрывала. Рейнутрия. Причина, по которой это место засыпали песком. Возрождаясь после каждой прополки и сожжения, она уничтожила во дворе всё живое. Пушистые конусы сорняков грозились уничтожить теперь даже песчаные воды. Не верилось, что они могли и людей лечить. Но дедушка настаивал, вызывая в детском уму каплю восхищения к гречишному убийце.       Внимание мальчика привлекла клякса, растущая у стены. Тряпка легла на доски, а ступни погрузились в песок. Юджи аккуратно огибал картину на земле, подбираясь к кустам. «Ох, паучья лилия?» — трепет заглушился цикадами. Листья рейнутрии почернели от сумерек. Небо холодело. Вибриссы ликориса горбились. С веранды позади спрыгнул кто-то такой же лёгкий и проворный. Юджи сидел на корточках, и, не оборачиваясь к Сукуне, продолжил: «Я не видел ничего красивее», — розовые тигры, под которыми разворачивалась сцена, настороженно качнулись.       Тот день, когда цветок распустился в их саду. И был смят детскими спинами. Когда песок изуродовали кровавые капли. Хрустели кости и продавленная гортань. Сукуна называет тот день — «их днём». Потому что он впервые проиграл. Что-то почувствовал. И однажды он попытает удачу вновь. А пока, третье кольцо на запястье, от чужих пальцев — обглоданная кость того дня.       Душ умолкает.       — Не ты ли там про «вместе» говорил?       И журчит вновь. Рёмен скалится и поднимается. Сбрасывает кимоно в ту же кучу, где лежат пошлым пятном кверху чужие боксеры. Итадори сидит на табуретке, подставляя голову под струю лейки. Трясёт головой, когда пена забивается в уши. Фырчит и выключает воду. Протирает глаза, прежде чем наклониться и хлопнуть пару раз по виску. Ванна для Сукуны. Приготовленная вода выливается за бортики и бежит к водостоку, стоит тому погрузиться.       — Последние мозги выбьешь.       — Ты прав. Оставлю воду в ушах, чтобы тебя не слышать.       Укус на лопатке щиплет. Татуированной руки достаточно, чтобы в небольшой комнате дотянуться до сидящего. Провести по крупной мышце, ведущей к рёбрам. Всковырнуть старые шрамы. Щёлкнуть, когда жест проигнорируют. Рёмен наклоняет голову и осматривает похожие следы на собственной коже. Всё в местах, где не видно. Когтистая лапа тянется к чужой шее. Чтобы притянуть. Чтобы клыки вновь погрузились в плоть. С новой силой. Ни одна толстовка не сможет сокрыть их преступление. Входная дверь тревожит слух брата раньше, чем задумку удаётся осуществить.       Юджи с размаху бьёт по запястью. В суженных зрачках сопит тьма. «Ты открыл дверь?» — читается. Красные кольца блестят. Глумливо. Их хозяин жмёт плечами и падает обратно в воду, зачёсывая волосы. Юджи не задаётся вопросом, почему воспитанный Фушигуро входит без стука. Подскакивает и надевает чистое на мокрое. Выходит к другу.       — Дверь была открыта.       — Ты что-то рано. Поешь с нами?       — Я не голоден.       На эту ложь из ванны смеются. Мегуми оборачивается. Ему игриво машут. Веко дёргается. Змеи завились под ногами. Отвлекают влажные руки, под поясницу ведущие на кухню. Юджи отлично владеет враньём, и наступивший день не становится исключением. Поэтому, стоит Сукуне присоединиться к трапезе, ярость прячется. Не показывается даже на подходе к дому Ёсино. И никто не замечает, как едва опускаются его плечи. Улыбка дрожит при виде Дзюнпэя. Ноги у порога спотыкаются.       Юджи падает. Коротко хихикает, примечая стопки французских фильмов. Теперь рассыпанных. Один диск выделяется сильнее всего: на обложке багровый дождь окропляет силуэты двух. Он подбирает его, чтобы отложить себе на столик перед диваном. Под потолком темно. Дзюнпэй извиняется и упоминает, что свет отключили вчера ещё вечером. Мегуми не нравится то, что Итадори игнорирует своё падение, и начинает расспрашивать про кино. Сукуна это замечает. Усмехается.       — Я видел фильм с этим парнем. Где он профессиональный киллер. Там ещё девочка с цветком была.       — Ты смотрел даже больше фильмов с ним, чем я. Мог бы и запомнить, как его зовут…       — Я помню. Лено.       — Рено.       — Не особо чувствую разницы.       — Я понял. Итайтору.       — Теперь чувствую. — Итадори ловит мягкий смешок в ответ.       Дзюнпэй прикрывает ладонью радостные «тридцать два». Хватается за голову резко. Морщится. Итадори замечает на чужих коленях и локтях синяки от падений. Под глазами различаются глубокие мешки. Бледная кожа отдаёт холодным фиолетовым. Их отводят к Наги, которая встречает друзей сына заполненной пепельницей и раскрытыми журналами. Она приподнимается на руках. Хочет скинуть ноги на пол, обнять всех стоя. Но садится обратно, не колыхнув одеяло ниже живота. Между мужскими плечами пробивается Кугисаки. Громко отчитывает, что они её не подождали какую-то жалкую минуту. Больше всего достаётся Итадори, который героически принимает на себя оттянутые щёки и даже слабый удар в живот. Она ожидала подобного от кого угодно, но не от самого чуткого друга.       Юджи чувствует вину за рассеянность. Рёмен смотрит на него из дальнего угла. Молчит, за что брат ему весьма признателен. Хотя Дзюнпэй всё равно бегает под красным взглядом, как под прицелом ружья. Его мать хохочет, глядя на шумную компанию. Тянется к пачке сигарет, но откладывает её, разглаживая покрывало. Нобара садится рядом. На журнале между ними большие чёрные буквы логотипа и парфюм, с заключённым маковым цветком внутри. Тот в флаконе косится, точно падает. Юджи решает вывести всех, кроме Нобары, из комнаты. Та выставляет «палец вверх» и машет ладонью, прогоняя.       Дзюнпэй запинается чаще, чем обычно. Юджи смотрит на брата с укором, считая его к этому причастным. Затем отводит друга в сторону. Не замечает, как Фушигуро чуть не следует за ними, но того одёргивает Сукуна и шепчет. Что-то, прибивающее гвоздём к дивану. Вызывающее кислое отвращение и тяжесть на тонких губах. Юджи стоит достаточно близко, чтобы тихий вопрос было слышно только одному:       — Тебя никто не..?       