Son of plot hole

2.1 С волками всё было иначе. Не так, как с другими. Здесь Майтимо не был скован — волки предпочитали, чтобы жертва оставалась свободной и могла сопротивляться. Могла даже драться, если у неё хватит на это храбрости. Скованная по рукам и ногам добыча казалась им пресной и совсем не интересной. Волков было много, и они дрались между собой за право первым добраться до его тела. Они всегда между собой дрались, определяя очерёдность, в которой будут запрыгивать на пленного — если, конечно же, победителю захочется поделиться. Хотя это глупо, говорили они. Нет смысла в драке, нет смысла пускать на одну суку несколько кобелей. Эльфы — жалкие создания, они рожают по одному щенку вместо целого выводка, и нет разницы, сколько самцов смогут сделать садку, ведь не получится многих щенков от разных отцов. Вожак делает странные вещи, когда пускает к одной суке нескольких, но ведь зачем-то же он это делает. Должно быть, вожаку просто нравится смотреть. Да, наверное, нравится, ведь никто из стаи никогда не видел, чтобы он сам вязал сук. И хорошо, что не вязал, потому что его щенки сожрали бы их, и орков сожрали бы, и пленных эльфов, и, наверное, всех в этой крепости. Вожак бывает страшен. Майтимо со странным удовлетворением осознал, что понимает их язык — гротескно искажённый, изуродованный, но всё ещё понятный. Нет, он не знал языков всех зверей, как Тьелкормо, который учился у Оромэ, но плох тот охотник, который не может договориться со своей собакой. Поэтому в рычании и перетявкивании огромных волков, явившихся, чтобы терзать его тело, ему слышался ужасный смысл. Или же это была лишь игра его воображения. Сложно было понять в такие моменты, где заканчивается страшная реальность и начинается бред. Он не собирался сдаваться без боя, даже когда стоять на ногах было тяжёло, и звёзды танцевали перед глазами. Зловонные пасти волков были совсем близко. Он ударил одного в нос, увернулся от другого и попытался ударить, но промахнулся. Бить следовало по чувствительным местам — носу, ушам, глазами, гениталиям, и Майтимо очень старался попасть. Пусть им будет хотя бы вполовину так же больно, как мне, решил он. Пусть я не смогу победить, но я заставлю их визжать так громко, как смогу. Но, кажется, чем отчаяннее он бился, тем больше это раззадоривало волков и тем более желанной добычей он становился. О, его не желали убить, нет. Желание волков было иного рода и вполне определённо. Их члены можно было разглядеть даже несмотря на длинную шерсть. Быть может, понял впоследствии Майтимо, быть может, если бы он лёг на пол, рыдал и просил пощады, волкам стало бы не интересно. Быть может, они бы только с презрением помочились на него, как делали это победители с побеждёнными противниками под радостный визг остальных, и даже не стали его трогать. Но тогда, в тёмной камере, смердящей дикими зверями, мудрые мысли не посещали его разум. Ему удалось убить одного из нападавших, схватив его за уши и ударив головой о стену. Несколько раз. Много раз. Наверное, очень много раз, потому что клыкастая пасть превратилась в кровавое месиво. Это только больше раззадорило остальных. Когти и зубы рвали его кожу, но не наносили по-настоящему серьезных ран. Когда его наконец повалили на землю и придавили к ней лапами, вожак, утробно рыча, обнюхал все его тело с головы до ног. Майтимо ещё пытался врезать ему ногой, но чьи-то зубы сомкнулись на его щиколотке, до боли сдавив кость. Его лицо обдало зловонным дыханием хищника. Горячий и мокрый язык прошёлся по носу, глазам, которые он едва успел зажмурить, по сжатым в гримасе отвращения губам. Лизнул на пробу ухо. Он хорошо пахнет, сказал вожак, и кровь у него сладкая на вкус, слаще, чем у других, более мелких его сородичей. Будет ли он таким же вкусным с другого конца? Кто-то взвизгнул, и Майтимо не понял его. Но зато понял вожак и клацнули зубы, а визг сделался выше и надсаднее, пока не замолк совсем. Волк слизывал с тела Майтимо кровь и пот, шумно обнюхивал, потом ткнулся носом между ягодиц. Того едва