Для меня - святая

      Это кара за жуткие помыслы.       За всё, что успелось надумать его помешательству, его ненормальной любви.       Можно ли это назвать так?       Матушка всегда учила, что подлинная любовь способна осветить мир. Ей неподвластны ни мёрзлые горы, ни бушующие пеной моря. Столь добродетельное чувство, говорила она, может лишь лечить. Но всех ли?       Мурад уже не верит в собственное излечение. Потому что ему известно наверняка: только одно может помочь его смрадной, чёрной душе.       В небе падишах лицезреет лишь отражение своей сути. Она впивается тёмным светом в зрачки, что давно не видят звёзд. В этом предзнаменовании горят огни. В нём сияет тьмой небесное светило, вытесневшее солнце. Оно жжёт глаза ничуть не меньше, но проникает в самую глубь его страхов. Смотря на то, как чернота поглощает город, султан Османского государства не в силах сдержать трепет в теле. Он твёрдо уверен: конец его близок.       Кончиками лучей солнца, что действительно светит, скользит по дрожащим пальцам скорый итог. Врезается в побледневшие глаза, вспарывает вены на сглатывающей шее. Рядом со сферой, которая горит с начала времён, сейчас сверкает сама тьма. Так он думает. Пусть подобна она солнцу своей формой и сиянием, никогда то прежде не вселяло ужаса в чистейшем виде. Ведь, купаясь в блеске утра, согреваясь зимой под палящим светом, оно навевало лишь мысли о самом прекрасном. О ценейшем, что когда-либо было в жизни Мурада. Ценейшей.       Это же небесное светило воспламененно хаосом, разрухой, непроглядным мраком с вкраплениями звёзд. Недаром один из поэтов прозвал то «круглым звёздным небом, где ночь ярче самого ослепительного из его огней». Пусть народ удалось немного успокоить красочными речами, их падишаху отныне ни в чём нет спокойствия. Даже в опъянении. Чёрное знамение в два, а то и в три раза больше прежнего солнца. Пытаясь прожечь небо воспалёнными глазами, ему кажется — оно растёт. Скоро необъятным размером заполонит небосвод. Сожжёт Константинополь. Поглотит сердце ничтожного правителя.       Лишь тогда бы он нашёл настоящий покой, которого не знал столько времени.       Едва трепыхающиеся концы солнца проходят по дворцу. Они борятся со своей огромной тенью, пытаясь выжить. Осветить остатками блеска всё, до чего сумеют докоснуться. Чересчур медленно для человеческого глаза они плывут по рукам, величественным колоннам. Покоятся даже на оттоманке её балкона, в этот час пустующего. А Мурад бы так хотел сейчас увидеть матушку там. Чтобы она умиротворённо читала под оставшимся дневным светом, тайно переговаривалась со своим любимым Хаджи Агой или же кинула на сына один из безразличных взглядов. Любой её взгляд, что направлен на него, излюблен им. Она же так редко задерживает на султане глаза. До сих пор, или в очередной раз держит обиду на него. Наблюдая, как два разных сияния делят место на материнском балконе, Мурада охватывает неверие.       Есть ли смысл в намеренном отдалении, если вскоре он не сможет даже взглянуть на неё?       Потому что знает: мрак охватит весь мир. Чёрное солнце убъёт их слепотой, похоронит под некогда дорогими руинами.       Как может эта холодная женщина не проведать его в такое сложное, не понятное ни для кого время? Неужели матери совсем нет дела до его состояния? Вот уж второй месяц чернота режет облака, старается взять первенство над светом. А Кёсем Султан всё злится из-за головы какого-то жалкого паши, имени которого ему теперь не вспомнить. Так ли важно? Почему она не пускает сына к себе, сколько б не приходил? Мураду нельзя умирать, покуда не узреет он лика матушки. Пока не скажет, как сильно он не хочет уходить туда, где может не быть её.       Пока не увидит хоть каплю былого неравнодушия в материнских глазах. Как прибыл он в этот мир у неё на руках, так мечтает испустить дух в тех же нежных объятиях. Смотреть в глубину жасминовых зрачков, узреть звёзды, которых не видел он самыми сияющими ночами. И в последний раз почувствовать наполненное до краёв любовью сердце, бившееся всегда благодаря ей.       Во имя её.       А пока небо зависло потускневшей беленой, выжигающей его одурманенный вином взор.

