Son of plot hole

1.1 Свет сиял во мраке, но он предпочёл бы, чтобы этого света здесь не было. — Это должно быть ужасно, верно? — спросил голос из тьмы. — Быть так близко, на расстоянии протянутой руки, и всё же оставаться не в силах дотронуться? Майтимо стиснул зубы — единственный протест, доступный ему сейчас. Кандалы, приковавшие его руки и ноги к каменной плите, жгли запястья и щиколотки ледяным холодом. Но больнее всего жалили не они. Камни в железной короне, до этого тусклые, вблизи него вспыхнули ярче, разгоняя окружающую мглу. Камни его узнавали и тянулись к нему. После гибели отца он по праву был их законным владельцем. И он не в силах был до них дотянуться. Моринготто был прав тысячу раз — Клятва обжигала куда больнее зачарованных оков, и держала куда как крепче. — Творения рук Фэанаро определённо удавались лучше, чем то, что он создавал иным путём, — продолжал голос. — Взглянуть, скажем, на тебя. Ты сильнее напоминаешь мать, чем отца. Вероятно, Нерданель старалась больше. Майтимо закрыл глаза, но сквозь сомкнутые веки по-прежнему видел смешанный свет. — Не смей произносить имя моей матери. — Почему же? Она постаралась на славу и высоко оценила свою работу, разве нет? Майтимо — имя, которое она дала тебе. Но более искусный скульптор всегда найдёт, что улучшить. — Заткнись, — прошептал он. — Ты не слишком-то вежлив, сын Фэанаро. Что сказала бы мама? — Что нет смысла вежливо обходиться с ворами и убийцами. Послышался смех, больше похожий на раскат грома в отдалении. — А ты не убийца и не вор, как и всё твоё племя? Обжигающий холод, сковавший его по рукам и ногам, обратился в такое же обжигающее пламя. Корабли пылали, лебеди обращались из белых в чёрных, а кровь лилась по их бортам в море. — Твоему отцу оказалось не по силам лишь одно творение, — продолжал голос. — Но я, так и быть, исправлю работу, которую он оставил незавершённой. А затем мы посмотрим, унаследовал ли ты талант своей матери ваять не только из камня, раз открыть секреты отцовского мастерства ты не желаешь. С ужасающей ясностью Майтимо вдруг понял, о чём он говорит. Его передёрнуло от омерзения. — Ты ведь уже делал это, хоть и не ради созидания, верно? Растрачивал талант впустую, не стремясь создавать новое, действовал только ради собственного удовольствия — разве этому вас учили в Амане? Но мы исправим и это упущение. Моим созданиям, знаешь ли, тоже не помешает немного силы и красоты. — Ты всерьёз думаешь, что я буду совокупляться с твоими уродами? Ты плохо знаешь эльдар. — О, я знаю вас очень хорошо, даже слишком хорошо, — заверил его голос. — Я знаю достаточно, чтобы гарантировать: ты совокупляться не будешь ни с кем. А вот с тобой… С тобой будут многие. Майтимо полагал, что за время предшествующих пыток узнал о боли всё, но теперь он определённо пересмотрел своё мнение. Он узнал о боли нечто новое, то, что никогда не должен был узнать. 1.2 Временами его разум всё ещё блуждал во мраке, правда, теперь это был мрак другого рода. Темнота не давила и не вселяла ужас, она была просто темнотой — отсутствием света. Эта новая тьма мягко окутывала его тёплым коконом, не отпуская, но и не угрожая. Она казалась почти уютной. В ней тоже были голоса, знакомые голоса, но здесь, во мраке, он не мог вспомнить, кому они принадлежат, и не узнавал слов, обращённых к нему. Чаще всего он слышал один голос, тот, что однажды уже вернул его из тьмы и теперь не хотел отпускать обратно. Этот голос звучал самой радостной музыкой, когда произносил его имя. Ему всегда нравилось, как он его произносит, особенно когда… Когда… — Ну же, Руссандол, — повторил голос, — открой глаза. Он так и сделал. В первое мгновение свет резанул по глазам, заставляя зажмуриться снова, а потом моргать, привыкая к нему. Но этот свет тоже был иным, и лился со стороны окна, просачиваясь между приоткрытыми ставнями. — Слишком ярко? — спросил голос встревоженно. — Прости, сейчас прикрою. — Нет, — прошептал он. Язык сделался сухим и ворочался с трудом, так что даже говорить было тяжело. — Не нужно. Я привыкну. Он и в самом деле привык спустя некоторое время и смог наконец посмотреть на обладателя голоса, который позвал его из мрака. Финдекано сидел рядом на краю кровати и гладил его по плечу. В небрежно заплетённых волосах не было лент, а во взгляде светилась тревога, но прикосновения были полны нежной заботы. Майтимо смотрел на него и