не вывернуло от отвращения, когда горячий язык прошёлся промеж его ног. Петля у него совсем сухая, заметил вожак. И принялся лизать снова. Майтимо пытался вывернуться, пытался достать до него — тщетно. Тогда, в первый раз, когда его отдали волкам, он ещё не знал, как это бывает. Когда вожак вошёл в него, это было не так уж больно. Больдоги хорошо поработали над тем, чтобы он привык к членам самых причудливых форм. Чего он не ожидал, так это большого узла у основания и того, как сильно этот узел может увеличиться в размере. Зубы лязгнули у него над ухом, а потом прихватили за плечо, не прокусив кожу. Вес огромного волка придавливал его к земле, не давая сопротивляться — даже если бы у него ещё остались силы, чтобы это делать. Твердый член глубоко вбивался в его тело скупыми движениями. Волк не спешил, но не потому, что желал пощадить его — просто не торопился заканчивать со своим грязным делом. Временами это было не так уж больно. Были моменты, когда боль притуплялась, и Майтимо мог спокойно вздохнуть. А потом проклятый узел стал набухать, разрастаясь в размере, пока не стал таким большим, что растянул нежные ткани, сделав любое движение невозможным. Волк глухо рыкнул где-то над его ухом, и Майтимо на миг подумал, что, наверное, все закончилось. Потом он понял, что ничего не закончилось, когда зверь развернулся, пока его член все ещё был внутри. И это было больно, так больно, что Майтимо пришлось до крови прикусить губу, чтобы не радовать своих мучителей криками. Тогда ему ещё не приходило в голову, что, если он не будет кричать, они сделают все, чтобы он всё-таки закричал. Волки подняли протяжный вой, и Майтимо осознал, что пытка только начинается. В отчаянии он попытался вырваться, но боль заставила его замереть неподвижно. Тяжелое дыхание и зловонные пасти зверей были совсем рядом, окружали его, с длинных клыков капала слюна… 2.2 …И влажный язык облизал его лицо. Майтимо отшатнулся, крик застрял в перехваченном спазмом горле. Лишь через мгновение после этого он открыл глаза. Но это был всего лишь Хуан. Он медленно перевёл дух, сердце продолжало биться как бешеное, кровь шумела в ушах. Хуан смотрел на него, удивлённо поставив уши. Хвост вопросительно шевельнулся из стороны в сторону. “Ты просил разбудить тебя, если будут сниться дурные сны”. — Да, — согласился Майтимо, проводя ладонью по лицу, чтобы стереть оставшийся ужас кошмарного сна и следы собачьей вежливости заодно. — Просил. Извини, что не сразу тебя узнал после этого. Пёс кивнул, опустил уши и положил голову возле его колена. Майтимо протянул руку и принялся чесать его за ушами, зарываясь пальцами в густую жёсткую шерсть. Временами Хуан так старался быть собакой, что у него это получалось едва ли не лучше, чем у простых собак. Вот и теперь он заворчал от удовольствия и зажмурился. Ему нравилось, когда его чесали. Может быть, и Торондору понравилось бы, если б его погладили, как гладили Амбаруссар своих птиц, но Орёл был слишком горд, чтобы просить об этом. Хуан принёс и положил на одеяло халат, который Майтимо тут же принялся надевать поверх ночной рубашки. Перевязь, что удерживала на месте его правую руку, очень мешала, так что её пришлось снять. Прикосновение ткани к культе даже сквозь повязку было неприятно, и Майтимо скривился, проталкивая непослушную руку в рукав. Он мог бы позвать кого-то, чтобы ему помогли одеться, мог послать Хуана за кем-то из братьев, в конце концов. Но это было другое. Ему важно было делать всё самому. Доказать самому себе, что он на что-то ещё способен, даже если это что-то — одеться без посторонней помощи. Пролезать в рукав забинтованная рука не хотела. Майтимо поморщился и повернул её немного — суставы сгибались с трудом, культя путалась в ткани. Надавил. Раздался противный хруст, и рука вывернулась в плечевом суставе под неестественным углом. Это было больно, но не больнее, чем каждый день его жизни на проклятом склоне Тангородрима. Если бы только не этот звук… В глазах потемнело, к горлу подступила тошнота. Рубашка на