Fly me to the moon

      Серёжа не очень боялся врачей и всяких процедур и даже был не против потратить школьные каникулы на полное медицинское обследование в клинике при знаменитом НПО «Теймер». Это ведь не шутки — он участвует в самом настоящем научном эксперименте! И если всё получится, из клеток его тела учёные смогут вырастить его двойника-робота! Настолько крутым и важным Серёжа ещё ни разу в жизни себя не чувствовал!.. И очень этим гордился — ведь он единственный подошёл по всем параметрам, чтобы стать биологическим прототипом нового андроида. А уж теймерские андроиды недаром известны на весь мир и используются в самых разных областях науки, промышленности и общественной жизни. А теперь Серёжа приложит руку — да что там руку, весь свой организм! — к разработке суперсовременной модели, ещё более совершенной, чем все предыдущие. Машина нового поколения в человеческом теле — это даже представить сложно, что уж говорить о создании!       Родители, правда, Серёжиного энтузиазма не разделяли: только и делали, что шушукались за его спиной и спрашивали друг друга: а правильно ли мы сделали, что согласились? Не получается ли, что мы продаём собственного ребёнка? Да ещё ходили оба с таким виноватым видом, что Серёжа дни считал, чтобы поскорее лечь уже в эту клинику, от них подальше.       «Зато, когда ты выйдешь, тебя ждёт сюрприз!» — кусая губы, сказала ему мать перед самой ответственной процедурой и часто-часто заморгала глазами. И ещё отец добавил: «У нас теперь совсем другая жизнь начинается!» И тяжело вздохнул.       Что это за сюрпризы такие, и почему у матери глаза на мокром месте, а отец вздыхает, как будто кто-то умер, Серёжа даже думать не хотел. Хотя сюрпризы любил. Хорошие. А родители до этого сами не раз ему говорили — не зависимо от того, получится вырастить для андроида тело из Серёжиных клеток или нет, проблемы для их семьи уж точно закончились, и всё теперь будет просто замечательно. Если они это из-за его «продажи» так переживают, то у Серёжи на этот счёт совсем другое мнение. И даже не в решении каких-то непонятных ему проблем и предполагаемых сюрпризов дело, просто… Ну, что за пятнадцать с лишним лет в его жизни произошло такого важного и интересного? А теперь!..       Единственная неприятность во всей этой истории была в том, что похвастаться своим непосредственным участием в таком великом деле у Серёжи не получится. Ни приятелям во дворе рассказать, ни придуркам-одноклассникам, чтоб зауважали его наконец-то. Ни Гусю, что особенно обидно! А то ведь в грош его не ставит, за человека не считает! Только насмехается постоянно и дразнит.       Подумав про Гуся, Серёжа слегка расстроился. Эксперимент секретный, родители расписки давали, а сам он целых пятнадцать минут выслушивал лекцию от какого-то профессора, почему ему обязательно держать своё участие в создании робота в тайне. И какие неприятности грозят его семье, если вдруг Серёжа проболтается или сделает что-нибудь такое без разрешения профессора. И как, скажите, на таких условиях ему поставить на место одного зарвавшегося наглого гусака?       А поставить его на место Серёже очень хотелось. Потому что это именно из-за него никаких друзей в школе у Серёжи не было, из-за него ни одна девчонка не смотрела в его сторону с интересом, а значит, ещё больше не уважали пацаны. Это именно Гусев сделал так, что Серёжа слыл в классе каким-то нелепым и безобидным дурачком, и никто его не воспринимал всерьёз. Одна радость — Гусь его не бил. Даже другим не позволял. Если вдруг Серёжа умудрялся с кем-то сцепиться в школе — появлялся не возьми откуда, как только словесная перепалка грозила перейти в рукопашную, и доходчиво объяснял обидчику, что нормальным пацанам убогих бить западло, а самого Серёжу брал за ворот и без всяких церемоний оттаскивал от агрессора куда подальше. Таким образом, Серёжа всегда оставался цел и невредим, но всегда унижен. В открытую противостоять Макару Гусеву, а таково было настоящее имя Гуся, не решался никто. Серёжа тем более.       