чувствовал в груди что-то горячее, словно кровь текла из свежей раны. Но нет, вспомнил он мгновением позже, это не кровь, просто сердце щемило от любви, от которой оно отвыкло за годы страданий. Нужно было привыкать заново. Теперь ко многому нужно было привыкнуть, даже к тому, что боль не пронизывала больше каждую частицу его тела. Да, боль его не оставляла, но то была утихающая боль, и она казалась почти приятной. Он лежал в мягкой постели, укутанный тёплыми одеялами, с подушками, подложенными так, чтобы удобно было уложить больную руку. Всё это, конечно, объясняло, почему даже мрак из его грёз сделался мирным и не особенно страшным. Он попробовал немного приподняться, сознательно жертвуя удобством и покоем. Боль с новой силой разлилась по телу, стоило напрячь мышцы. Он едва смог оторваться от постели, но и на это ушли все силы. Финдекано, как всегда без труда предчувствуя его желания, осторожно приподнял его и повыше уложил на подушки, а потом напоил чистой водой, пахнущей родником. На столике у кровати стоял букет из белых и синих цветов, и Майтимо залюбовался им. — Они почти всё лето цветут на берегах озера, — пояснил Финдекано, проследив его взгляд. — Мне подумалось, что ты, возможно, захочешь взглянуть на что-нибудь красивое. — Спасибо, — сказал он искренне. — Они очень красивые. Почти такие же красивые, как ты. Финдекано счастливо улыбнулся, взял его за руку и коснулся губами костлявых пальцев. — Теперь всё будет хорошо, — пообещал он. — Ты дома, в безопасности. — Как давно мы здесь? — спросил Майтимо, осознав, что почти не помнит этого. В памяти сохранились лишь обрывки: голоса, множество голосов, руки, держащие его, окровавленные бинты, мокрое от слёз лицо Макалаурэ. Всё остальное тонуло в тёплом мраке, где его сознание то и дело блуждало, стоило неосторожно закрыть глаза. — Четвёртый день. День. Свет за окнами. Это Майтимо почему-то помнил. — Ты почти всё время спал, — добавил Финдекано. — Аванис говорит, что в твоём состоянии это даже хорошо. — Аванис? — переспросил он. — Целительница-ваниэ, она здесь? — Где же ещё ей быть, — Финдекано улыбнулся. — Ну-ка, скажи мне лучше, как ты себя чувствуешь? Рука болит? — Немного, — признался Майтимо. В конце концов, по сравнению с тем, что было прежде, боль и в самом деле едва чувствовалась. — Как ты смотришь на то, чтобы немного искупаться? Он медленно покачал головой — почему-то любое движение теперь было медленным, словно он двигался под водой. — Не выйдет. Я, наверное, не сумею встать с этой постели. По правде говоря, он не был уверен, что сможет даже сесть, если попробует ещё раз, но Финдекано только махнул рукой. — Тебе не нужно вставать, я всё сделаю сам. Помедлив, он согласился. В комнату принесли воду и полотенца, и Финдекано приступил к исполнению своего замысла. Майтимо пытался ему помочь, но был так слаб, что его усилия давали не много толку. Финдекано раскрыл его выше пояса и, осторожно приподнимая, обмывал смоченным в тёплой воде полотенцем, а потом вытирал насухо. При этом он избегал тревожить забинтованную культю или правое плечо, которым Майтимо всё ещё не мог пошевелить. Осторожные прикосновения, тёплая, но не горячая вода и ласковая улыбка Финдекано вскоре окончательно успокоили оставшиеся сомнения. Майтимо расслабленно прикрыл глаза и только вздохнул, когда Финдекано снова укрыл его одеялом и легонько коснулся губами виска. — Всё хорошо, сокровище моё? Ты готов продолжать? Майтимо понял, что “продолжать” сейчас — означает омыть его ниже пояса, и вот тогда всё разом рухнуло. Он вспомнил. 1.3 Ледяная сталь, которой он был прикован, уже привычно обжигала кожу. Его руки были теперь заведены за голову и скованы вместе, а ноги согнуты в коленях и широко разведены в стороны. Ножной конец каменной плиты, на которой он лежал, был выше головного, так что кровь приливала к голове, отзываясь болезненной пульсацией в висках. Она же не давала ему потерять сознание, даже когда немалая часть крови оказывалась на полу. Орочьи лапы держали его, когда он пытался вырваться, и грубо поворачивали ему голову в бок, если его тошнило от боли. Но майа, истязавший его тело, никогда не допускал их до хирургических инструментов. — Владыка велел сделать из тебя что-то полезное, — сказал он в самом начале, прежде чем приступить к работе. — Ты не нужен своим братьям — они не считают твою жизнь чем-то достаточно ценным, чтобы