спине в момент взмокла от ледяного пота. Только не падать, сказал он себе. Не сейчас. Если ещё и упасть на эту руку, он точно потеряет сознание. Он схватился за плечо и сжал вывихнутый сустав в ладони. Нащупал место, где кость вышла из своего ложа, так что хрящ тёрся о хрящ. Головка плечевой кости ушла куда-то под ключицу. Мама была бы довольна, мелькнула и погасла в глубине сознания какая-то странная, словно чужая мысль. Какой ты молодец, Майтимо, и как хорошо помнишь анатомию, сказала бы она. Он пытался повернуть руку снова, так, чтобы мышцы потянули плечо обратно, и тогда кость легко было бы вправить. Но мышцы были слишком слабы или слишком сильно растянуты, а может быть, мешал до половины надетый рукав, в котором запуталась беспомощная культя, и ничего не получалось. Свет перед глазами совсем померк, сердце колотилось теперь где-то в горле. Потом что-то произошло, повернулось, и плечевая кость с болезненным скрипом встала на место. Майтимо замер, тяжело дыша и боясь неловким движением снова вывихнуть руку. Перед глазами медленно прояснилось, и он увидел Хуана, который тревожно заглядывал ему в лицо. Увидев, что он пришёл в себя, пёс лизнул его в нос. — Всё в порядке, — сказал ему Майтимо, убеждая в этом больше самого себя, чем собаку. — Ничего не случилось. И продолжил натягивать халат дальше, на этот раз не рискуя двигать правой рукой. Наконец рукав поддался. После этого испытания завязать пояс уже не было проблемой. Что было по-настоящему сложно, так это не заострять внимание на том, как собственное тело отказывается ему подчиняться. Все вокруг твердили в один голос, будто сговорившись, что он слишком торопит события. Прошло ещё очень мало времени, говорили они. На то, чтобы довести тебя до нынешнего состояния, у Моринготто ушли годы — а ты хочешь вернуть всё обратно за пару месяцев? Так не бывает. Понадобится время, и вот увидишь — всё станет как раньше. Майтимо кивал, пропуская эти слова мимо ушей, потому что отлично знал: так, как раньше, уже не будет. Может быть, со временем он научится не просыпаться ночью от кошмаров с правой рукой, заложенной за голову. Может быть, даже плечо перестанет вылетать при малейшем неловком движении. Но кисть, которой Финдекано пришлось пожертвовать, чтобы освободить его, не вырастет обратно. И изменения, которым подвергли его тело в Ангамандо, никуда не денутся. И всё-таки нужно было жить дальше — с тем, что осталось, так, как получится. Иначе некому будет заключить мировую с Нолофинвэ и положить конец раздору в семье. Финдекано начал это, когда отправился в на его поиски — Майтимо обязан был закончить. Больше всего уплата виры возмутила почему-то не Турко и не Курво, и даже не Морьо, который составлял опись того, что следует передать эльдар Нолофинвэ, с таким лицом, словно это причиняло ему физическую боль. Нет, больше всего противились младшие. “Вира — это ладно, но лошадей-то зачем отдавать? — возмущались они. — Послал Эру старшего братца! Мы, значит, с ним тут ночами не спали, а он как только немного в себя пришёл, сразу требует отдать лошадей! Хотели бы эти кони к Нолофинвэ — сами бы ушли, озеро — не море, по леднику обходить не надо”. “Мелкие, — сказал им в конце концов Майтимо, устав от этих возражений, — я с вами больше ночей не спал. Делайте что хотите, но табуны отдайте”. Здесь Амбаруссар всё-таки сдались, потому что это была правда. Выспаться как следует он смог, кажется, только через полгода после их появления на свет. У мамы после их рождения не было сил даже порадоваться этому. Я их доносила до конца срока, сказала она, и хочу отдохнуть. А потом уснула и почти всё время спала первые дни, просыпаясь только чтобы покормить мелких. Отец был в ужасе. Страх потерять маму вот так всегда жил в нём, хотя со временем, кажется, стал не таким сильным. И вот тогда он вернулся, этот страх, во всей своей полноте, едва не воплотившись в жизнь. Он боялся даже отойти от мамы до тех пор, пока она, проснувшись в какой-то момент, не увидела его лицо и не швырнула в него