Начинает издалека. Помогает сориентироваться в темноте и доводит до кухни. На окнах есть шторы, но никто не рвётся их распахивать.       — Нет, Итадори, всё в порядке в этом плане.       — Если кто-то будет — я надеру ему зад.       Улыбка освещает длинную чёлку.       — Я просто устал.       Нежный голос теперь звучит так, будто он винит кого-то в этом.       — Какого рода усталость ты имеешь в виду?       — Ничего серьёзного.       Юджи чувствует, как из желудка лезет чья-то рука. Хватается за сердце. Фантомная боль тянет в руку. Указательный палец скребёт штанину, пока кости внутри держатся одним лишь мясом. Улыбка, та самая, что дрожала, не пропадает. Он говорит Дзюнпэю: «Я помогу», — гладит по плечу. Тот прикрывает глаза рукой, опускает голову, кивает. Несколько прозрачных капель выглядывают из-под ладони и пачкают полы. Никто так и не уточняет, с чем конкретно нужна помощь: уборка, финансы, уход за матерью. Юджи поможет со всем. Слышится задушенное: «Спасибо». Если бы это было предложением, им бы не воспользовались. Но Юджи требует.       Они оба возвращаются в напряжённую тишину. Ставят сидящим напитки. Дзюнпэй оглядывает диск.       — Там, кстати, в этом фильме есть близнецы! Я сразу о вас подумал.       Сглатывает, понимая, что привлёк внимание старшего из братьев. Юджи морщится. И не замечает Нобару, которая выходит из комнаты госпожи Ёсино. Хлопок раздаётся по хлипкому плечу её сына. Тот взвизгивает.       — Будь прилежным сынком и чаще интересуйся, что нравится прекрасным женщинам. — отвешивает подзатыльник. — А сейчас мы все пойдём смотреть тот бред про червей.       — Это не бред, это…       — Переосмысление франшизы. Бла-бла-бла. — глаза закатываются. — Я согласилась только потому, что у меня после фильма встреча рядом с кинотеатром.       — Лгунья. — вставляет Мегуми.       — Ладно. Итадори мне заплатил.       — Это правда? — он поворачивает голову к хлюпающему чаем Юджи.       С улыбкой. Тот улыбается в ответ и чешет затылок.       — Не совсем… Я заказал ей на дом еду, когда она не хотела готовить.       — Раз не совсем, тогда я не пойду смотреть фильм, а займусь чем-то более интересным.       Разворачиваясь, она задевает стол на пути ногой, но упрямо продолжает сценку.       — Кугисаки!       Хозяин стола смеётся. Итадори впитывает этот звук, как топливо. Щурится от удовольствия. Заспавшийся на солнце кот. Дзюнпэй обещает, что чуть позже они обязательно пересмотрят фильм вместе. Грудную клетку жалят медузы. И вновь ощущение, что Сукуна с этим связан. Будто ещё чуть-чуть — и он всё бесповоротно разрушит. Но ведь ему это не под силу. Да и не рвался он никогда в его личную жизнь так.       Когда четверо выходят на улицу, Юджи вышагивает по правое плечо Рёмена. Болтает без умолку и пытается втянуть в разговор всех. Поочерёдно каждый уступает упрямцу. Возле кинотеатра Нобара влетает в один из магазинов с чёрными большими буквами. Выходит с небольшим пакетом. Итадори спрашивает. Нобара отвечает:       — Я отдам Дзюнпэю. Пусть подарит маме. У неё не так много радостей сейчас.       Юджи говорит, что его подруга, на самом деле, очень добрая. На что получает резонное «только с женщинами» и этот самый пакет. Перед их глазами вспыхивает красный огонёк для пешеходов. Автомобили рвутся с места. Люди дожидаются своей очереди. Юджи, до этого шедший спиной, не останавливается. Открывает рот, из которого доносится звонкое веселье. Немного наигранное. Друзья не успевают среагировать.       Рядом с крупными дорогами водители всегда спешат. Гудят порой лишь от нахлынувшего нетерпения. Поэтому никто уже на сигналы не обращает внимания. Сукуна следит за тем, как Юджи смотрит сначала на водителя, а потом на него. Если в карих окажется хоть капля страха, он не сдвинется с места. Ещё две секунды и пытаться помочь будет поздно. Раз… Рука вытягивается. Кулак скручивает шиворот и рывком тянет с дороги. Юджи влетает в его плечо. Застывает. Прохожим не придётся сегодня утомлять себя кровью.       Мегуми косится на руку в браслетах. Она на затылке Юджи. Показательно сжимает сильнее. А губы тянутся к уху. Слышится фантомное хлопотание крыльев. Эти уста говорят что-то. Не расслышать.       — Ты забываешься.       Сукуна раздражён «таким» признаком слабости не так сильно, как слезами. И всё равно пытается надавить. Юджи либо согласится, либо отмахнётся. Как всегда. Но брат глядит с отвращением. Таким сильным, что глабель ломается надвое. Потому что на скулах Сукуны выступают татуировки. Которых никогда не было. И кисть у солнечного сплетения ощущается больше. С одной полосой, а не двумя. В ноздри ударяет, почему-то, запах пыли и хаоса.       Светофор горит зелёным. Толпа обтекает. Женский роботизированный голос командует. Сукуна приоткрывает рот. Смотрит растерянно. Пальцы выпускают толстовку, стряхивают что-то невидимое, липкое. Бьющееся. Пот ощущается на ладонях слизью. Мегуми хочет узнать, что братья видят. Хочет встать между. Нобара всех толкает под лопатки и ведёт по дороге. Сукуна не может скрыть заинтересованность. Юджи — может. Поэтому прыгает в дальнейший день с головой.       Рёмен любит встревать в разговор колким замечанием. Не издёвкой, как когда он общается с Юджи. И поэтому его компанию даже можно трепеть, если рядом снуёт младший брат, парируя любое слово своим. Благосклонным.       — Трата времени.       Говорят по одно плечо, глядя на билеты в руках Фушигуро. Самое постыдное, что с ним хочется согласиться. Совсем немного. Потому что и правда есть занятия куда полезнее. И можно было бы Юджи уговорить заняться ими вместе. Вдвоём. А «Мужика-червя» он вполне способен посмотреть и в одиночестве.       — Отдых важен не меньше, чем высокие баллы.       