ради неё смирить свою неуёмную гордыню. Ты не желаешь служить, как достойный представитель своего народа, хотя в наших кузнях достаточно квенди, которые куют доспехи и оружие. Я мог бы научить тебя ковать сталь прочнее, чем удавалось твоему отцу, сплетая твёрдое железо с мягким, так что клинок стал бы гибким настолько, что его можно свернуть в кольцо, не сломав… Тогда Майтимо понял. — Ты служил Аулэ, — заметил он. — До того, как отвернулся от света. Майа рассмеялся. — Какого света? Разве на Западе есть свет? Тот единственный свет, что остался, принадлежит не Валар, и к нему я, как видишь, обращён лицом, — тут он усмехнулся снова. — Чего не скажешь о тебе. Но Владыка добр и милосерден, в отличие от ваших прежних господ, так что даже в этом положении ты ещё можешь всё изменить. В отличие от Манвэ, он даёт вторые шансы. Будешь ли ты служить? Майтимо промолчал. — Так я и думал, — заключил майа. — Что ж, раз ты не желаешь быть полезным по собственной воле, придётся тебе стать таковым вопреки ей. Владыка не любит бесполезные вещи — а я не люблю ещё больше. Ты силён почти как твой отец, и в этом твоё главное достоинство. Твоя фэа не сбежит трусливо прятаться под полой у Мандоса, мне это на руку. Осталось лишь привести твоё хроа в соответствующий вид. Майтимо уже знал, что он собирается сделать — в общих чертах, очень общих, но Моринготто счёл нужным посветить его в них. Это звучало как безумный бред, но в этих стенах, где жар и холод шли рука об руку, словно в насмешку над законами, установленными в Арде, поверить в безумие было нетрудно. — Ни один из эльдар не сможет существовать в такой искажённой форме, — сказал он. Майа рассмеялся снова. — Да ну? А ты многое знаешь об Искажении, о великий мудрец? Из обнесённого высокими горами Амана, наверное, лучше видно, как оно выглядит? — и добавил вдруг совершенно иным тоном: — Ты бросаешься словами, не понимая их смысла. Обычное дело для вашего самовлюблённого народа. — Мой самовлюблённый народ эти слова придумал, — напомнил ему Майтимо. —Этислова твой народ лишь взял из языка, который звучал ещё до того, как была изобретена речь, — отрезал майа. — Мой тебе совет, не разбрасывайся словами лишь потому, что они кажутся тебе красивыми и длинными. Говори о том, что понимаешь, и тогда, быть может, собеседники сочтут тебя умнее, чем ты есть. А потом раздались слова, которые невозможно произнести голосом — и всё-таки они звучали, и Майтимо слышал их, хотя они и не затрагивали слух. Он знал, что когда-то эти слова были частью Музыки — но теперь их вырвали оттуда, изменили, поменяли местами так, что изменилась сама их суть. Когда он был ребёнком, отец ради развлечения показывал ему, как, переставляя тэнгвы в слове, превратить его в другое слово. Они играли так, составляя целые фразы из одних и тех же слогов. Забавнее всего были те, что читались одинаково в обе стороны. Жутко было понимать, что слуги Моринготто делали с Музыкой то же самое. Они ничего не могут создать сами, подумалось ему. Они могут лишь изменить — исказить — уже созданное. Переставить местами ноты Музыки так, что прежнее звучание изменится до неузнаваемости, и им нет дела до того, какой диссонанс это вызовет. Они не заботятся о гармонии, они преследуют свои цели, не оглядываясь на неё. И вместе со словами пришла боль и пролилась кровь. Майа работал с ним, как с куском металла, придавая ему новую форму с помощью искусства рук и силы слов, и сложно было понять, чего здесь больше. Но одно Майтимо понял наверняка — это было ничуть не приятнее, чем если бы по нему стучали молотом. Пожалуй, он бы даже предпочёл молот. Не то чтобы у него была возможность выбирать. Ему казалось, что тысячи ножей кромсают его плоть, но в руках своего мучителя он видел всего один. — Когда Илуватар вводил тему Детей, он намеренно сделал вас несовершенными, — говорил майа. — Ему показалось забавным разделить вас на условные два пола, сделав ваши фэар отличными друг от друга. Но хроар, на самом деле, не слишком-то отличаются — в изначальном замысле все вы были нисси, и поныне остаётесь ими до определённого момента. Нэри — поздняя придумка, просто кусок, грубо отрезанный от последнего куплета вашей песни. Когда мы наконец добрались до вас — твоих предков, пробудившихся у Вод, — пришлось многое исправлять. Майтимо хотелось сказать, что у них вышло плохо, что их “исправления” выглядят омерзительно, и