Так уж получилось, что Гусев был второгодником со стажем и соответственно почти на два года старше всех в классе. Ещё в началке Серёжа с опаской обходил его стороной и тихо радовался, что этот рыжий верзила, так странно и нехорошо поглядывающий на него в столовке и у гардероба, учится не с ними, но к шестому классу к огромному своему ужасу обнаружил Макара среди одноклассников, сидящим за партой как раз позади самого Серёжи.       Из-за возраста, роста и физической силы, а главное хамоватого характера, с Гусевым никто не спорил. Одноклассники его не сильно любили, но здорово побаивались, Серёжа побаивался больше всех. И хотя за два с лишним года Макар на фоне подросших ребят уже не сильно выделялся ростом, в остальном не изменилось ничего. Разве что его стали уважать ещё больше. Потому что Гусев взял и заделался спортсменом, влившись каким-то образом в местную хоккейную команду «Интеграл». Которая, кстати, принадлежала всё тому же «Теймеру».       Больше Гусев как назло ни разу на второй год не оставался — умом не блистал, но учился старательно, неизменно закрывая все свои двойки к концу четверти. Серёжу, который всё же считал себя умнее его, этот факт и раздражал, и восхищал одновременно: у самого так не получалось — учиться было скучно, лениво и просто неохота. Заставить себя он не мог.       Почему Макар при всех этих данных так назойливо лез в его мысли, для Серёжи до сих пор оставалось загадкой. Жизнь ему, конечно, Гусь портил, но не так чтобы с крыши прыгать хотелось. Даже помогал иногда… Серёжа вспомнил, как осенью у него сломался мопед в парке, и как ему пытался помочь какой-то мимо проходящий мужик, а все стояли и ржали над ним. Только Гусь потом единственный отчего-то передумал и подошёл и даже помог дотолкать мопед до гаража. Серёжа тогда так разволновался, идя с Гусевым рядом, что всю дорогу нёс какую-то чушь. Макар, правда, не особо его слушал, только ругал за то, что разговаривает на улице со всякими извращенцами. Почему тот мужик по мнению Гусева был извращенцем, Серёжа так и не понял.       За всеми этими размышлениями Серёжа не заметил, как наступило время обеда — санитарка принесла в палату еду. Есть хотелось не сильно, но отказываться от борща и котлеты с пюре было бы глупо: несмотря на пятиразовое питание, которое прилагалось к отдельной палате с собственным душем и телевизором, полдника и ужина сегодня не будет: на завтра с утра назначена та самая процедура по забору клеток. Под наркозом.       До этого наркоз Серёже не делали. Анестезиолог, с которым он успел пообщаться, заверил, что ничего страшного в этом нет. Провёл тест на возможную аллергию к препарату и сказал, что всё в полном порядке. Родители, однако, всё равно нервничали, и часть этой нервозности передалась и Серёже. Невольно он стал воображать себе самый худший результат. Что если… он умрёт? Нет, в такую возможность всерьёз Серёжа не верил и, разумеется, никак её не хотел. Но вот если. Если представить. Чисто теоретически? Как отреагируют на это остальные? Ну, родители, ясное дело, расстроятся, причём сильно. Будут горевать и плакать и во всём винить себя… Серёжа поморщился, представив печальную картину, и сразу думать об этом перестал — для них он умирать не собирался. А другие? Ребята во дворе, придурки-одноклассники?.. Пацаны, пожалуй, пожалеют, особенно мелкие… Он же всегда с ними возился, истории им всякие интересные рассказывал… Ну и что, что выдумки?! Главное же слушать не скучно!       