***

      Даже огонь сгорел.       Нет пламени в некогда обжигающем камине. Как завораживало оно извивающимися своими лозами, так теперь приковывает глубь зрачков к пеплу.       Он ведёт пальцами по дряхлеющему поленью. На них в кой-то веки остаются следы отнюдь не крови: сажа марает кожу. Чёрная, как весь этот сгнивший в темени мир. Душа его чернее останков огня. Проколи кто ему плоть, оттуда потечёт жидкий уголь, он знает. Знает, и в очередной раз пачкает руки, надеясь впитать в себя тьму. Может, хоть так все спасутся? От надвигающегося с ада мрака, от приближающейся кончины за грехи человеческие.       От ненавидимого даже матерью падишаха-тирана, которого, с позволения Всевышнего, прокляло само небо.       — Мурад?       Вздрогнув от расшатанных дурманом и скорой гибели нервов, он обернулся. Как же давно султан не слышал этого голоса. Наскоро обежав её взглядом, понял, что Кёсем Султан ничуть не изменилась. Видимо, даже такое безвыходное положение не испортило самообладания матери. Мурад не наблюдал, но, интересно, кто-то ещё во дворце сломался в ожидании приближающегося конца? Судя по ней, можно подумать, что и нет ничего. Что дни всегда были мрачнее ночи.       — Сынок, всё в порядке? Почему ты сидишь там? — если б мог, он бы рассмеялся на все покои. Столь неуместный вопрос казался странной шуткой, вот только малейшая улыбка сейчас виделась недопустимой. Разве вообще что-то теперь будет в порядке?       Султанша с непониманием глядела на него, подходя ближе. Мурад не сводил с неё опухших глаз, двигающихся лишь согласно направлению матушки. Только они были подвижны. Замерев подобно статуе, он произвёл на Кёсем не самое лучшее впечатление. Волнение, такое нужное ему, сквозило на её лице. И недовольство, появившееся при виде опрокинутого рядом с ним стакана, вызывало в правителе что-то родное, знакомое. Оттого желанное. Даже чуть скривившийся от запаха вина лик и поджатые губы Валиде слишком радостно отзывались в нём. Всё, что угодно, кроме безразличия. Внимание матушки стало его сказкой. Когда это зашло так далеко?       Подойдя к камину, женщина настороженно оглядела сына. Трудно не заметить, как тяжко дался ей приход сюда, их близость. Неспеша опустилась на пол рядом с ним. Встречая застывший, прожигающий взгляд султана, ей стало не по себе ещё больше. Что-то было в нём нездоровое. Вот только одному Аллаху да падишаху известно, почему столь внимательно удерживает на ней глаза. Стараясь побороть ненужные опасения, Кёсем собиралась с мыслями.       — Где ты была всё это время, Валиде? Почему не приходила ко мне? — и почему пришла сейчас? Видеть её здесь непривычно. Особенно при мраке, который уже и свет камина не способен прогнать. Он задышал чаще, когда вспомнил: то лишь ей подвластно. Заметив, как подрагивают пальцы матери, непонимающе нахмурился. Что с ней?       — Волнения в народе усилились. Нужно было успокоить их. Убедить, что бояться нечего, и что нельзя терять надежду на милость Аллаха.       — Ну разумеется, — повелитель усмехнулся, забыв о её мелкой дрожи, — как же иначе. Конечно, Валиде Кёсем Султан в первую очередь думает о народе, о государстве, — от едкости в голосе госпожа чуть поёжилась, предчувствуя недоброе. — Заботится о своих поданных. Высокопоставленных чиновниках, беях. О дочерях, сыновьях, о всей империи. Ваше неочернённое, святое беспокойство распространяется абсолютно на всех.       Она тяжело вздохнула, прошлась взглядом по дорого обставленным покоям. Гевхерхан говорила, что брат в плохом состоянии. И с каждым днём всё хуже. Сказала, он нуждается в Валиде; в ком-то, кто способен поддержать его. Но она слишком долго была в обиде, не осознавая, как скверно приходится сыну-повелителю. Увидев его сейчас, стало поражающе ясно: Мурад на грани. Вот только на какой?       — На всех, Валиде. Кроме меня.       Не понятно, чей взгляд в эту минуту сильнее горел укором.       — Мурад, как ты можешь такое говорить? Обвинять меня? Приходилось ли тебе хоть раз сомневаться в моей бесконечной любви и верности? Может, я не всегда уделяла тебе столько времени, сколько ты заслуживаешь, но причина тому известна каждому без исключения: долг перед твоим покойным отцом, перед империей, — она вновь отвела глаза, тревожно крутя перстни скованными руками. Слишком много случилось за последние месяцы. Необходимо сохранять хоть какое-то подобие покоя. Рухни она, за ней падут и остальные. — Сейчас мы все переживаем непростое время. Нам нужно держаться вместе, уповая на благо небес и Всевышнего. Никто не сможет повлиять на то, что предрешенно, — султанша повернулась к нему. Ласково глядя, легко провела ладонью по щеке сына, пытаясь успокоить, усмирить его извечный внутренний гнев. — Не время теперь для ссор, Мурад. Я ведь здесь, рядом с тобой.       Смотря, утопая в нежно-зелёных стеблях жасмина, ему с трудом удалось сглотнуть. Спазм окутал горло, воздух еле поступал в саднившие легкие. Её было чересчур много. Настолько, что все ощущения сконцентрировались лишь на образе, запахе, прикосновении Валиде Султан. Отобрав у него на время право чувствовать её, стало испытанием находится с ней вблизи теперь. Это всё было чересчур.       Будучи так близко, султанша, наконец, обратила внимание на его испачканные сгоревшими брёвнами пальцы.       — Мурад, что с твоими руками? — отняв ладонь от лица сына, она заставила того очнуться. Не сразу понял, что хотела матушка, потому только со второго раза опустил глаза вниз. Про себя издал смешок: разве возможно так просто отмыться, коснувшись света?       — Извне предстало то, что скрыто внутри, — с презрением выпровоженный страх появлялся снова. Он потихоньку опоясывал Кёсем Султан, протискиваясь в самую глубину, являя самые страшные догадки её измождённого вековыми бедами разума. Ведь она боялась за своих детей постоянно. Молилась, чтобы судьба их сложилась в сто раз счастливее её. Но больше всякого страшилась того, что с ними может сделать рок. Особенно с Мурадом. Потому что знала: покуда на плечах искусный кафтан да венец правления на голове, они будут сжимать тело и сердце правителя до самой кончины. Так надеялась, что её вмешательство предотвратит злой удел. Заглядывая сыну в блестящие неоднозначным азартом зрачки, султанша опасалась увидеть какую-либо из имеющихся у него истинн. Хотелось чудовищно, непростительно ошибаться.       Так как любая правда способна разбить её прежде, чем свет обратится в темень окончательно.       — Мне же теперь нечего бояться, правда, матушка? — взглянул с надеждой на Валиде, ища в тревожных глазах хоть горсть желанной ему радости. Отчаянной веры. — Тьма уже явила себя, заполонила рассветы и закаты. Обнажила мир таким, каков он есть: со всеми его изъянами, слабостями, пороками. Теперь скрывать что-то бессмысленно, потому как все уже наказаны за всё, что сделали. Совсем нечего терять. Совсем…       Кроме одного.       — Пока у тебя есть жизнь, Мурад, тебе всегда будет, что терять, — всё же нашла в себе долю уверенности, дабы остановить столь трагичные речи сына. Видимо, он слишком пал духом. И чем вообще занимается Силахтар, когда повелитель в таком состоянии? Думала, может эти опьяняющие вечера в его компании хотя бы расслабляют падишаха. Дарят подобие спокойствия, некоего умиротворения. Но, как всегда и уверяла, было глупо со стороны Мурада полагаться этому аге. Чему он, в самом деле, полезному способен обучить султана? И от Айше какой толк, если она не может поднять его настроение? Все заняты собой. Очень прискорбно, что никому нет дела до правителя Османской империи. — Это самое ценное, что у тебя есть. Запомни, сынок, и не огорчай себя понапрасну. Вполне возможно, что это… явление — добрый знак. Уже два месяца прошло. На самом деле я полагаю, что, если бы действительно случилось что-то плохое, оно бы давно произошло. Может, то знаменует благие перемены. Ты не думал о таком, Мурад?       Сейчас он ни о чём не думал. Ведь был ослеплён её лучезарной, ободряющей улыбкой, какую ждал все эти месяцы. Так нужны были падишаху материнские руки, обнадёживающие слова. Радостность в светлых очах, которые, он знал, не потухнут даже под натиском мрака. Распались ли небеса на тысячи разбросанных в тучи льдинок? Не взорвалось ли уже солнце, погрузив весь мир в вечную черноту? Будь так, Мурад бы не заметил. Улыбчивое, почти успокоившееся лицо Валиде куда ощутимее поражало его сердце. Пусть ощущение скорого конца всё так же теплилось где-то глубоко в душе, ему стало чуть свободнее дышать. От одной мысли, что матушка не просто рядом, а вместе с ним. Её участие важнее любых неземных благоденствий.       Ведомо ли Кёсем Султан, что источник его жизни заключается лишь в её присутствии?