подушкой. Потом перевернулась на другой бок и продолжила спать. После этого Феанаро немного успокоился. Видимо, в его представлении те, кто собирается умереть, не кидались подушками. Тогда он дал имя Тельво — Питьо он назвал чуть раньше — и Майтимо не оставляла мысль, что, видимо, тогда он и решил больше не рисковать. Не подвергать маму опасности, потратить нерастраченный огонь своей души на что-то не менее прекрасное, но не связанное с таким риском. Быть может, поэтому в Сильмариллах и оказалось в итоге слишком много от их создателя. Он ещё думал о младших братьях, когда явился Куруфинвэ с недовольным лицом. Под мышкой он нёс свёрток из грубого полотна, местами запачканный маслом. — Я полагал, ты на меня обижен и не желаешь со мной разговаривать, — заметил Майтимо, приподняв бровь. — Я обижен, — не разочаровал его брат. — И разговаривать с тобой не желаю. Мне от тебя нужны только руки, вернее, одна. Майтимо замер. После того как он только что едва не вывихнул плечо снова, позволять кому-то прикасаться к правой руке не хотелось. Курво его сомнения истолковал по-своему и поджал губы. — Если решил обидеться в ответ, так и скажи. Потрачу время на что-нибудь другое. — Нет, дело не в этом, — Майтимо покачал головой. — Никаких обид. Ты можешь не поддерживать мои решения, я их всё равно не изменю. — Могу сказать то же самое, — фыркнул брат. — Руку дашь? Собрав волю в кулак, Майтимо медленно протянул ему культю, стараясь не двигать плечом. Куруфинвэ положил на стол свёрток, который принёс с собой, и развернул ткань. То, что оказалось внутри, напоминало латную перчатку из металла, похожего на полированную бронзу. Длинный наруч закрыл бы предплечье до локтя. — Это… — начал Майтимо в изумлении. — Это — проба пера, — перебил его Курво. — Примерить сможешь? Он кивнул, и брат лёгким движением расстегнул ремни, которые удерживали наруч в закрытом положении. Изнутри его устилал мягкий войлок. Майтимо с сомнением посмотрел на свою руку. — Мне снять повязку? — Не надо, — Куруфинвэ покачал головой. — Ты же на голую руку ее надевать не будешь. Примеряй так. Он согласился, что не будет, и вложил предплечье в получившуюся гильзу. Наруч закрылся, и Курво затянул ремни. Толстый войлок мягко стиснул в объятиях покалеченную руку. Это было почти безболезненно даже по свежему шраму, хотя культя все ещё оставалась очень чувствительной. Главное — не думать о том, как наруч напоминает оковы, не думать о металле, снова сжимающем руку, не думать… Не думать было сложно, хотя металл — или сплав? — из которого была выкована искусственная рука, ничуть не напоминал хладное железо Моринготто, обжигавшее кожу, словно пламя. — Ну? — спросил Курво. — Как? Поддерживая металлическую руку настоящей, Майтимо осмотрел сочленения кисти, напоминающей латную перчатку. Отец делал такие для вооруженной руки, чтобы защитить пальцы — но потом решил, что кожаная перчатка и хорошая гарда на рукояти защитит их лучше, а возни будет меньше. Может быть, Куруфинвэ взял один из тогдашних опытов за образец. — Красиво, — сказал он. Рука была тяжёлой. Очень тяжёлой, много тяжелее латной перчатки, особенно там, где заканчивался наруч и начиналась бронзовая кисть. Она давила своим весом и тянула вниз плечо, даже пока локоть оставался согнутым. Майтимо не рискнул его выпрямить — культя ещё болела, даже если он просто опускал руку надолго, а плечо и так вылетало при любом неловком движении. Не хотелось думать, что будет, если такая тяжесть повиснет на суставе, который едва выдерживает остатки его собственной руки. — Попробуй сжать пальцы, — нетерпеливо попросил Курво. — В каком смысле? Брат закатил глаза. — В каком смысле ты это обычно делаешь? Сожми пальцы в кулак. Ладно, представь, что сжимаешь их в кулак. — Пальцы, которых нет? — на всякий случай уточнил Майтимо. — Теперь они у тебя есть. Давай. Глаза Куруфинвэ горели энтузиазмом, и Майтимо подчинился. Он закрыл глаза и представил, что правая кисть на месте, просто её снова сжимают оковы… О которых нельзя было думать… Не важно. Главное, что