что, если этот майа к ним причастен, то неудивительно, что Аулэ прогнал такого криворукого мастера из своей кузни. Ему хотелось бы сказать очень многое, но он не мог, потому что важнее было сделать очередной вдох, когда боль ненадолго ослабевала. — Подобные тебе неспособны производить потомство сами и пригодны лишь для осеменения, — продолжал майа. — Вас с не нужно так много, достаточно было бы пары-тройки, но вас пробудилось столько же, сколько нисси. Разве не глупо? Бессмысленная трата материи Арды. Пришлось немало потрудиться, прежде чем удалось найти способ это исправить и наконец-то избавиться от ограничений ваших хроар. Но теперь я могу это сделать, так что от тебя наконец-то будет польза, не важно, желаешь ты этого или нет. 1.4 Воспоминания вихрем пронеслись перед его внутренним взором, и боль на мгновение вернулась, прошив каждую частицу тела. Когда Майтимо наконец открыл глаза, в них, должно быть, отразился ужас, потому что Финдекано ахнул. — Нет, Финьо, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Не надо. — Ладно, — поспешно согласился тот. — Конечно, я не буду, если тебе неприятно. Я бы никогда не стал прикасаться к тебе против твоей воли. Майтимо осторожно перевёл дух. Простые слова были для него как глоток прохладной воды для умирающего от жажды. Конечно, Финдекано не тронул бы его против воли, никогда и ни за что. К этому тоже нужно было привыкнуть заново — что можно просто сказать “нет”. — Спасибо, — прошептал он. Финдекано покачал головой и спросил очень мягко: — Хочешь, я позову Макалаурэ? Тебе будет спокойнее, если это сделает он? — Не надо, — повторил Майтимо. Нужно сказать, билась в его голове паническая мысль. Финдекано должен об этом знать. Пожалуй, только он и должен. Даже если, узнав, он никогда больше не захочет касаться его искажённого таким образом тела, он должен узнать. Но как? Как сказать о подобном? Сердце сжал липкий страх. Потерять того, кого ты уже не чаял увидеть снова, было, пожалуй, невыносимо. Но Майтимо уже потерял очень многое, он должен был вынести и это. Невозможно скрывать такое вечно. — Финьо, — заставил он себя начать, хотя слова застревали в горле, — я не… На этом голос оборвался, и грудь сдавило сухим кашлем. Финдекано успокаивающе погладил его по плечу. — Тихо, не торопись. Воды? Майтимо бессильно кивнул. Несколько глотков чистой воды успокоили перехваченное спазмом горло, по крайней мере, на время. — Ты не хочешь, чтобы к тебе прикасались там? — тихо спросил его Финдекано. — Почему, Руссандол? Тебе больно? — Нет, — пробормотал он. — Нет, дело не в этом. Финдекано взял его за руку и нежно погладил большим пальцем тыльную сторону ладони. — А в чём? Пожалуйста, скажи мне. — Моринготто, — прошептал Майтимо. — Он… Изменил моё тело. — Я вижу, — согласился Финдекано. — Изменил он на совесть, тут ничего не скажешь. Но это пройдёт, как только ты сможешь как следует есть — что-то посерьёзнее, чем полчашки бульона за раз. Майтимо покачал головой. — Нет, нет. Есть изменения, которые не проходят со временем. Голова кружилась от волнения, говорить было сложно. Но Финдекано продолжал держать его за руку. Сделает ли он так снова, узнав всю правду? Захочет ли вообще на него смотреть? — Тогда о чём, Руссандол? Я не понимаю тебя. Почему ты не хочешь, чтобы тебя касались ниже пояса? — Тебе не нужно этого видеть, — выдохнул он. — Но я тебя уже везде видел, — резонно возразил Финдекано. — И когда забирал оттуда, и когда мы с Макалаурэ в первый раз мыли тебя и перевязывали. Зрением целителей я не наделён, конечно, но внешне мы ничего необычного не заметили. О каких изменениях ты говоришь? Майтимо посмотрел на него почти с отчаянием. — О тех, которых кроме тебя никто бы и не увидел. Там… — он перевёл дух и продолжал. — Он исказил моё тело, Финьо, так, как ты себе и представить не можешь. Больше изнутри, чем снаружи. Я больше не таков, каким ты меня помнишь. Я и сам теперь не знаю, что я такое… Взор заволокло мутной пеленой. Он моргнул, прогоняя её. — Тише, тише, сокровище моё, — Финдекано провёл пальцем по его щеке, вытирая скатившуюся по ней слезу. — Всё в порядке. Я не знаю, о чём ты говоришь, но позволь мне хотя бы взглянуть, прежде чем судить, хорошо? Хуже не станет, подумал Майтимо, и кивнул. — Но для этого мне придётся прикоснуться к тебе, — добавил Финдекано. — Ты потерпишь? Скажи, если будет неприятно. — Финьо, — прошептал