Для меня - святая

      Пока сын немного, зато крайне заметно, успокаивался, султанша снова глядела на чёрные ладони. Где бы взять в этих покоях что-то кроме вина, дабы отмыть его руки? Искренне надеялась, что он не утоляет жажду лишь им одним. А звать кого-то не хотелось: в такое время даже малейшие нелепые сплетни могут пагубно сказаться на династии. Особенно на самом повелителе, которому, как ни печально, совсем не сладко.       Один кувшин стоял поодаль, у султанской постели. Вряд ли там было вино. Заметив, что Кёсем Султан встаёт, он опять напрягся. Зачем ей опять уходить? Сейчас, когда она, после стольких дней, наконец, пришла навестить его? Собралась было отойти, но что-то удержало султаншу так резко и неожиданно, что та едва не упала. Мурад в последний момент до её ухода смог ухватиться за подол материнского платья, удерживаемого теперь будто свинцом. В глазах сражаются за первенство знакомый упрёк да надрывное чувство, боящееся, что матушка вновь оставит его.       Опомнившись, она удивленно взглянула на сына.       Как же всё это сильно напоминало детство. Его детство. Тогда будущий правитель вылавливал «вечно занятую не им» мать из незаканчивающихся дел, требуя к себе должного внимания. Дети её нередко делали нечто подобное: в нетерпении дергали, тянули, рвали платье и платок на голове, вынуждая госпожу наказывать их. Цеплялись за подол роскошных нарядов Валиде, когда она не слушала ребяческие возмущения. Однако Мурад, отчего-то, часто поступал несколько иначе. Он держал, как теперь, настойчиво, долго; не теребя ткань, как остальные. С недовольством и хрупким терпением в мальчишеском лице, взывая к матери не криками, не истериками, а обиженным молчанием.       Вот только сейчас недовольно на неё смотрел отнюдь не ребёнок, которому отказывают в прочтении сказки перед сном.       Сын-повелитель взирал острыми зелеными глазами, лишь отдаленно напоминая того капризного в своей гордости мальчика. Потому как спустя годы взгляд и руки его намного тяжелее. Приковывают к месту. Не дадут, как прежде, отцепиться от них и пригрозить лишением меча. Нынче он сильнее. Поэтому и отбирает у неё власть, силу, какое-то подобие самообладания.       Насколько далеко протянется султанское всевластие в его беспощадности?       — Не уходите, Валиде, прошу Вас, — пальцы крепко сжимали подол, грозясь при лишнем движении женщины порвать его. Они пачкали блестящую зелёную ткань, оставляя потемневшие, некрасивые разводы сажи. Пусть в глазах правителя искрилось неудовольствие с отчаянием, голос мог только просить. Матушка ведь никогда не послушает, если на то воля её. Даже ему не под силу будет остановить Кёсем Султан, захоти она убраться подальше от собственного сына-повелителя.       Благо, сегодня судьба не так жестокосердна. Валиде не двинулась. Стояла, видимо, задумавшись, глядя с мучительным состраданием на потуги Мурада остановить её.       Вдруг перевёл уставшие зрачки на свои руки, маравшие единственное, что было святым для него. Они заскользили по болотной ткани, чуть ослабляя хватку. Завороженно наблюдал, как при движении пальцы влекут за собой всю грязь своего владельца. Как зародыши черных мыслей ложатся тенью на сверкающие жасмины, берут в ночной плен их стебли и листья, утаскивая в себя и её.       Она одета в саму жизнь, в благоухающую весну, в морок его забытых детских снов.       А он бессовестно погружает всё то во мглу, подобно ему черня любимое цветочное солнце.       Потому что окромя неё нет больше у него родных мест. Все они сплылись в одну массу. Похожие, от чего пустые.       Испачканные ладони медленно потянулись вверх. Дорожки сажи бледнели с каждой секундой, но не уходили полностью.       «Тени не могут исчезнуть», — лениво плыло в сознании, в то время как ощутим стал под руками родной силуэт. — «Если только всё не погрузится в темень», — она так долго не обнимала его. Мурад уже забыл, когда Валиде гладила его по волосам, клала теплые ладони на лицо, ободряюще похлопывала по колену или плечу. Потому сейчас вести замаравшиеся грязными мыслями руки вдоль колен матери было слишком волнительно. Касаясь её даже сквозь платье, нередаваемо чувствовал знакомый трепет в исстрадавшейся груди.       