она на месте, и он может сжать пальцы. Что-то сдвинулось, и довольный возглас Курво заставил его открыть глаза. Бронзовые пальцы были сжаты в кулак. Майтимо ахнул. — Как ты это сделал?.. Брат слегка приподнял бровь, вдруг сделавшись до боли похожим на отца в такие моменты. — Давай, скажи это, — предложил он. — Что это потрясающе, и я гений. — Это потрясающе, — честно сказал Майтимо. — Отец гордился бы тобой. Что-то промелькнуло в серых глазах Курво — промелькнуло и сразу погасло. — Да. Наверное… — протянул он и оборвал сам себя. — Я слышу в твоём голосе “но”. Что не так? Бессмысленно было пытаться что-то от него скрыть. Мышцы уже начали дрожать от напряжения, хотя Майтимо и поддерживал предплечье другой рукой. — Она очень тяжёлая, — признался он. — Я не смогу ее носить, по крайней мере, пока. — Не тяжелее меча, — задумчиво протянул Курво. — Но я понял… Он не выглядел расстроенным, скорее, наоборот. Майтимо посмотрел на него с подозрением. — Понял что? — Я уже сказал, это — проба пера, — отозвался брат. — Я хочу изменить сплав, этот слишком хрупкий. Если уж делать руку из металла, то кулак не должен сминаться о физиономию Моринготто. Майтимо не удержался от смешка. — В его нынешнем облике до физиономии даже мне допрыгнуть будет сложно. — Значит, на колени встанет! — с неожиданной злостью отрезал Курво, так что Майтимо едва не отшатнулся от него. Глаза у него горели. Невозможно было объяснить Куруфинвэ, что не так просто будет поставить Моринготто на колени, и некоторые раны нельзя исцелить мастерством кузнеца. — Чтобы он встал на колени, понадобится нечто большее, чем есть у нас сейчас, — произнес Майтимо. — Нам нужны будут все силы, которые мы сможем собрать. — Мы посылали ещё гонцов в Фалас и Дориат, пока ты… — Курво запнулся. — Пока ты отсутствовал. Это звучало так, словно Майтимо нем провёл эти годы в кошмаре, а уехал на охоту, например. — Есть союзники намного ближе, к которым вы гонцов не посылали, — напомнил он. Очень хотелось добавить, что гонец пришел сам, и не с пустыми руками, но он сдержался. — Мы ждали, пока они немного остынут, — проворчал брат. — Думаешь, они во Льдах остыли недостаточно? — Судя по Финдекано, Льды их только распалили, — поморщился Курво. — Согласно твоему плану, я должен встречаться с Нолофинвэ? — На первый раз будет достаточно, если ты будешь стоять позади меня с не очень кислым лицом, — утешил его Майтимо. — А на второй? — Чтобы второй раз состоялся, мне нужно твоё не очень кислое лицо в первый, — сказал он с нажимом. Лицо брата тут же сделалось настолько образцово кислым, что ему позавидовали бы лимоны. Мышцы ныли под тяжестью металлической руки, и Майтимо стал расстёгивать наруч, чтобы снять её. Через мгновение Куруфинвэ опомнился и помог ему справиться с пряжками. — Что бы ты ни выдумал ещё, я не стану сражаться под знамёнами Нолофинвэ, — предупредил он. — А под моими станешь? — Всегда. — Мне этого достаточно, — заключил Майтимо. 2.3 Волосы Финдекано пахли лавандой. Майтимо прижался щекой к шелковистым прядям и подумал, что мог бы делать это вечно, если бы только ему позволили. Это было невероятное блаженство — просто лежать, закрыв глаза, обнимать Финдекано и вдыхать запах его волос. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я прикасался к тебе? — спросил он тихо. — После всего? — Очень хочу, — последовал ответ. — Но только если тебе это нравится. А тебе нравится? — Очень, — признался Майтимо без уверенности в голосе, потому что до сих пор не мог до конца поверить своему счастью. Финдекано был рядом, здесь, с ним. Его. К нему можно было прикоснуться, погладить бархатную кожу на плече, услышать его смех. Можно было поцеловать, хотя Майтимо не торопился этого сделать. Ему всё ещё казалось, что он не заслужил такого счастья, это всё не для него. Быть может, он снова во власти одной из спасительных грёз, которые не давали ему погрязнуть в пучине ужаса и боли, когда он был в плену. Быть может, враг или собственный разум просто издевается над ним. Но чутьё