Слышится с другого плеча. И от мысли, что «голос разума» сам не следует своим заповедям, а «подстрекатель» сам идёт сейчас в кино, становится смешно. Но Мегуми лишь тяжело вздыхает. Заказывает следом всем, кроме Сукуны, напитки. Тот всё равно не пьёт ничего слаще воды. Потому, когда он отнимает у брата газировку и с хмурым выражением делает пару глотков, Мегуми встаёт на месте. Ему никогда в голову не приходила такая наглость. Змеи облизывают воздух настороженно.       Юджи погружается в фильм. Ждал его нескольких лет. Рассказывает Нобаре особенности съемки. Та угукает. Не особо заинтересованная, но внимательная. В приглушённом зале почти никого нет. Тишину нарушает шуршание хакама от закидывания ноги на ногу. Ворчание. Голос журит то кресла, то напиток Юджи, то персонажей. Сукуна мешает просмотру всем, кроме брата, который даже бровью не ведёт. Наоборот, перестаёт дёргать ногой. Только иногда смотрит сквозь экран, замирая. Сжимает на груди ткань так же, как делал это недавним Сукуна. Не замечает, как жгут с двух сторон чьи-то взгляды.       Мегуми не знает, что происходит на экране. С виду дремлет, а на деле — сосредоточенно смотрит в соседний профиль. Упирается в подлокотник со стороны Итадори. Голова друга дёргается от удивления, со стороны динамиков слышится крик героини. Мегуми прекращает смотреть на губы Итадори. Его пробивают алые глаза, точно с противоположного берега стреляют. Он не сражается с Сукуной. Знает, что никогда и не рассматривался, как соперник. Взгляд вынуждает отвернуться. Белый свет от вспышки на экране делит три силуэта двумя полосами. Концовка выходит размытой. Но только для тех, кто фильм не смотрел.       Юджи хитро переглядывается с Нобарой. Смотря на Мегуми, они становятся похожи на рокочущих гиен. Кружат вокруг буйвола. От такого внимания дёргается веко. Он рявкает:       — Что не так?       — Ни-че-го. — тянут в унисон, а затем отворачиваются.       Садятся на корточки, что-то друг другу показывают. Их плечи подпрыгивают. Мегуми ненавидит, когда его выводят на определённую реакцию. «Ну же, будь послушным мальчиком, и порезвись с детишками», — Сукуна этого не говорит, но Мегуми слышит. Злость берёт сильнее. Но Юджи и Нобара — друзья, любящие шутки. Не более. Поэтому он делает два шага и заглядывает за хитрые макушки. Оказывается, Мегуми таки заснул под конец фильма.       — Мне это нужно, кинь в общий чат. — говорит Итадори.       — Такой милашка, когда спит.       — Будь у меня маркер…       — Ты бы ничего с ним не сделал. — Мегуми рычит над их головами. — Потому что мы в общественном месте. Да, Итадори?       Юджи бегает глазами по асфальту.       — Конечно!       — Трус.       Издевается Нобара. «Ничего подобного», — прыскает Юджи. Подворачивает рукава и штанины. Ему жарко. Весь взмок. Хотя со вчерашнего вечера похолодало. Мегуми чертыхается на севшие наушники. Поворачивается к скучающему Сукуне. Тот в закрытой одежде отдаёт ожившей иллюстрацией укиё-э, пока его брат — уличным граффити. Нобара убегает, махнув на прощание, в сторону метро. Юджи не отпускает свою правую руку, немного сбиваясь в речи. Его не хочется отпускать домой. Но Мегуми толкают в сторону своей квартиры со словами: «Иди ищи веретено. Я тебя потом разбужу! » — и хлопают дверью. Торопливо. Под щелчок замка Сукуна вытаскивает из рукавов хаори вещи. Подпирает стенку дельтой. Перекрывает проход в ванную. Угрюмый. Следит, как брат просовывает палец в кроссовок и стягивает одним движением.       — Ты себя видел?       Спазм в руке тянет к полу. Юджи не может найти сил, чтобы ответить. Только криво усмехается. Ему смертельно необходимо сполоснуть лицо. Предчувствие вновь загоняет сердце. Будто гончие бегут за зайцем.       — Увижу, когда посмотрю в зеркало.       Или птенец падает из гнезда. У зайца хотя бы есть шанс сбежать. Юджи не умеет злиться. Так считают все, кроме того, кому он с оскалом рокочет:       — Уйди с дороги. Голос слышится через толщу.       — Я могу тебе и без зеркала сказать, что выглядишь ты богомерзко.       Юджи не любит слово «больно». Предпочитает игнорировать. И даже не всегда понимает, боль ли ощущается в теле, или лёгкий дискомфорт. Но голос Сукуны слышать больно. Каштаны в глазах темнеют до угольков. Прилипают. Вновь к полу. Позвоночник трещит от незримой ноши. Юджи не понимает почему. Он ведь счастливый человек? Какой груз может его преследовать?       Потеря.       На обратной стороне век выжигаются иероглифы этого слова. «Невозможно», — думает он. У Юджи ничего нельзя отнять. Он — неиссякаемый источник, что утоляет жажду любого. Но унести ковш или флягу с ним невозможно. Дно плавится. С дланей вода испаряется. В язык она впитывается. Но сейчас он точно теряет. Контроль. Глядя в эти глазницы. Прикрытые ресницами братские могилы. Шрамами пучится свидетельство, что это место никогда не было для Юджи домом. А этот человек — братом. Натянутые на запястья кандалы бьются стеклом. С таким же звуком рвётся верёвка. Юджи видит своё отражение на чужой склере. Оно вихрится песчаной бурей. Источник невозможно забрать с собой. Но осушить...       — Юджи.       Ладонь гладит скулу. Так, что кончики пальцев зарываются в мягкие виски. Юджи помнит этот жест. Он испытывал его тысячу раз. В этой жизни. А в той, другой — один. Он падает к чужим ногам. Хватается за пробитую грудину. Пол ледяной. Он чернеет. Бурлит. Пахнет плесенью. Юджи тянут на себя две руки, но он клянётся, что их тысячи. Что они несут его туда, где нет света, а лишь гниль. Где захлёстывают образы прошлой жизни. И он пытается выбраться — хватается за одежду. Не соображает чью. Это Сукуна. С острыми чертами и жестоким взглядом.       Этот череп нужно расколоть надвое. Истребить. Отомстить. Но это же череп брата. Чужие пальцы касаются предплечий. Нутро Юджи их отрицает, выворачивает содержимое желудка куда-то в сторону. Рвота выходит из глотки со спазмами и слезами. Самого непобедимого и стойкого из людей.       На одну реальность наслаивается другая. Юджи не знает, в какой из них он плачет и желает себе смерти. В какой из них он сбивчиво шепчет имена. Зовёт тех, кто уже никогда не придёт. В какой из них он одинок, а любой, кто пытается это исправить — умирает. В какой из них он сам мёртв.       