А одноклассники? Вдруг они тоже о нём пожалеют? Вдруг вспомнят, какой на самом деле классный парень был Сыроежкин! И подумают, что зря над ним смеялись и не замечали. И наконец-то им станет стыдно… Нет. В это не верилось совсем. А что же тогда? Может они будут говорить: «Такого дурака и не жалко! Всё равно с ним никто не дружил!» На это Серёжа только фыркнул, сам себе. Нет, они все, конечно, придурки и дебилы, но не конченые же. Так они тоже говорить станут. И тут Серёжа пришёл к единственно правильному выводу: ни сожалеть, ни злорадствовать по поводу его кончины никто из них не станет. Минут пятнадцать поохают, поахают, узнав, к следующей перемене может даже начнут шушукаться, рассказывая друг другу страшилки с небылицами о его смерти, но через пару дней успокоятся и обо всём забудут. А через месяц уже и не вспомнят, что когда-то с ними в одном классе учился такой мальчик, Серёжа Сыроежкин. Только Гусь, когда захочет по привычке над ним поиздеваться, вынужден будет напомнить себе, что издеваться-то уже и не над кем…       Серёжа отставил подальше пустую тарелку, хлюпнул носом и вытер глаза. По какой-то причине фантазировать о том, как Гусев, собравшись выдать очередную дурацкую шутку в его адрес, вдруг неожиданно замолкает на полуслове, потому что понимает, что его уже нет, было и горько, и приятно одновременно. Что если на минуту представить, что Макару действительно окажется не всё равно? Что если он и вправду будет вспоминать о нём, иногда?.. В это Серёжа почему-то верил. Или хотел верить. Не даром же Гусев с мопедом помог, бить никогда его никому не позволял!.. И может быть даже он будет единственный, кто придёт на его могилу, и даже принесёт цветы? И заплачет, оттого что столько времени только дразнил и обижал его, хотя они могли бы дружить, а теперь этого никогда не случится… Никогда уже они не пойдут по улице вдвоём и не будут болтать о всякой ерунде, и Серёжа не придёт болеть за Макара на хоккейный матч, они никогда не возьмутся за руки, не обнимутся, как старые друзья, шатаясь до ночи по опустевшим дворам, не придут друг к другу в гости на День рождения и не разопьют втихаря от родителей бутылку «Жигулёвского».       Серёжа зажмурился и особенно громко всхлипнул — чёрт, ради этого действительно стоило умереть! Чтобы Гусь понял, как был неправ и как много он потерял! Они… потеряли.       — Эй, ты чего, парень? Плохо тебе?       Испуганный голос санитарки заставил Серёжу открыть глаза и мгновенно забыть и про Гуся, и про собственную воображаемую трагическую смерть.       — Ты ничего не бойся только, а я сейчас медсестру позову! А лучше доктора!..       Санитарка собрала посуду и, гремя тележкой, выехала с ней в коридор. Серёжа только крикнуть вслед успел: «Не надо, всё хорошо со мной!»       Но санитарка своё слово сдержала, и минут через пятнадцать дверь отворилась, и в Серёжину палату вошёл… тот самый профессор.       Серёжа обречённо вздохнул. С Виктором Ивановичем Громовым он уже пару раз общался, и хоть тот производил впечатление доброго и милого человека, выслушивать от него нотации снова никакого желания не было. Да и о чём говорить: профессор — какой-то большой учёный, но он даже не врач!       — Здравствуй, Серёжа! — улыбнулся профессор Громов. Серёжа кисло поздоровался в ответ. — Если не возражаешь, я хотел бы поговорить с тобой…       Он подошёл ближе и присел на краешек Серёжиной кровати, хотя в палате имелось целых два ничем не занятых стула. Серёжа больше подобрал под себя ноги и совсем приуныл — вот только разговоры сейчас со всякими разговаривать, когда Гусь его почти что похоронил!       — Я тут подумал, — продолжил профессор и снял с носа очки. — Что это как-то неправильно: ты такой важный человек в нашем деле, а мы тебе только инструкции как себя вести давали, да нагружали всякими сложными медицинскими понятиями. И совсем не думали, что тебе может быть страшно, что ты волнуешься… Это ведь нормально, волноваться, когда предстоит что-то новое и неизвестное… Нет-нет, Серёжа, процедура совершенно безопасна, это абсолютная правда! — поспешил успокоить его профессор, хотя страдал сейчас Серёжа совершенно по другому поводу. — Но я знаю, что ты волнуешься. И я очень волнуюсь! Потому что знаю, каково тебе. И потому что… для меня ты — гораздо больше, чем участник нашего проекта.       — В смысле? — Серёжа удивился, и не сказать чтобы приятно: быть кем-то большим для немолодого постороннего дядьки было странно.       — В смысле, что ты мой племянник, Серёжа, — Громов виновато пожал плечами и улыбнулся. — Родной. И я… очень переживаю за твоё душевное состояние. Не хочу, чтобы ты думал, что мы просто используем тебя, это не так. В некотором смысле твоё участие в создании биоробота — это ещё и шанс нашей семье воссоединиться.       — К-как… племянник?! — не понял Серёжа. — В смысле… настоящий?! Вы мамин или папин брат?!       Поверить в такое было сложно — родню отца Серёжа знал, а о родственниках со стороны матери родители особо не распространялись. Серёжа почему-то был уверен, что никого из них уже в живых не осталось. Но если Громов… Кстати, почему Громов? Это не девичья фамилия матери. Если Громов и правда им родня, то это же совсем другое дело! И скрывать такое Серёжа точно ни от кого не будет. Особенно от Гуся! Пусть теперь попробует только косо посмотреть на племянника большого учёного!       — Самый настоящий! — улыбнулся Громов и ласково потрепал Серёжу по голове. — Мы с твоими родителями думали рассказать тебе об этом потом, в торжественной обстановке, за общим столом… Но к чему, действительно, тянуть? Тем более что старые обиды забыты.       Следующие пятнадцать минут Серёжа слушал профессора Громова, открыв рот и даже временами забывая дышать. Оказывается, родители около двадцати лет назад решили ни много ни мало сыграть в современных Ромео с Джульеттой. В основном мать решила. Будучи девочкой из интеллигентной семьи московских учёных, взяла и влюбилась в очень простого, мягко говоря, парня. За плечами которого кроме ПТУ, которое он так и не закончил, было два года колонии за угон транспортного средства. Этот факт Серёжа знал — будущий его папаша с приятелем взяли с дури соседскую тачку «покататься». Бросили через два квартала и оба очень быстро загремели на малолетку. Ума с тех пор папаша набрался, но водить не разлюбил — выучился на шофёра и до сих пор, на законных уже основаниях, водит грузовик от хлебокомбината. Но вот родителям его девушки, что совершенно неудивительно, он активно не нравился. Настолько, что они пригрозили своей дочке, если та не порвёт с ним, прекратить с ней всякое общение. Угроза действия не возымела, а перестать общаться, живя в одной квартире, было затруднительно. Последней же каплей, переполнившей чашу терпения родителей, стало исключение Нади, то есть будущей Серёжиной мамы, из института. За систематические прогулы и заваленную сессию. Такое скрыть от семьи, ясное дело, не представлялось возможным, и родители её, виня во всём связь дочки с недостойным, по их мнению, человеком, не придумали ничего лучше, чем запереть её дома в буквальном смысле. Чтоб занималась и попробовала восстановиться. Сами же в резкой форме сообщили ухажёру, что Надя больше видеть его не желает. В результате разразился грандиозный скандал со слезами и проклятиями с обеих сторон, а наутро родители обнаружили, что в закрытой на ключ комнате дочки нет. Захватив с собой документы и кое-какую одежду, она ночью по простыням спустилась с третьего этажа