подсказывало — это по-настоящему. Даже если он не заслужил. — Не нужно ничего заслуживать, Нельо, — шепнул Финдекано. — Не надо. Любовь даётся просто так. Некоторое время он размышлял над этой мыслью. К ней нужно было привыкнуть — Майтимо был уверен, что уже привык, но оказалось, что не совсем. Привыкнуть, что после всего, что он сделал и что сделали с ним, его ещё можно любить. Что он заслуживает любви. Нет, неправильно. Финьо же сказал, что любовь не надо заслуживать, верно? “Именно так”, — согласился тот. Майтимо чувствовал его присутствие рядом — очень близко, ближе, чем физически находились их тела. Лёгкое прикосновение к его разуму, невесомое, как пушинка на щеке. Поцелуй душ, а не тел. Отвлекаться было опасно, потому что ощущение легко пропадало. Держать открытым свой разум теперь было сложно. Пусть ему говорили, что открытость — естественное состояние, и открытыми фэар приходят в Арду, всё-таки теперь было очень сложно считать это естественным. Когда ты открыт, ты беззащитен. Когда ты беззащитен, кто угодно может войти в открытую дверь и без спроса взять в твоём доме всё, что захочет. Сделать всё, что захочет, и ты не в силах будешь выставить его за дверь, потому что он неизмеримо сильнее. Он может делать с тобой что угодно. Прикасаться к тебе где угодно. — Нельо, — позвал его Финдекано вслух. — Ты здесь? Вернись ко мне. Он моргнул, заставляя себя повернуться к воспоминаниям спиной и возвратиться в настоящее. Тем более, это было такое хорошее настоящее. В нём был Финдекано, тёплые объятия и лёгкий аромат лаванды. Крови, боли и чужой злобной воли в нём не было. Майтимо понял, что его бьёт крупная дрожь. — Прости, — шепнул он. Финдекано удивлённо моргнул. — Простить за что? — Я отвлёкся, — пояснил он. — И вспомнил… Не важно. Я постараюсь больше так не делать. — Дыши ровно и сосредоточься на настоящем, — тихо сказал ему Финдекано. — Пусть не будет ни вчера, ни завтра. Только сегодня и сейчас. Есть только мы с тобой, и больше никого в целом мире, никто не придёт, чтобы нарушить наш покой. Что мы будем делать? Майтимо задумался снова. Дрожь понемногу проходила, и сердце больше не пыталось колотиться так, словно его заперли в клетке. Что мы будем делать, оставшись одни во времени и пространстве? “Что ты хочешь сделать?” — подсказал ему Финдекано. Он задержал дыхание, боясь снова потерять это чувство — ощущение его рядом. “Можно тебя поцеловать?” “Конечно, да”, — последовал ответ. Губы соприкоснулись, и Майтимо пришлось ещё раз напомнить себе, что всё это по-настоящему. Это не спасительная грёза, и она не развеется, как дым. Финдекано действительно здесь. И он тоже здесь. И будет здесь, если не умрёт от любви прямо сейчас. Это чувство невозможно было передать словами, но поделиться им хотелось нестерпимо. И он делился, как умел когда-то, но почти забыл — прикосновениями и поцелуями объясняя, как сильно любит. Наверное, раньше у него получалось лучше. По крайней мере, у него для этого было чуть больше возможностей — ровно на одну руку больше, — и тело лучше подчинялось его воле. Теперь движения казались неуклюжими, а пальцы были словно чужие. “Я, наверное, не сумею сделать тебе так хорошо, как раньше”, — признался он, осторожно нащупывая ниточку, протянувшуюся между их мыслями. Ещё одно соприкосновение мыслей, глубже и интимнее, чем касание тел. “Не надо так, как раньше, — откликнулся Финдекано. — Сделай так, как сейчас”. Майтимо коснулся губами его шеи, там, где бьётся пульс, и Финдекано выдохнул сквозь зубы и запрокинул голову, приглашая касаться там же, снова и снова. Он исследовал тело возлюбленного, словно садовник, вернувшийся в давно покинутый сад, который обходит свои любимые клумбы и проверяет, что изменилось за время его отсутствия, и всё кажется ему знакомым, но немного иным. Финдекано охотно отзывался на его ласки. “Потому что я тоже очень соскучился, — пояснил он. — Я чувствую твои сомнения, Нельо, но я точно знаю: у нас всё получится. Даже если не сразу”. И Майтимо поверил ему — потому что ему очень хотелось верить. 