он, — твои прикосновения — это самое приятное, что я когда-либо чувствовал. И тем больнее было понимать, что, возможно, это происходит в последний раз, подумалось ему. Финдекано, не слышавший его мыслей, поцеловал его в лоб, а потом откинул одеяло. Нежные пальцы коснулись бёдер. Майтимо, собравшись с силами, смог немного согнуть ноги в коленях и развести в стороны, хотя мышцы дрожали от усилия. — Взгляни, — предложил он. — И скажи, сможешь ли ты смотреть на меня как прежде после того, что увидишь? Тёплая ладонь осторожно легла на его пах, погладила его член и мошонку, и это всё ещё было приятно, хотя он и не чувствовал возбуждения. Желание зажмуриться и отвернуться, словно во всём этом было что-то постыдное, стало невыносимым. — Дальше, — тихо сказал Майтимо. — Чуть ниже. — Я не вижу никакого искажения в твоей фэа, — ровно произнёс Финдекано, лаская его рукою и скользя пальцами глубже в промежность. — Наоборот. Она теперь горит ярко как никогда и… Тогда он нашёл пальцами то, что не должен был найти, и в изумлении замолчал. Майтимо напряг все силы и заставил себя приподняться, чтобы взглянуть на его лицо. Правое плечо прошило острой болью, напряжённая спина заныла, но он не позволил себе рухнуть обратно. Он должен был видеть. Финдекано понял. Быть может, не понял всего, но ясно осознал, что произошло нечто непоправимое, и это было очевидно. В его глазах застыл ужас — и слёзы. — Нельо, — прошептал он. — Нельо, ради Эру, что он с тобой сделал?! Майтимо бессильно откинулся обратно на подушки. Он видел достаточно. Сердце рухнуло куда-то вниз, когда он понял, что теперь уже ничего не исправить — Финдекано знает правду. Теперь оставалось только идти до конца. — Знаешь, чем нэри отличаются от нисси? — спросил он. — Но… Это же свойство фэа! Его нельзя изменить! — Фэа изменить нельзя, — согласился Майтимо — если только она сама не склонился ко тьме. Так нас учили. Но вот хроа, как оказалось, можно. 1.5 Память Майтимо была милосердна к нему — часть воспоминаний проглотило эхо боли. Главным, что он помнил спустя время, было ощущение абсолютной беспомощности. Он ничего не мог сделать, чтобы остановить пытку — он продолжал упрямо называть это пыткой, хотя они называли иначе. Слово отпечаталось в его памяти, и у этого слова не было аналога в квенья. Никто не знал тогда, что подобное возможно. Изнасилование. Акт телесного соития, совершенный против воли. Каждый раз после этого, когда он лежал на полу в каменном мешке своей камеры, дрожа от холода, его тюремщики говорили — смирись. Смирись, и всё закончится. Дай семени, посеянному нами, прорасти в твоём теле; позволь ему сделать то, в чем теперь его предназначение — зачать. Покорись своей новой природе, и все закончится. Никто больше не станет брать тебя силой, по крайней мере, некоторое время. Тебя даже будут кормить как следует, и у тебя всегда будет вдоволь воды. Разве это не облегчение? Разве оно не стоит того, чтобы смирить свою неуёмную гордыню? Каждый раз упрямство Майтимо и отвращение, которое он испытывал к своим мучителям, оказывалось сильнее. Первыми были больдоги — падшие майар, принявшие облик, подобный орочьему, только крупнее и гораздо сильнее. Они были уродливы, зачастую просто феноменально уродливы. Свои тела они создавали сами, и, замкнувшись в своей злобе, уже не могли создать ничего красивого. — Надеюсь, он будет кричать, — говорил один, пока другой приковывал обмотанные цепями руки Майтимо к каменной плите. — Он выглядит сильным, значит, может кричать долго. — Он не будет, — ответил другой. — Он не кричит, только скрипит зубами и ругается. Первый ощерился, и стало видно, что зубы у него заострённые. А ещё их слишком много, чтобы поместиться в челюсти. — Он будет кричать, — повторил он с нажимом. В этот момент Майтимо решил, что станет молчать во что бы то ни стало — просто чтобы разочаровать своих мучителей. Его ноги силой развели в стороны, подняли и приковали в таком положении. Ещё одна цепь пролегла поперёк его груди, чтобы не дать ему подняться с плиты. Больдог провёл мозолистой ладонью по его бедру и радостно оскалился. Майтимо передёрнуло. — Покричишь для меня немного? Он ответил только презрительным взглядом, и тогда больдог схватил своей огромной лапой его мошонку. Когтистые пальцы сжались. Боль напоминала удар кнута, который прошил всё тело насквозь и выбил воздух из лёгких. Майтимо уже