Позже ему скажут, что это инфаркт. Но он им не поверит. Потому что его месит по простыням день за днём. Рвёт желудочным соком, до порванных мышц живота. Глаза западают, лицо проседает в черепе. Словно его вжимают в правду. Вены вдуваются. В него будто залили ещё одного человека. Он молит о пощаде неведомо кого: себя или проклятье, что сквозь миры накрыло разум. Но пощада, как и он сам, к нему безразлична.       Сукуна смотрит сверху на старичка в белом халате. Приподнимает бровь. Мегуми вглядывается в прореху между ними, чуть ли не прыгая, чтобы разглядеть лежачего. Который не держит общения. Мегуми будит этим утром Сукуна. Вместо этого Юджи самого усыпили. Чтобы не вырывал капельницу. Голоса заглушаются, как только появляется хороший момент, чтобы пробиться в палату. Пригвоздиться к стулу рядом с койкой. Сукуна заканчивает разговор, отмахиваясь от предостережения о возможном летальном исходе, если так продолжится: «Мой брат вытянет», — и собирается уходить. Но присаживается рядом с рукой Юджи. Показательно ближе, чем рискует Мегуми. Чёрная змея была готова вцепиться ему в палец, но испарилась под сквозняком.       — Почему он не сказал, что ему плохо?       Сукуна не скалится и не пожирает оппонента взглядом. Осматривает ладонь в своей руке. Под гнутыми ногтями до сих пор видны щепки плинтуса. Пластины безымянного и мизинца приподнимаются над мякотью. Под прозрачной крышкой мешаются: фиолетовый, чёрный и бордо. Ближе к кончикам ногти расслаиваются. Итадори выглядит слабым, недостойным внимания.       Красные огни перекидываются на Фушигуро. Тот сливается с белыми стенами позади. В таком состоянии он никак не может повлиять на тело на постели. Не может помочь Юджи выпустить то единственное, за что Сукуна признаёт его братом. Но раненная длань всё ещё пытается согреть окружающих своим теплом. Поэтому Сукуна готов подождать ещё немного. Когда источник вновь забьётся, пытаясь сточить камень.       — Боль — незначительное обстоятельство.       Мегуми приоткрывает веки. От тяжести они воют. Со стороны Сукуны ярко светит солнце, а тень его образа падает на Юджи. Лежачий морщится и вдыхает надрывно, будто до этого вообще не дышал. У Мегуми трясутся пальцы.       — Она нас оберегает. Помогает почувствовать себя живыми. Её нельзя игнорировать.       — Она делает вас слабыми. Юджи не такой.       Мегуми оборачивается. Показательно косит брови и губы в отвращении. Обращение по имени режет слух. Хотя это естественно. Они ведь братья. Самые близкие люди. Знающие и понимающие друг друга лучше всех. Так хочется возразить: «Такой», — опровергнуть чужую связь. Но вспомнить хотя бы одну жалобу друга не выходит. Мегуми всё равно огрызается, вместе с ним из угла рычат псы:       — Чего стоит эта сила, если в итоге приводит к этому?       — Она стоит всего.       Сукуна глубоко вдыхает лёгкими, которые готов отдать. Держит руками, которыми готов пожертвовать. Человека, чьей жизнью однажды пожертвует. Что стать... кем? Мегуми он может сдуть и сейчас, как зёрнышко одуванчика. Но не делает этого. Рано.       — Тогда он отлично справился по твоим меркам. — Фушигуро готов броситься. Но медсестра ведь просила не шуметь. — Если бы он умер, ты бы гордился им ещё больше?       Он не знает о Сукуне ничего. Юджи никогда не делится подробностями их жизни. И не нужно. По тому, как Юджи молчит, порезавшись о нож. Или как он порой говорит несвойственные его отзывчивости вещи. По тому, как на самом деле он одинок и не позволяет никому подлезть под сердце. Всё и так ясно.       Сукуна впервые за эти дни улыбается. Кожа Фушигуро от гнева отслаивается и испаряется в воздухе.       — Я никогда не буду им гордиться. И он принял это с того самого дня, как родился. Ему это не нужно. Может, тебе тоже пора?       Фушигуро спотыкается. Пытается найти в собственных словах опору, но скользит с ледяного выступа. Ориентир рвётся на глазах. Птица на тумбочке заурчала. Почистила перья. Такая огромная в маленькой палате, что проигнорировать резкий взлёт не вышло. Мегуми еле сдерживается, чтобы не пригнуться.       — Не понял ничего, кроме того, что ты ужасный брат.       Он врёт. Он не хочет «рождаться», если это значит отвернуться от Итадори. Или не хочет признавать, что мёртвые никем не гордятся. Отводит глаза и следит за секундной стрелкой. Три черты до пяти часов вечера. Телефон вибрирует. Наги Ёсино умерла. Это случилось немного раньше, но у Дзюнпэя появились силы написать только сейчас. Мегуми поворачиваются к человеку с лицом Итадори.       — Мать Дзюнпэя, она…       Закончить ему не даёт выражение лица настоящего Итадори. То комкается в горестной гримасе. Тени на стенах юлят. Передают тревогу и своему хозяину. Солнечный свет отмирает на стене, стремительно прячась в другую палату по велению скорого заката. В комнате остаётся достаточно светло для того, чтобы разглядеть шевеление пересохших губ. «Мне жаль», — застревает в тишине. Мегуми разглядывает чужие глаза. Тусклые. Больше не карамель. Жёсткий гранит. Нижние веки под ним истощались. Покрылись морщинами, походящими на тигриные полосы. Линия подбородка загрубела.       Юджи вскакивает с кровати и хватается за воротник Мегуми. Он хочет что-то сказать, но не может выдавить и звука. Контуженный, только спустя какое-то время перестаёт дёргать плечами. Точно в попытке скинуть что-то с себя.       Мегуми отшатывается и одновременно сжимает чужие плечи сильнее. Дыхание заходит теперь у обоих. Сукуна смотрит лукаво. Юджи затылком ощущает взгляд. Оборачивается. Хватка на предплечьях Фушигуро оставляет подтёки. Тот шипит. Чёрные бестии дрожат под кроватью, псы позади скулят. Мышцы на лице Юджи готовы выпрыгнуть из-под кожи.       — С возвращением, братец.       