Который раз застанная врасплох его странным поведением, Кёсем Султан чуть зашевелилась. Желала хотя бы попытаться освободить себя из прикосновений сына, что были слишком пугающими для неё. Но и сейчас не вышло: едва завидев попытки матери отстраниться, Мурад с какой-то рваной быстротой сжал женские колени. Затем, недолго думая, полностью обхватил их руками для верности. Уткнулся лицом в ткань платья, шебурша в ней орлиным носом. Как мечтал он раствориться в этом зеленом море, захлебнуться свежими полями матушкиных цветов, что никогда не увянут. Падишах вместил бы в себя их все, дабы вытеснить черноту полумертвого сердца.       Госпожа смогла лишь протяжно вздохнуть. Куда ей тягаться с его силой, его извечным упрямством. И как ей теперь вылечить каждый излом его подорванного духа?       — Что ты?.. Сынок, я же с тобой, — мягко зарылась пальцами во вьющиеся волосы. Пальцы другой ладони легли на крепкое, но опустившееся под тяжестью душевного бремени, плечо. Султан облегчённо выдохнул. Как бы она не одобряла ранние действия сына, больше своих предчувствий волновало женщину состояние Мурада. Он ведь её ребёнок. Всё ещё её маленький лев. И она знала — ему как никогда нужна материнская поддержка. Так долго безумел он в одиночестве этих холодных стен. — Я никуда от тебя не уйду, Мурад, ты ведь знаешь это.       Успокаивающий голос её проникал в голову беспрерывной рекой, вышедшей за пределы разумного. Лилась она вдоль висков, по венам в самое нутро повелителя, бурля потоки его запятнанной грехом крови. И как от такой женщины могло пойти что-то настолько неправильное, до ужаса нужное? Как вышло, что её продолжение есть смесь кровоточащих пороков лишь в одном его лице? Их у Мурада бесконечное количество. Один другого хуже, кровавее, запретнее. Но знает, за какой именно пришло тёмное светило по его скабрёзную душу.       — Вставай, лев мой, — аккуратно начала султанша, тихо поглаживая по голове. — Давай, тебе следует прилечь, отдохнуть. Посмотри, совсем измучил себя, сынок, нельзя же так, — Мурад пьян, а потому соображает скудно. Наверняка его поведение и мрачные думы вызваны каждодневными переживаниями, а теперь ещё и подкрепленны вином. После долгого сна всё пройдет, ему станет лучше. Валиде Султан уверена, так и будет. Просто надо поспать. Всем им.       Раскрыв глаза, он поднял их вверх. Задрал подбородок выше, чтобы увидеть заботящееся лицо своей матери. Почему она не может быть такой всегда? Ничего бы не произошло с ним, будь султанша подле сына-повелителя. Освещала бы ликом эти замерзшие покои; согревала одним только словом ледяную грудь, в которой без неё с трудом бьётся застывшее сердце.       Ведомый руками Кёсем Султан, старавшимися приподнять его ввысь, к самому солнцу, он медленно подчинялся. Поднимаясь с колен, не убирал до конца тяжелых рук с матушки. И не потому, что нужна была ему опора: стремился познать, вспомнить, какого это — касаться жизни.       Его жизни.       Ладони непрерывно скользили всё выше и выше. Потихоньку очерчивали линии женских ног даже через многочисленные складки платья. Мимо овальных коленей, по бокам вдоль начинающихся бёдер. Слои ткани не помешали Мураду ощутить её изгибы. Остатки угольных следов — тоже. То ли от усталости, то ли от тревог ноги матушки чуть дрожали. Возможно, чересчур заторможенно он поднимался, вынуждая женщину находиться в неудобном положении. Но как устоять ему перед накопившимся годами сердечным благоговением?       Концы также подрагивающих пальцев задели край одежды, украшенной золотой и изумрудной вышивкой. Более шершавой на ощупь, более ослепляющей в своем богатом великолепии. Так понял: он достиг матушкиной талии.       — Нужно отдохнуть, Мурад, — слышит, не видит, лишь чувствует. Ладони крепче схватились за скрытые мерцающими нитями рёбра. Сложно осознать, отпустить — почти немыслимо. Не выживет без этого света, что таят глаза напротив. Не жаждет проникнуться ничем с той же силой, как этими плечами, спрятанными под изысканным узорчатым вырезом. Кроме её нежданного внимания, сегодня ему повезло ещё с одним: шея и ключицы не спрятанны под увесистыми драгоценными камнями, дозволяя без помех любоваться бархатом её кожи. Когда весь мир погряз в костре из самой темной ночи, повелителю Османских земель не остается ничего. Помимо благостного участия его святыни. Иного он никогда и не желал.       — Простите, если сможете, Валиде.       — За что, сынок? — хотела отвести сына ближе к постели, но тот упрямо стоял. Не выпускал Кёсем из своих рук. Обвела ладонями поникшую голову, надеясь как-то разбудить его из тяжких размышлений.       — Я замарал Вас, — не мог взглянуть на неё. Покрасневшие веки гуляли по швам, складкам, светящимся пуговицам роскошных одежд. Боялся узреть в материнском лике отстранённость. Былое равнодушие страшило, врезаясь в память зудящими, болезненными осколками. — Возможно ли ныне очиститься, матушка?       Непонимающе перевела глаза на свое платье. Стремясь подавить неприятные догадки, улыбнулась как можно обнадеживающе.       — Это просто наряд. Не стоит беспокоиться о таком пустяке, Мурад.       Проглотил ноющий в горле страх.       Острожно посмотрел на неё.       Глаза султанши вмиг заметались по лицу, силясь предугадать его скорые действия.       — Только ты способна осветить эту нескончаемую темень, Валиде, — слишком близко, слишком тихо раздалось в потемневших стенах. Ему ведь почти нечего терять. — Мир, которому не загореться более. Не отмыться от позора. Обречённого на вечную тьму за людские ошибки, что не прощаются небом. Мне не прощаются.       — Мурад?.. — сбивчивое дыхание сына, его горячность напугали её. Пуще раннего разволновалась, слушая с возобновившейся скорбью и виной слова. Что же ей делать? Что предпринять?       Пространные речи вновь отвлекли госпожу от скачущих галопом мыслей.       — И не простительно мне будет моё почерневшее сердце, которое теплится только ради Вашего лика, матушка. Благодаря Вам я ещё не пал в ночную бездну, сойдя с ума от разделяющего нас расстояния. От невозможности чувствовать Ваше тепло, осязать Вас полностью без остатка. С проронённой в беспокойстве слезой впитывать безоговорочную любовь, дарящую мне каждый вздох каждого дня моего беспросветного существования… — не смея коснуться материнских губ, уткнулся носом в изгиб между шеей и плечом. Пытался запомнить лишь этот запах, пропитанный освещённым её любовью детством. Руки обвили спину; легли на поясницу, лопатки, прижимая женщину всё ближе. Впервые за последние месяцы он готов встретить собственную гибель.       Даже если кинжал будет зажат в ладони матушки, а изящные пальцы отравят принесённое султану вино.       Вот только от них пока нет смерти.       Сейчас они лишь покоятся на груди Мурада, надеясь отодвинуть его хоть чуть-чуть.       Госпоже стало нехорошо. Духота опоясывала тело, заставляя голову кружиться в пахнущем вином воздухе. Ещё немного, и Кёсем Султан бы затошнило. И не понятно, от чего ей дурнее: от винного аромата, пропитавшего закрытые покои (сколько же раз она говорила слугам падишаха чаще проветривать, особенно в такие «весёлые» султанские вечера), или от помешательства родного сына. До последнего верила — это всё напускное, выдуманное. Она просто также, как и все в эти недели, потихоньку сходила с ума. Гоня очевидное из мыслей, не заметила, как усугубила состояние повелителя своим отчуждением. А если бы не отстранялась? Разве что-то бы изменилось? Она ведь догадывалась, пусть не признавалась себе. Но не могла предположить, чем это обернётся на фоне затянувшихся неизвестностью событий.       Мурад так болен. Опьяненные напитком и устрашающими речами уста горячее погаснувшего недавно пламени. Весь он будто в пекле. Чуть дрожит и слегка колышется от своего же помутнения. В беспамятстве этом прячет лицо на матушкиной коже. Жжёт её нещадно, соприкасаясь руками, щеками с недозволенной ему святыней. Жар тот охватывает Кёсем всё сильнее. Кажется, с минуты на минуту падишах упадёт прямо ей под ноги, потрясённый разгоревшейся внутри него агонией.       