немало повидал боли, но редко когда она была такой сильной — под пытками его мучителям нужно было, чтобы он оставался в сознании. Насильникам же было, в сущности, всё равно. Наверное, он всё-таки кричал. Или же нет. Впоследствии он не помнил этого. Когда он пришёл в себя достаточно, чтобы снова осознавать, что происходит, горячий язык облизывал его промежность. Он дёрнулся, инстинктивно пытаясь вырваться, но цепи держались крепко. — Тебе что, не нравится? — спросил его больдог, а другой расхохотался в голос, когда Майтимо попытался дёрнуть ногой, чтобы пнуть его. Цепи врезались в тело, оставляя чёрные синяки и сдирая кожу. — А ты забавный на вкус, — заявил его мучитель. — Ты не боишься. Твои сородичи обычно боятся нас. Тогда Майтимо впервые ответил им. — Слишком много чести, — прошептал он. Больдог ударил его в челюсть, и больше он ничего не говорил. Он предпочёл бы не видеть, как толстый член оркоподобного майа входит в его тело, но второй больдог взял его за волосы, заставляя поднять голову и смотреть. Майтимо казалось, что в его тело рвут острыми когтями. Быть может, на гениталиях больдога были роговые наросты или что-то подобное, потому что боль временами была ужасной, но всякий раз он сдерживал крик. Он удивлялся, почему нет крови, а если и есть, то её так мало. Ему казалось, что крови должно пролиться много, ведь в этом месте так много сосудов, почему же крови почти нет? Больдог навалился на него весом своего огромного тела, лапы с острыми когтями схватили Майтимо за плечи, зловонное дыхание обжигало лицо. Дыхание было тяжёлым, с характерными присвистом нескрываемого удовольствия. Он больше не видел, но чувствовал, как с каждым толчком бёдер массивный член врезается в его тело на всю глубину, упираясь во что-то, к чему до сих пор было неприятно прикасаться, и каждый раз при этом приходила боль, острая, как удар кинжала. Наконец его мучитель кончил, с хриплым рыком навалившись на него, и Майтимо с отвращением отвернулся. Он чувствовал отвращение, словно испачкался в чём-то липком и дурно пахнущем, и не может даже отмыться от этой грязи. Отвращение было куда сильнее боли, и его замутило. А потом второй больдог стащил с него первого, чтобы поскорее занять его место, и всё началось заново. 1.6 Успокоить Майтимо удалось не сразу. Он то бесцветным голосом рассказывал об ужасах, которые ему довелось пережить, так что даже от самых общих слов кровь стыла в жилах. То обрывал сам себя, просил прощения непонятно за что. Дыхание у него сбилось, на лбу выступила испарина. — Я не должен был этого говорить, — повторял он. — Финьо, прости, я не должен был. Тебе не надо этого знать, я не хотел… — Нет, надо, — возражал Финдекано. — Я должен понимать, что с тобой случилось, чтобы знать, как тебе помочь. Майтимо качал головой, его трясло так, что пришлось укрыть его вторым одеялом. Финдекано долго гладил его по спутанным волосам, баюкал, словно дитя, целовал и заверял, что будет любить ничуть не меньше из-за того, как изменилось его тело. Ведь его отношение не стало иным из-за того что он отсёк Майтимо руку, или потому что прежде безупречную кожу покрывали теперь незажившие раны и ещё не изгладившиеся шрамы, или потому что волосы утратили прежний медный блеск? Почему же он должен отнестись иначе к ещё одному шраму от перенесённых страданий на теле любимого? Постепенно Майтимо всё-таки успокоился, дрожь прошла, уступив место усталости. Финдекано удалось напоить его отваром целебных трав, которые должны были утихомирить возбуждённый разум и принести сон. Помогло здесь лекарство, или просто Майтимо наконец сказал всё, что хотел, но ему сделалось заметно легче — он затих и теперь дышал ровно. Тогда он и объяснил, как Моринготто измыслил подобное. Реальность затмила худшие из предположений Финдекано. — Враг похищал квенди у Куйвинэннен, чтобы вывести свои отродья, — рассказывал он тихо, словно боясь, что кто-то их услышит. — Он ведь не может больше создавать что-то новое, что-то своё, может лишь изуродовать то, что было создано другими. Но для рождения новых орков нужны были женщины, а женщины попадались в лапы его слуг редко — от природы не такие любопытные, они меньше отходили далеко от остальных. И тогда он придумал, как изменять мужские тела, чтобы те могли сами родить потомство. Финдекано сдерживал дрожь ужаса, слушая о подобном. Мысль о том, через что Майтимо пришлось пройти