В теле бренчат остатки проклятья, что вернуло ему воспоминания, которых он никогда не хотел. Две жизни запутались в мясной оболочке. Две души. В мире, где душ не существует вовсе.       — Сукуна.       Рёмен приподнимает бровь второй раз за день.       — Сукуна?       Итадори отводит взгляд, выпускает друга. Не мага. Держится теперь за одеяло. Извиняется, не понимая, за что. Смотреть на оживших близких так странно. Но осознавать, что они и не умирали — страннее. В этой жизни ничего не произошло. В этой жизни он не боец, который лишился всего. Плесень и вино, потери, заведомо проигранная битва. Всё это ведь просто приснилось?       — Мне нужно домой. — говорит Юджи.       — Ты только очнулся.       Мегуми не понимает, куда смотреть. Эти глаза не родные. Жаба печально надувает брюхо.       — У меня есть опыт похорон. Я могу помочь.       Сукуна хмыкает. Из огня да в полымя.       — Я разберусь, ведь…       Мегуми чуть не выдаёт: «У меня тоже». Но Итадори качает головой и улыбается старчески. Хотя в том мире он до стольких лет дожить не успел. «Не надо, я сам», — больше улыбка не напоминает беспечные небеса. Или освещённую столпами света чащу. Гравюра на металле. Всё ещё притягательная.       — Ты придёшь?       Юджи поднимает голову к Сукуне, убирающему ладони в кимоно. Медленным шагом уходящему.       — Мертвецы — твоя забота.       Юджи впивается ногтями в заусенцы. Отрывает несколько. Касается левой стороны лица, где должен быть шрам. Слепо последовал привычке: спрашивать брата, окажет ли тот ему услугу, даже если тот всегда отказывает. Но у него нет брата. Ладони закрывают лицо. Трут. Он зачёсывает волосы назад. Старается забыть сон. Но видеть, как по улицам торопятся люди — непривычно. Земля под ногами ощущается не своей. Воздух на улице слишком свежий. И нигде не снуют проклятья. Игнорировать сон не получается. Мегуми идёт рядом, придерживая друга за локоть. Тот не чувствует в этом необходимости, но не сопротивляется. Потому что скучал.       Юджи улыбается. Сияет до красных щёк. Фушигуро не задаёт вопросов. Улыбка постепенно меркнет. От вечера появляется гусиная кожа. Разум прочищается, чтобы не разорвать костяной бокал на осколки.       — Я передумал насчёт того, что сказал в больнице. — он скалится по-кошачьи, веки складываются в стрелку. Итадори никогда не был таким. Ценящим каждое проявление спокойной жизни. — Будет лучше, если мы сделаем это вместе.       Мегуми приподнимает уголки рта. Это так неуместно, но перестать никто из них не в силах. Тени выглядывали из чёрной кляксы на асфальте. Урчали, боясь приблизиться. Фушигуро не придаёт этому значение. Идёт за направляющим его Юджи. Его рука и плечи выглядят с этого ракурса особенно сильными. Способными вытянуть все свои и чужие невзгоды. Он смотрит на свою руку в чужой хватке. Готовая рассыпаться кожа еле выдерживает натиск ладоней. Знакомое чувство.       Что, если эту руку отпустить? Попробовать идти самому? Мегуми хмурится. Чувствует, как бестии загремели, умоляя этого не делать. Вырвав руку, он равняется с плечом Итадори. Тот клонит голову в удивлении. А когда его тянут за собой — смеётся. Фушигуро чувствует, что вести кого-то, на самом деле, трудно. Особенно, когда человек сильнее тебя. Поэтому первенство ускользает из рук быстро. Юджи бежит, завидев Дзюнпэя, не оглядываясь.       Взваливает горе другого, не пошатнувшись. Пока Мегуми с трудом не даёт знакомому упасть. Смотрит, и не чувствует ни капли того сочувствия, что оказывает Итадори. Хотя они, вроде как, все здесь не чужие люди. Ёсино не спрашивает, как Юджи удалось поправиться и придти. Он в принципе ничего не говорит, пока они с Фушигуро стоят на улице. Юджи понимает, что сын до сих пор не сообщил о смерти матери в службу.       Мертвечина перебивается сладкими духами. Маковый свидетель стоит, облокотившись на лампу. Женщина лежит всё так же, окружённая макулатурой. Первым делом нужно открыть окно. Оно заедает. Раз попытка. Два. Три. От удара дверцы бетон сыпется крошкой под обоями. Юджи выходит. Перечисляет номера, какие нужно обзвонить. Не получает ответа. Забирает первый протянутый телефон, потому что собственный разряжен. По очереди: полиция, врачи, знакомое ритуальное агентство. Делает всё сам. В голосе ни грусти, ни страха.       Мегуми не узнаёт такое поведение. Всё же, совсем немного, но при виде Цумико он всхлипывал. Дзюнпэя опрашивают. В половине случаев отвечает не он, в другой половине во время ответа его приходится придерживать собой, как костылём. Всё кажется фоновым и незначительным. Мимо проходят люди. Идут в одну сторону с пустыми руками, через десяток минут возвращаются с пакетами. Кто-то ближе к ночи идёт, слегка шатаясь. Кто-то бурно обсуждает летний отпуск, выбирает страну для отдыха. Кто-то хочет в Европу, кто-то хочет путешествовать внутри страны, ведь: «У нас тоже много интересных мест!» — Юджи выносит друзьям куртки, стоит только солнцу пропасть. Бригада и полиция уезжает. Забирая тело. Агент в чёрном костюме и очках неловко кланяется, когда Юджи говорит, что по оплате обращаться следует к нему, а не «Господину Ёсино». Переходит на формальную речь, будто стоит сейчас за кассой.       Улица пустеет. Фушигуро слышит цокот когтей о паркет в доме. Раньше гончих было две, а теперь одна. Шаги её тяжелее. Он отрывает взгляд от Дзюнпэя. Цумико всегда говорила: «Никогда не смотри им в глаза. Ты должен делать вид, что их нет. Если посмотришь, они…» — из головы вылетело, что они сделают. Юджи разминает шею собирается докучи прибраться. Поднимается по ступенькам и шагает туда, где слышится вой. Проходит сквозь сгорбленную холку волка. Чёрно-белый, окутанный дымкой. Смотрит из глубины коридора. Мегуми отвечает, соединяя взгляды. У бестии его глаза. Или наоборот. У Мегуми глаза бестии.       