2.4 6 г. П.Э. Митрим. Сквозь листву на берегу пробивался рассеянный свет, рисуя на траве ажурные тени. Пахло утренним туманом, свежим ветром и рассветом. И железом. Клинки несколько раз соприкоснулись с громким лязгом, прежде чем Финдекано отступил на шаг. Майтимо контратаковал мгновенно, и они успели обменяться ещё парой ударов, прежде чем его меч упёрся скругленным острием в незащищённое горло. — Ты выиграл, — улыбнулся Финдекано, опуская клинок. Майтимо это, однако, не удовлетворило. Он покачал головой и отступил на шаг. Острие его меча смотрело в землю, но из позы очевидно было, что он поднимет клинок в любую секунду. Мокрые от пота медные пряди прилипли к бледному лбу. — Хватит меня щадить, Финьо, — попросил он. — Когда это я тебя щадил? — Скажем, последние раз пять? Финдекано пожал плечами. — Я просто устал — и ты, кстати, тоже. — Орки едва ли посчитают это причиной, чтобы прекратить бой, — мрачно усмехнулся Майтимо. — Продолжаем? Они сошлись ещё раз, потом так же одновременно отступили, двигаясь по кругу и не сводя друг с друга глаз. — Ты позвал меня на берег озера поупражняться с мечом, чтобы действительно весь день махать мечом? — поддразнил Финдекано, осторожно пробуя защиту противника — глухо. — Если бы я хотел сказать “давай предадимся безумной страсти в прибрежных кустах”, я бы так и сказал. Снова зазвенела сталь, радуясь бою так же яростно и весело, словно это были настоящие боевые клинки, а не затупленные, у которых от боевого оружия разве что вес. — Нет, не сказал бы. — Мне нужен кто-то, кто не станет придерживать руку, — доверительно признался Майтимо. — Хочешь, позову Турукано? Он ещё и ногами может добавить. — На самом деле я над этим уже думал. Зазевавшись, Финдекано едва не пропустил мощный удар в плечо, который наверняка оставил бы чувствительный синяк. Увернувшись, он усмехнулся. — Было близко. — Бей в полную силу, — напутствовал его Майтимо. — Мне достаточно братьев, которые до сих пор верят, что от настоящего удара я рухну. Финдекано легко отбил клинок, направленный ему в бедро, и по инерции перешёл в контратаку. — Ты так уже делал, разве нет? — Я потом вставал. — Макалаурэ и одного раза хватило. Драться с Майтимо стало неудобно, хотя Финдекано понемногу к этому привыкал. Всё дело в левой руке, твердил он себе, отказываясь признавать, что изменилось нечто другое. Что-то в том, как Майтимо теперь двигался, как смотрел, как плавно поворачивал клинок, проскальзывая под рукой, словно атакующая змея. В том, как упрямо игнорировал усталость и боль, даже если после тренировки с мечом подолгу сидел, сгибая и разгибая ноющую руку, а всё тело было в синяках. Как будто теперь каждый бой, даже вот такой, с шутками и дружеским подтруниванием друг над другом, был насмерть. И, если ошибёшься, шанса взять реванш уже не будет. В конце концов Финдекано обманом вынудил его сократить дистанцию, далеко отбил в сторону клинок и шагнул вперёд. Последовала быстрая и жёсткая, жёстче, чем ему хотелось бы, подсечка. Майтимо не остался в долгу и, падая, увлёк его следом. Они покатились по мягкой траве. На такой дистанции от оружия уже не было толку, поэтому Финдекано отбросил меч в сторону и сосредоточился на том, чтобы прижать противника к земле. Раньше у него такой номер не прошёл бы — Майтимо был заметно выше, сильнее в рукопашной, да и весил больше. Но теперь они оказались примерно в равных условиях, и после непродолжительной борьбы Финдекано уселся ему на грудь с видом победителя. — Так, я теперь готов выслушать всё о тренировках на живописном берегу, ведь других подходящих мест в обоих лагерях не нашлось, — произнёс он назидательно. — Начинай. Всё ещё тяжело дыша после схватки, Майтимо взял его руку и прижал к губам. — Знаешь, как я тебя люблю, сокровище моё? Финдекано приподнял бровь. — Как? — Отсюда и до неба. Продолжение поединка после этих слов было отложено до лучших времён. Они перебрались на расстеленные у берега озера плащи, и то, что плащи удалось расстелить прежде, чем желание поглотило