в плену, была невыносима. Но теперь, сказал он себе, всё закончилось. Теперь он никому не позволит причинить ему вред. — Но со мной ничего не вышло, — губы Майтимо наконец тронула горькая усмешка, и это выглядело страшнее всего — тень смеха там, где нет места ничему, кроме ужаса и боли. — Не вышло? — переспросил Финдекано. — Оказалось, что мы, рождённые в свете Древ, слишком стойки к его искажениям, — раненый судорожно выдохнул. — Он сумел изменить моё хроа — но не фэа, или, по крайней мере, я так думаю. Потому что сколько бы они не пытались и кто бы ни брал меня, добиться успеха им не удалось. — И в конце концов… — начал Финдекано с содроганием. — И в конце концов Моринготто в ярости назвал меня самым бесполезным из созданий моего отца и приковал к склону Тангородрима, — закончил Майтимо. — Это было ещё до того, как взошло солнце. Финдекано молча взял его руку и прижал к губам. Он не знал, что сказать здесь, да и можно ли выразить подобное словами? Но о том, чтобы говорить, минуя слова, коснуться разума Майтимо, как прежде, в иные времена, окутать его своей любовью, не могло быть и речи. Хотя его хроа, измученное и истощённое, было слабо, воля оставалась несгибаема. Да и могло ли быть иначе? Майтимо не сдался за годы пыток, не открылся врагу, и теперь он держал аванирэ, никого не допуская в свои мысли. Даже целительниц, пусть это и было неразумно с любой точки зрения. Он просил никому не рассказывать об ужасной тайне, в которую теперь был посвящён Финдекано. Тот обещал, что, конечно же, не скажет ни слова, хотя это и не казалось ему правильным. Братьям Майтимо, пожалуй, и в самом деле не нужно было знать. Но целительницам? Им необходимо было понимать, с чем они имеют дело. Тогда, быть, может, они смогли бы помочь. Но он чувствовал, что заводить об этом речь опасно, и не отважился так рисковать доверием Майтимо. — Разумеется, я не скажу, — произнёс он вслух. — И никогда бы не сказал ни слова без твоего разрешения никому, даже Аванис. — Не в её силах исцелить подобное, — прошептал раненый едва слышно. — Она моожет помочь здесь не больше, чем вернуть мне руку. Быть может, майар такое доступно — он говорил, что они могут изменять тела эрухини, как пожелают… И он это доказал… — Тише, — поспешно сказал Финдекано. — Тише, Руссандол, не надо сейчас думать об этом. Ты больше не там — ты дома, в безопасности, и мы не дадим тебя в обиду, обещаю. Ты мне веришь? Майтимо кивнул и прикрыл глаза. После этого силы окончательно оставили его, он устало вздохнул, затих и, кажется, заснул. Финдекано беззвучно глотал слёзы, не желая своим горем нарушить его хрупкий сон. — Отдыхай, — сказал он тихо. — Ты устал, кто угодно устал бы. А когда ты отдохнёшь, мы вместе придумаем, как жить дальше. 1.7 Амбаруссар сменили Финдекано у постели раненого под вечер. Майтимо к тому времени крепко спал: дневные откровения его успокоили, но при этом совершенно истощили те немногие силы, что у него были. Финдекано так и сказал близнецам, умолчав, впрочем, о подробностях, которые ему пришлось узнать. — Тебе он, значит, позволил себя искупать, — заметил Тельво почти с обидой. — А от наших рук даже в полусне отбивался и стонал. Теперь Финдекано лучше понимал, почему так было, и как сильно Майтимо могли напугать подобные прикосновения. Понимал, но рассказать об этом не мог, поэтому ограничился просьбой не трогать раненого, если тот не сознаёт, кто перед ним. И без острой нужды не снимать одеял. — В Ангамандо с ним не очень-то ласково обращались, — пояснил он свою просьбу. Амбаруссар заверили его, что как-нибудь справятся с братом ночью, а ему самому следует пойти и отдохнуть, если только он не хочет в итоге рухнуть рядом. Увы, существовали вещи, которые сейчас были важнее отдыха. Он нашёл целительницу за перетиранием в ступке корней, от которых исходил сильный пряный аромат. В другое время Финдекано задумался бы, что это было, и росло ли оно в Средиземье, или в лагере сыновей Феанаро ещё остались запасы, привезённые из-за моря. Но теперь он просто задал вопрос, который терзал его весь день: — Аванис, правда ли, что фэа не сможет жить в искажённом хроа? Целительница медленно подняла на него задумчивый взгляд. Локон золотых волос выбился из-под её косынки и упал на лицо. — Быть может, да, а быть может, и нет. Ответ мой будет зависеть от того, что понимаешь ты под “искажением”, сын Нолофинвэ. “Ф” в имени