Юджи проветривает дом, туда-сюда слоняясь со средствами. Выходит, что-то говорит, уходит туда, куда раньше уходили прохожие. Возвращается тоже с пакетом. И вновь бродит внутри дома, пока они с Дзюнпэем присаживаются на бордюр через дорогу. Запах хлорки всё равно дотягивается. Мегуми не страшно смотреть в глаза одному из своих демонов. Стараться не смотреть — куда страшнее. Юджи вновь выходит. Говорит что-то про еду. Вновь уходит. Возвращается. Пропадает в коридоре. Теперь там включён свет. Теперь пахнет не хлоркой, а яичной лапшой. Итадори предстаёт перед ними с заключением. Под укусы комаров выдаёт отнятый телефон. Дзюнпэй тихо отказывается от предложения переночевать в другом месте.       Они оставляют его. По пути домой Мегуми говорит, что куда разумнее будет, если за всё заплатит его опекун. Для Годжо это даже не траты. Ему отвечает, что нет ничего такого в том, что он потратит свои сбережения. Что эти деньги потеряли свой смысл. Мегуми не понимает, что это значит. Слова и то, что он отказывается от предложения. Вновь.       — Тебе так противна моя помощь?       Он хватается за чужую руку. Разворачивает к себе. Ему не сопротивляются. Мегуми впервые думает, что это странно: вот так для Итадори зачёсывать волосы. Он их касается. Треплет немного, чтобы припали ко лбу. Он всё ещё держит руку. Её не хочется отпускать. Они поднимутся на первый этаж. И там их будут ждать двери, которые не хочется открывать. За одной одиночество, за другой…       — Я просто хочу, чтобы ты тратил её на себя.       — Я трачу. Это ведь моя прихоть.       — Ты и так сильно помог. Больше не нужно. — он пробует зайти с другой стороны.       — Помог? Я просто сидел с ним, пока ты решал всё остальное.       — Да, но друг рядом куда важнее уборки и обеда.       — Ты его друг. Не я.       — Я не… Мегуми, пожалуйста. Поговорим чуть позже об этом, ладно?       Фушигуро остаётся стоять на месте, будто соглашаясь. Итадори, на прощание проведя по держащей ладони, от него отходит. Но тот не двигается с места. Даже когда слышит закрытие чужой двери. Несколько белых зайцев всматривались в него бордовыми точками. Они множились из ниоткуда. Перепрыгивали по ступенькам и дёргали усами. Может, не так важно, что это не его Юджи? Мегуми опускает голову. Смотрит на ожоги, оставленные чужими пальцами. Никогда ещё они не вели по коже с такой любовью. Или страхом потерять.       Итадори встаёт на коврике. Своим нежеланием протирает в ворсе дыру. Углы квартиры размылись, стали меньше. Он не узнаёт интерьер. Точно смотрит выше, чем раньше. С кухни, что немногим дальше коридора, желтоватый свет растекается лениво. Неторопливые удары ножа по разделочной доске. Жилы стягивает. Сложно найти волю закинуть свою одежду в стиральную машину и надеть чистую футболку. Как это делают люди. Итадори выглядывает из-за косяка, придерживая его одной из рук, подобно ширме. Может, попробуй он отодвинуть стену, у него даже получится. После смерти Наги Ёсино он стал ещё крепче.       У стола нет Сукуны. Там низкий человек с белыми волосами. На затылке красная копна. Кровь на снегу. Урауме. В этой жизни он видит их впервые. Не зная слов «подозрение» и «осторожность», только «приветливость». Даже к неизвестным лицам в квартире. Поэтому Итадори кланяется, сжимая зубы, и спрашивает:              — Вы, наверное, знакомы с моим братом? Не скажете, где он?       Урауме, не отрываясь от резки говядины кубами, пожимает плечами.       — Вам помочь?       Вопрошание вылетает спонтанно. Не его будто устами. Юджи не хочет подходить к этому человеку. Он помнит, что случилось бы в другой жизни, встреться они вновь. Кожа пропитывается льдом.       — Да. Закончишь за меня. И подашь сумку.       Нож кладётся на столешницу жестоко. Мимо него пробегают. Вопрос, к чему такая враждебность, остаётся неозвученным. Ответ ведь очевиден. «Неизвестная личность» обувается.       — Эту? — смотрит он лежащую на диване сумку.       — Нет.       Юджи мысленно фырчит на сарказм и с уважительным поклоном отдаёт. Не может сдержаться:       — Он не говорил, что у него есть друзья.       — Естественно. Я Сукуне-сама не друг, а семья. И мне он многое про тебя рассказывал.       — Даже интересно.       — Если не начнёшь готовить сейчас — не успеешь к его приходу.              Руки пустеют. Снег тает в дверном проёме. Тишина, изоляция, люстра качается от небольшого подземного толчка. На паркете пятно света облизывает босые пятки. Рука тянется к шершавой стене. Пальцы бредут, как у слепца, в попытках прочесть мысли дома. Познакомиться заново.       Лак на дверной раме облетел на уровне плеча. Так часто Итадори бьётся, проходя мимо. На «своей стороне» стола виднеются оставленные кружкой кольца. Не заметные никому, кто не пытался их часами оттереть. На «стороне брата» — чисто. Магниты на холодильнике, по малой части, подарены магазинами за покупки. Китти, Мелоди, Почакко, несколько покемонов, имена которых Юджи помнил в детстве, и мог даже назвать серии с их появлением. Сейчас, конечно, не может. Другие магниты — от Годжо-сенсея. Все из разных префектур. По работе ему часто приходится путешествовать. Зарубежных столько же. Фушигуро отдал их, потому что «его такое не интересует». А в Юджи он ошибочно видит коллекционера.       Они почти не знакомы, виделись за всю жизнь два раза. Общались — три. По телефону, задорный голос попросил приглядеть за Мегуми. «Мне он не позволит. Я опекун, а не, слава мне, отец», — и это хорошо ощущается. Подопечный почти его не упоминает. Если приходится, говорит не враждебно. Безразлично.       На запястьях у Годжо-сенсея всегда бинты. Из-под воротника чёрной рубашки в день похорон тоже выглядывали. будто всё его тело ими опечатано. Будто кожа готова лопнуть от одного только ветра. Ладони у него сухие, хотя он не выпускает из рук крема. Блестят от потери рельефа. В них не чувствуется никакого веса. Потому что и сам мужчина не весит практически ничего. Просвечивается на свету. Он всё ещё хорош собой и жизнерадостен на вид. Топчет головы конкурентов. Прежний Юджи о нём не знал ничего, но всё равно считал сильнейшим. Потому что, будучи столь ослабевшим, тот продолжает справляться.       