А это была именно она: сквозь застоявшиеся в глазах слезы Валиде Султан ощущала, насколько пагубен огонь, завладевший её львом.       Здесь впору позвать целителей, да только когда он прислушивался к матери? Ему легче свалиться от сковавшего жара. И пусть зачаток его в сердце, страшнее будет пасть телу молодого султана. С этим мало что можно будет сделать.       — Я об одном лишь молю: будьте со мной, матушка. Не отстраняйтесь в непостижимые дали из-за прошлого. Я нуждаюсь в Вас больше кого бы то ни было. В обоих мирах.       Сердце замерло за долю секунды. Он ведь не мог… настолько отчаяться? Неужто готов?.. Нет, так нельзя. Она не готова распрощаться ни с кем из своих близких, даже если небо свалится на этот обагренный пороками дворец.       Больше не позволит.       — Не нужно так говорить, Мурад…       Чувствовать, как страдает её дитя, слишком невыносимо. Потому старалась если не вылечить, то хотя бы облегчить муки сына нежными прикосновениями по голове и широким плечам. По горячему лику его вела пальцами, давая понять, что не сможет он оттолкнуть от себя мать. Что бы ни сказал, что бы ни делал, Кёсем Султан не оставит попыток бороться за него.       Крепко целуя её чуть поодаль губ, Мурад клянется впредь не отпускать свою Валиде. Она рядом, она с ним. Она не уйдет к верноподанным беднягам, оставшимся без её райской благодати.       Измельчит весь уголь его души, развеет по зеленеющим лугам темные искры. Да так, что из темного в жизни повелителя останется только лоснившийся кафтан.       Потому что на его фоне будут чудно смотреться прекрасно вышитые зеленью белоснежные лепестки.       Благословенной улыбкой выткет Кёсем Султан ему новое сердце, что с прежней горячностью будет хранить её ото всех. Там не достанет матушку никто из братьев. Никакое из светил не доберётся до неё отныне.       Покорно, с щемящим болью сердцем, госпожа слышит, как целующий её сын жадно вдыхает аромат с виска госпожи. Ноздрями впитывает всё существо матери, не оставляя в ней духа воспротивиться происходящему безумству. Она обязательно излечит его. Поможет справиться с чем угодно, только бы каждый её ребенок был здоров. Особенно милый ей Мурад, чьё умопомешательство когтями вонзается прямиком в душу.       Утешая сына-падишаха, через окно Кёсем Султан следила за никак не догорающей теменью. Охваченные тревогой глаза видели в отражении этого мрака неизбежное. Цепляясь за султана, она в который раз убеждала себя в обратном. Никому же неведома судьба, кроме Всевышнего, верно?       Если есть напасть — они постараются исправить всё вместе.       Следует поберечь рассудок. Каждому под силу его рок, пока сохраняется ясность свежего ума.       Горестно сжала его, безумного, в объятьях, давая тихие клятвы.       Руки её, нервные уста немо обещали помочь, вытравить скопившуюся внутри него грязь. Сами ангелы нашептывали Мураду невиданную усладу.       Суля спасение.       Смешок застыл на его губах. Потому что уже ничего не будет, как прежде. Мураду суждено погибнуть на груди единственной, что для него ценно. Нет смертного счастливее его.       Суеверно отвела взгляд от неба. Спрятала в локонах сына, трусливо отступая под дьявольский смех накренившегося разума. Однако помнила: рухнет она — рухнут все.       Ускользающий от него стан матери оглушающим вихрем смывает улыбку с уст падишаха. Она безжалостно изымает собственную ласку. С ужасающей обреченностью Мурад протяжно вздыхает: неужели снова? Всё вновь станет, как было?..       Перед затянувшимся обмороком она всё же смотрит в окно ещё раз. Бережно проводит ладонью по щеке взволнованного уже её состоянием сына, проваливаясь куда-то вниз.       В самую глубь этой черной, никак не заканчивающейся бездны.       Как раньше.       — Я всё исправлю, сынок, обещаю тебе…— хватает мгновений промолвить клятвенное, заглянуть в его лицо. Увидеть там смешанную с одержимым безумием тревогу, до того как солнце опалит их; не оставив ни глаз, ни забвения. И осознать — у них должно быть время.       Потому что Валиде Кёсем Султан не остается ничего, кроме как поверить в обещанное молитвами спасение.       И она верит.       Сколько бы им не было отведено.