их слишком сильно, само по себе было свидетельством немалой выдержки. Финдекано чувствовал, как сердце колотится, словно хочет вырваться из груди, кровь кипела, в штанах было тесно. Хотелось целовать Майтимо везде, но для этого надо было сперва его раздеть. Поэтому он покрывал поцелуями лицо и шею возлюбленного, одновременно пытаясь снять, а не сорвать с него одежду. Майтимо было сложнее — у него была только одна рука, так что Финдекано справился первым. Наконец они остались совершенно обнажёнными на расстеленных плащах. Ветер шелестел в ветвях деревьев, соловьи в кустах щебетали свои похабные песни. Финдекано прочертил дорожку поцелуев на животе Майтимо, прильнул к паху и взял в ладонь налившийся кровью член. Улыбнувшись, нежно поцеловал обнажённую головку — Майтимо тихо взвыл от удовольствия. Он чувствовал его желание, ощущал жар, исходящий от его тела, и это сводило с ума. Дразня, он провёл языком по ободку крайней плоти. Майтимо застонал и запустил руку в его волосы. “Финьо, я тебя умоляю…” “Тихо, подожди, — мысленно ответил ему Финдекано. — Дай тебя распробовать как следует. Ты безумно вкусный, ты знаешь?” “Финьо!” С губ Майтимо сорвался новый стон. Финдекано смахнул языком прозрачную каплю, выступившую из уретры, и обхватил его член ртом. Пальцы его при этом гладили яички возлюбленного, лаская нежную кожу. Но, почувствовав рукой влагу, Финдекано замедлился. Ему пришла в голову одновременно опасная и вместе с тем невыносимо соблазнительная мысль. “Руссандол, а можно, я прикоснусь к тебе там?” Он опасался, что Майтимо воспримет это неправильно. Что такие ласки вызовут к жизни самые дурные воспоминания. И действительно, он почувствовал в мыслях любимого сомнение. “Я не знаю, Финьо. Мы никогда раньше этого не делали. А когда они брали меня, это было…” Пожалуй, “отвратительно” было недостаточно сильным словом, чтобы описать его чувства. Финдекано задержал дыхание, глубже забирая его член в своё горло. “Но ведь они никогда не делали это ртом?” Майтимо застонал, выгибаясь от удовольствия. Ответная мысль явилась с запозданием, словно он сомневался, верна ли она. “Нет, никогда”. “Так можно мне попробовать?” Финдекано чувствовал его возбуждение и едва сдерживал собственное. Майтимо снова застонал под его нежными прикосновениями. “Да. Если ты этого хочешь”. Заручившись этим согласием, Финдекано ещё раз лизнул его член и скользнул языком ниже. Ласково взял под ягодицы, побуждая раздвинуть ноги пошире, отодвинул яички вверх и на пробу дотронулся языком до влажного, тёплого влагалища. “Ты остановишься, если я попрошу?” — спросил его Майтимо. “Всегда, — ответил он, ещё раз обводя языком вокруг, на этот раз увереннее. — Что ты чувствуешь, сокровище моё?” “Необычно. Но приятно”. “Хочешь ещё?” Ответ пришёл с некоторой задержкой. “Пожалуй, да”. Победно улыбнувшись, хотя его улыбки всё равно никто не увидел бы, Финдекано скользнул языком глубже, наслаждаясь необычным вкусом. Рукой он тем временем потихоньку ласкал член Майтимо, неторопливо скользя пальцами вдоль ствола. “Ещё!” — почти умоляюще попросил Майтимо, но Финдекано и так знал, что он хочет ещё. Он чувствовал его возбуждение, растущее с каждой секундой, острые уколы наслаждения, гуляющие по телу. Через установленную между ними тесную связь он воспринимал странные и новые, но очень приятные ощущения в промежности и внизу живота, тепло и влагу в паху и то, как с силой сокращаются мышцы, которых прежде не было, когда… когда… Майтимо коротко вскрикнул, кончая, но эхо наслаждения ещё блуждало по телу, низ живота свело сладкой судорогой. Финдекано охнул, осознав, что и сам кончил в ту же минуту — так сильна была отдача охватившего Майтимо удовольствия. Поцеловав возлюбленного в бедро, Финдекано бессильно откатился в сторону и растянулся на плаще. Довольно долго они так и лежали рядом, глядя в небо и пытаясь отдышаться. “Я так люблю тебя”, — без слов обратился к нему Майтимо. Потом тень закрыла солнце. Майтимо целовал его, гладил и целовал снова, и от этого было так хорошо.