Раньше Итадори не придавал значения этим магнитам. Обычные сувениры от опекуна друга. Улыбка, проблеснувшая от воспоминаний с Годжо-сенсеем, меркнет. Этих воспоминаний не существует. Да и Годжо Сатору ему не сенсей. Он смотрит на свою ладонь. Обветренная и знакомая с физическим трудом. Все пальцы на месте, шрамов нет. Здоровая, в отличие от всех, что он когда-либо жал. Сильная. Отголосок проклятия не позволил стать полноценным человеком хотя бы здесь. А ведь даже Сукуна им стал.       Только человек может на снимке сжимать щёки брата, заставляя корчить рожу. Юджи смотрит на пробковую доску. Кнопками прибиты другие фотографии. Их немного, и все они сняты Фушигуро. Со вспышкой. Отчего и «Король Проклятий» щурится нелепо. Только Мегуми соглашается праздновать день рождения братьев в их квартире. Но это не значит, что он будет терпеть их распри, как первый должен был сожрать в утробе второго — безнаказанно. Не верится, что эти дни существовали. Даже в рамках этой жизни они звучат… нелепо.       Розовое мясо мнётся чистыми пальцами, вываливается на сковороду с медовым запахом. Только Сукуна может есть во время приёма пищи одно лишь мясо. Светлые кубики перемешиваются палочками, пока не покроются сахаром и соевым соусом. Движения доведены до автоматизма. Глаза жжёт. От соуса пахнет чили и чесноком. Урауме осведомлены о предпочтениях Сукуны. Запах чей-то плоти накручивает кишки на лезвие. Выталкивает больничную баланду к глотке. Шум, с которым шкварчит содержимое сковороды, заглушает стук пакета, положенного на стол Сукуной.       — Какая находка.       Палочки ломаются с хрустом. Впиваются в ладонь. Губы кровоточат, хотя Юджи лишь сплющил их. Мирное «сейчас» должно быть важнее того сна. Должно ведь? По обе стороны от его талии тянутся руки. Любопытный «ох» бьётся о шею. Сукуна разгибает его пальцы, вытаскивая из плоти деревянные осколки. Над паром. Кожу обваривает. Кровь смешивается на дне сковороды. Юджи дёргает рукой. Но вырваться не получается. Шарниры шеи скрипят, поворачивая голову к ехидному лицу. Кончик носа упирается в скулу. На нём виднеется вторая пара глаз. Мешки под глазами у Сукуны пропали. Губы порозовели. Что просто невозможно. Итадори жмурится, смывая мираж чернотой. Невозможно. Невозможно... Щеку обдаёт:       — Я рассчитывал на иную встречу. Принёс выпить и еды для Урауме. Составишь компанию мне, значит, ты.       В длань полосатыми руками вкладывается нож. Итадори смотрит на готовое мясо, покрытое сладковатой слизью. Вытаскивает из пакета идеальный формы овощи, каких не найдёшь в обычном магазине. Не ясно, сколько менее привлекательных собратьев они потеряли, прежде чем пройти такой строгий отбор. Итадори режет белые стручки пополам и кладёт в пиалу, оборачивает сухими водорослями. Хотя не голоден. С его уст летит:       — Как думаешь, кем бы мы приходились друг другу в прошлой жизни?       Вопрос риторический. Юджи знает, кем. Но задаёт его, точно держится за соломинку. Это последний мост, связывающий его с этой жизнью. Он надеется, что ответ поможет наконец определиться с собственным «Я».       — Думаю, я не был бы человеком. — Сукуна не задумывается. — Пожаром.       — А я тогда?       — Ветром, что меня разносит.       Солома сгорает прежде, чем Итадори успевает сглотнуть раскалённое разочарование.       — Подогреть? — Юджи смотрит на бутылку с размашистыми иероглифами и толстой вязкой у горлышка.       В послужном списке подработок числится не одна забегаловка с маленьким баром. Обычно, сакэ выливается в бутылочку поменьше и ставится на водяную баню. Итадори помнит вонь горячего пойла.       — Это нужно пить холодным.       Юджи не спрашивает почему. Не хочет вести непринуждённой беседы. Нож в руках лежит слишком навязчиво. Только когда шаги позади исчезают, он откладывается. Содержимое кувшина переливается в вытянутую бутылочку с клювом. Испарения тревожат слизистые даже без нагрева. Керамика ставится на поднос. Вместе с едой, которую есть никто собирается. Но для вида Юджи сбрызгивает снедь первым попавшимся соусом.       Сукуна редко пьёт. Юджи никогда не видит и не участвует в этом, потому что не является желанным собеседником. Но иногда стекло в глазах и подурневший запах пота выдают бесноватость. Юджи ставит поднос на столик, его провожают от самого проёма. Но сонно, невнимательно. По-домашнему. Король проклятий смотрит тепло. Раньше казалось, что это безразличие. Теперь есть, с чем сравнивать. Юджи отходит к серванту. Пальцы холодит лакированная коробка с красным дном. Дерево должно разделить с сакэ свой вкус, что обычно ценителями не приветствуется. Но брат не ценитель. Его волнуют традиции тех лет, в которых он жил, но не помнит этого.       Итадори закатывает глаза по старой памяти и усмехается. Позади слышится шорох двух упавших на пол подушек. Сукуна спускается следом.       — Нет. Мы будем пить из других.       Юджи тянется к вытянутым цилиндрам. Ребристый рельеф неприятно колет. Он не собирается пить. Достаёт сначала один.       — Не этих.       Радужки мечут, в поисках ещё одних ёмкостей. Остаётся лишь одна разновидность. Рёмен опускает уголки губ, когда на него смотрят слишком долго. Надеясь услышать, что где-то в доме есть ещё рюмки, или что они вообще будут пить из горла. Он тянет губу задорно.       — Призрака увидел?       Подогнув одно колено, а второе выставив вбок, он кладёт на него локоть. Кивнув, Юджи уверенно говорит: «Нет», — и хватается за расписные блюдца на короткой ножке. Церемониальные. Они быстро заполняются рисовым настоем. Аромат едких фруктов. Даже глоток отравы на голодный желудок скажется пагубно. Но закусить маринованными водорослями нет аппетита. Клешни палочек перемешивают их бесцельно. Круг за кругом. Будто перекладывание корешков может защитить от смерти на чужом предплечье и вырванного сердца. Кристальная гладь ждёт своего часа. Её настигают уста Сукуны. Три раза. Совсем немного, пазухи чешет обманчивая сладость. Дьявольская длань откладывает перемешенную еду. Слышится властное:       — Пей.       