вниз. В милиции только руками развели — взрослый человек имеет право идти куда угодно. А вот удерживать его против воли, напротив, было незаконно. Через неделю, не вынеся волнений, пожилая Надина мать попала с сердечным приступом в больницу, а ещё через неделю её не стало… И вот тут не выдержал Надин брат, Витя. Он был старшим сыном Серёжиной бабки, от первого брака. Жил давно отдельно и в семейные разборки предпочитал не вмешиваться, хотя был в курсе всего. Однако смерть матери выбила его из колеи, и кто был виновен в ней, он знал. Найти сестру ему труда не составило — в резких выражениях он рассказал ей о случившемся и запретил появляться на похоронах. Когда через полгода умер отчим, то есть Надин отец, он даже не стал сообщать.       Время шло, с годами Витя более менее отошёл от семейной драмы и вновь навестил сестру. На этот раз всё вышло ещё хуже — она даже не захотела с ним разговаривать и захлопнула перед его носом дверь комнатки в бараке, в котором они с мужем жили. Из-за двери раздавался детский плач. Не то чтобы Витю мучила совесть, всё же Надиной вины в произошедшем разладе было больше, но она была его сестрой, единственным родным человеком, и он просто не мог оставаться равнодушным к её судьбе. Стал интересоваться, наводить справки, привлёк даже для этого человека, и выяснил: Надя замужем всё за тем же «Пашкой угонщиком», родила от него сына, и сейчас их семья ютится в этом бараке на окраине Москвы, без особых перспектив на лучшую жизнь. Паша шоферит, Надя, так и не получившая образования, работает на почте. Больших трудов и напряжения всех своих связей стоило тогда Вите сделать так, чтобы через третьи-четвёртые руки, когда маленькому Серёже подоспело время идти в первый класс, некие «знакомые» убедили Надю попытать счастья и записать ребёнка в хорошую физико-математическую школу. Надя, которая очень хотела для сына лучшей доли, совету вняла, а мальчика, о чудо, туда взяли. Ещё бы не взять: школу-то курировал «Институт кибернетики» НПО «Теймер», а Витя был очень убедителен и щедр, когда разговаривал с директрисой.       — Мне там тяжело… — с тоской протянул Серёжа, когда рассказ профессора коснулся его учёбы. — И ходить далеко.       — Но ведь не выгнали же! И на второй год ни разу не оставили, — подмигнул ему Громов. — И мне, поверь, ни разу не пришлось просить за тебя! С учётом того, что ты, как говорят, не особо напрягаешься со своими уроками, всё не так плохо, мой мальчик! Думаю, у тебя есть способности.       Серёжа невольно улыбнулся. Может и прав профессор… в смысле, дядя! Если бы он старался, хотя бы немножко, не прогуливал и делал домашние задания, он… он… да он бы отличником был! И Гусь бы к нему подлизывался, чтобы списать. Как к Вовке Королькову сейчас. Эх, если бы Серёжа был действительно в этом уверен… Да, тогда бы он точно взялся за ум!       — Ну, я попробую серьёзнее относиться к учёбе, — зачем-то сказал вслух Серёжа. Перед ним на секунду возникло лицо Гусева, такое же растерянное и глупое, какое у него бывает на контрольной со сложными задачками. Только теперь вместо Вовки Макар искал взглядом его!       — Вот это правильно! — «Макар» превратился обратно в профессора Громова и одобрительно похлопал Серёжу по плечу. — Завтра у нас процедура по забору образцов, потом мы денёк за тобой понаблюдаем, а потом всё — домой! Готовиться грызть гранит науки дальше! Но сначала, я надеюсь, мы отметим и твой вклад в проект «Электроник», и то, что наша семья теперь снова вместе. Твои родители меня уже пригласили!       — Ого, это круто!.. Дядя… — Серёжа осёкся и прикусил губу. Если этот большой учёный и вправду мамин брат, он же может называть его дядей? Или нет?       — …Витя, — закончил за него Громов. — И можно «на ты»!