Нолофинвэ она произносила почти как “хв”, и Финдекано невольно задумался, как вышло, что она оказалась на этом берегу озера. У него возникла шальная мысль, что, быть может, раненый Феанаро предпочёл уйти в Чертоги, чтобы не оказаться во власти целителя, который будет называть его “Хвеанаро”. — Хотел бы я сам знать, что я под ним понимаю, — пробормотал он. — Садись, — Аванис указала пестиком на свободное место на лавке. Он послушно сел. — Многие годы не утихали в Садах Лориэна споры о том, что происходит от Искажения, а что от свободы воли эльдар, — произнесла целительница, задумчиво глядя на содержимое своей ступки. — Была ли смерть Мириэль плодом Искажения, которое принесли в Аман квенди, когда ступили на его берега? А если она есть Искажение, то плод ли того же искажение и всё, что повлекла она за собой? Или же воздействие его конечно, и всё, что оно за собой влечёт — уже результат свободной воли, что даровал нам Единый? Финдекано почувствовал, что тупеет. Напевный голос целительницы убаюкивал. Хотелось закрыть глаза и кивать в такт её словам до тех пор, пока грёзы окончательно не утянут его в свои объятия. Он невольно вспомнил, что не отдыхал как следует с самого своего прибытия в лагерь, и поспешно тряхнул головой: не спать. Не сейчас. — Я не точки зрения философии спрашиваю, — сказал он быстро. — Я не целитель, я просто воин. Я хочу узнать, если, скажем, эльда попадёт в плен к Врагу, и тот как-то изменит его тело — он сможет жить после этого? Тёмно-голубые глаза Аванис как-то странно сверкнули. — Хроар наши постоянно меняются в течение жизни, такова суть Детей Единого, — отозвалась она. — Не будь фэар способны принять изменения их, мы и не жили бы вовсе. — А, ну, насильственные изменения? — спросил Финдекано почти с отчаянием. Тонкие формулировки никогда не были его сильной стороной. Вот бы Майтимо сюда, подумалось ему. Или Турукано. Вот они бы точно смогли придумать, как назвать явление, не называя его сути. — Нас учили, что хроа — дом для фэа, и она покидает его, когда он больше не пригоден для жизни, — добавил он. — Если дом сгорел или его разрушило бурей, то всё понятно, жить в нём нельзя. А если однажды утром оказалось, что кто-то пристроил к твоему дому, скажем, крыльцо? Аванис склонила голову к плечу. — Тогда исход дела зависеть будет лишь от того, сколь важны совершённые изменения, — протянула она. — Скажи мне, Финдекано, что плохого в крыльце, и чем оно может сделать дом негодным для жизни? — Крыльцо — это очень хорошо, — сказал он поспешно. — Но если у дома, например, уже было одно крыльцо? А второе пристроили у дверей во внутренний двор или вовсе у окна? — Тогда у тебя будет дом, где есть два крыльца, — резонно заметила целительница. — Плохо ли это? — Не знаю, — признался Финдекано честно. — Мешает ли тебе второе крыльцо? — Не знаю, — повторил он. — Наверное, не мешает. Просто два крыльца — это как-то странно. — Быть может, фэа и не испытает радости от изменений, подобных этому, — заключила Аванис. — Но, коль скоро сможет она смириться с новым крыльцом в своём доме, то сможет и дальше обитать в нём. Финдекано вздохнул с облегчением. — Ты меня успокоила, — произнёс он. — Благодарю тебя. Целительница ещё раз окинула его внимательным взглядом с головы до ног и вздохнула: — Государь наш Нельяфинвэ едва ли уступает отцу своему, и, если только пламя фэа его не сожжёт телесную оболочку, беспокоиться о жизни его незачем, — тут она покачала головой. — До той поры, по крайней мере, пока не поднялся он с постели и не взялся снова за меч. — Я ему руку отрубил, — пробормотал Финдекано, то ли оправдываясь, то ли сомневаясь в самой возможности того, что Майтимо сможет вскоре взяться за меч. — Пока у него есть вторая, мелочи, подобные этой, не остановят его, — усмехнулась Аванис. — И тебе нет нужды опасаться за его жизнь, отправляясь отдыхать. Пожалуй, она была права, решил Финдекано, пытаясь не зевнуть во весь рот. Пожалуй. Всё это звучало логично, и Майтимо, кажется, чувствовал себя лучше, чем накануне… Он потёр глаза кулаком. — Он поправится, — сказала ему целительница. — Доверяй своему чутью, сын Нолофинвэ, ты ведь не хуже меня знаешь его. — Поправится, — кивнул он. — Только прежним уже не будет. Аванис покачала головой. — Прежним никто из нас не будет уже, боюсь, — заметила она, и эти слова прозвучали как пророчество. — И всё-таки мы поныне остаёмся собой.