Итадори принимает блюдце, из которого только что отпил брат. Не торопится. Сакэ больше не способ расслабить. Оно обретает волю. Итадори не разделяет национальную любовь к алкоголю. Будь это саботаж или неуважение по мнению коллег. Но он может отличить простое распитие от традиции. Сукуна любит лишь те, что приходятся ему по вкусу. Соблюдая их в том виде, конечно, в каком ему удобнее: поэтому чаша одна, а божественные покровители в их сторону даже не смотрят. Сукуна больше Итадори не чужд. До прямой палки, местами, понятен. Этот человек никого не убивал. Этот человек — его брат. Вдох. Этот человек пытался его убить. И убил. Выдох. Итадори хочет поставить напиток на стол. Но под взглядом красных глоток делается сам собой. Это ничего не значит.       Сукуна потирает подбородок, приподнимает брови. Удивлённый. Отнимает пиалу и слизывает с края последнюю каплю, в том месте, где только что были чужие губы. Пока другой кашляет от привкуса риса, масла, фруктовых ноток. Сакэ впитывается в гланды. Юджи вытирает рот. Дуется, как дуются откормленные лекарством коты. Рёмен упирает висок в кулак. Стан выходит королевский.       — Первый раз пьёшь такое?       — Первый раз пью в принципе.       Сукуна протягивает:       — Вот как.       Чёрным деревом берётся кусочек мяса. Жилы хрустят на зубах, перемешиваются со слюной, перемалываются в кашу и глотаются. Итадори всасывает размариванные стручки из своей миски. Кишечник начинает изъедать пустотой. Голова кружится. Сукуна смотрит без улыбки. Уже не тепло и не по-домашнему. Итадори знает, что это значит. И раньше он не был против.       Для них было естественно дышать в шею, сжимая предплечья. Утыкаться носом в плечо, вдыхать, тянуть на себя. Раньше он сам попирался моралью. Едва сдерживался, чтобы не вцепиться зубами в шею. Итадори отворачивается. Эта жизнь — сплошная ошибка. И почему он так пытается сберечь этот грех? И лик без ещё одной пары глаз. Это не любовь. Потому что для Итадори она на вкус, как воздух. А для Сукуны — рвота.       Одни губы не успевают смять другие. Упираются в ладонь. Потому что это уже не излишество. Окончание церемонии. Клятва быть вместе до конца. Принадлежать друг другу до последней капли. Стать больше, чем просто единым целым. Прошлый Юджи скрепил бы их уста сам. Сукуна смотрит. Без вопроса или укора.       — Я не хочу.       После отказа меланхоличный взгляд преображается. Брат смеётся, отстраняется. Вновь тепло. Порошок мышьяка на зубах. Тошнит. Сукуна не должен звучать тепло. В нём не должно быть вообще никаких эмоций помимо злобы.       — Инфаркт пошёл тебе на пользу.       — Может, тебе одним обзавестись?       Сукуна смеётся ещё громче. Такой же звучал в пылу битвы. Он встаёт, проводя ладонью по персиковым волосам. Уходит в спальню. «Увядшие однажды демоны расцветают лишь в крови», — бросает он себе под ноги. Перешагивает. Юджи остаётся сидеть в темноте. Сжимает кулаки. Мрак омывает лодыжки, колени, добираясь до груди. Топит. От его поверхности на потолке отражаются неровные белые ромбы. Ночь капает с люстры на лоб и щёки. Дрянь доходит до губ и ноздрей. Заполняет внутренности. Под толщей чёрной воды его телефон загорается уведомлением от ритуального агента. Дзюнпэй Ёсино мёртв. Он позвонил по номеру последнего звонка, что делал Итадори. Попросил вызвать себе скорую. Ичиджи берёт инициативу «процедур» на себя. Белый экран расплывается. Затем тухнет. Чернь в ноздрях булькает.       Она отдаёт вкусом прокисшего молока и песка. Вперемешку с кровью. Если проклят Сукуна, почему этот вкус чувствует он? Футболка мокнет на груди и спине. Он оставляет мокрые следы за собой до самой кухни. Занавеска подтрунивает. Свет исходит лишь от часов микроволновки и духовки, перебивая уличный. Так облачно. Один циферблат излучает красный. Другой — жёлтый. Оба показывают разное время. С момента переезда никто не удосужился их починить. Правильное время меняется то на одних, то на других. В погоне друг за другом. Не могут ни осалить, ни состыковаться.       Заслуживает ли Рёмен смерти? Нет. А вот Двуликий — да. Мышцы демона тоже бухнут от чужой крови. Точно так же, как Юджи сейчас чувствует, что может сломать сталь ножа спичкой. Два огонька смешиваются на острие ножа. Красный, жёлтый. Юджи не помнит, когда взял клинок. Но это не важно. Он поворачивается. Шаг. Глаза утыкаются в доску. Рёмен притягивает рукой Юджи за шею и заставляет сложить губы рыбкой. Хохочет. Из-за освещения глаза обоих близнецов алые. Лица чистые, без татуировок и шрамов. Без масок.       Им больно находиться раздельно, думает Юджи. Намного больнее, чем от удара ножа. Поэтому выходит на лестничную площадку. Садится на корточки. Тихо поскуливает. От боли совсем незнакомой. От боли, ему не принадлежащей. Проклятие скребётся по двум сердцам, что поселились внутри. Они не могут поделить кровоток. Не могут поделить слёзы. Тянут в разные стороны, пока, наконец, не рвут. Руку тянет, вены от количества крови пучатся. Ногти, ещё не зажившие, вновь набиваются кровью. Юджи скребёт пол бесшумно, ползёт вперёд.       Мегуми открывает на стук не сразу. Потому что в дверном глазке никого нет. Юджи стоит на коленях, едва поддерживая себя на прямых руках, чтобы не лечь.       — Забери меня. Забери меня ненадолго. И послушай… Совсем чуть-чуть. Хорошо?       Это жестокий ультиматум. Но от него можно отказаться. И хочется, видя потрескавшиеся веки. Помогать сильным тяжело. Ведь то, с чем не могут справиться они, априори непосильно кому-то вроде Мегуми. Но он пропускает в квартиру. Шепчет, убаюкивает. Не придаёт внимание запаху сакэ и брошенному на лестничной площадке ножу. Когда Юджи теряет последние силы, ловит. Утыкается в пух за ухом. Заполняет свой вакуум ярким солнцем. И, кажется, даже не обгорает.       Только кажется.