Для меня - святая

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

«Смерть придёт, у нее

будут твои глаза».

©

      В глазах её ледяные глыбы, сияющие тысячами цветов и оттенков.       Они переливаются непрестанно, делаются совершенно разными: от соцветия жасминовых полей вплоть до глубины мрачнейшего океана. До серости скорой грозы.       Когда же он наконец запомнит их цвет?       В рубинах на шее отражается огонь камина, поблескивая таким же из глядящих зеркал её.       Она разбила их целую гору.       Но в каждом из осколков цвет иной.       Непохожие, они буйствуют по полу сумасшедшим шквалом созвездий. Буйствуют в его душе каждый раз, как видит он гневно-искрящийся задор матери, разгромившей очередное зеркало.       В одном из них, с витиевато-посеребренным ободом, зияло материнское величие. В нём регент султаната надевала венец единоличного правления, довольствуясь собой.       Ей никогда не успокоиться.       Пока жив блеск взгляда, в коем сосредоточие всех цветов и красок, виданных и невиданных им, гладь будет биться.       Разбиваться из-за него.       По вине Мурада трескается её лёд резями сотого зеркала.       Потому что она больше не может его контролировать.       Не под силу теперь Валиде Султан его толстое стекло, из коего взгромоздил нынешний падишах высоченную стену. Злится, что не может пробиться сквозь неё. Не может разбить.       Какого же цвета будет материнское недовольство?       Шагая мимо осколков её разочарования, давя маленькие искринки былой власти, он наблюдает пламя. Зелёное пламя.       Оно отражением горит в его взгляде, не в силах разделить трон со своей кровью. Не желая делиться.       Тогда понимает — цвет их султаната обуян ядовитой зеленью, что носят лишь они с матерью. Ибо гораздо серее глаза прочих детей Кёсем Султан: они покорнее; менее жестоки, почти бесхитростны в блеклости желаний. Им же лучше.       Им не увидеть, как широка палитра исступления собственной Валиде.       Он смотрит в осколки её надрывного плача и вынужденного беспамятства, что вырваны из зеркала с позолоченным убранством. В нём хранились опасения бурных рек крови. Братской крови.       Реки молящих слёз её стеклом перерезают ему вены, заклиная остановить неминуемое. В кой-то веки не требует — она умоляет. От чего не поддаться в столь диковинной для них ситуации вдвойне труднее.       Если б знала она, как просто ей умилостивить сына, не мучила бы себя так опрометчиво.       Для этого ей достаточно лишь вспомнить о её безграничном на него влиянии.       Вот только плещется на самой глади очей то, что мешает одуматься. Не даёт султанше остановиться. Заставляет необдуманно цепляться за руку своего падишаха в хрупкой, отчаянной надежде.       Забывать, кто был воспитан ею. Кто более прочих был удостоен её доверия.       Был.       И тем всё глубже прорезает дыру в сердце Мурада.       Во взгляде матери он узрел страх оттенков темнее беспросветных глубин. Волны синего моря являлись в нем, плачущие вдоль прекрасного лица солёной пеной из-за ветренного шехзаде.       Он готов спорить с кем угодно: не найти на дне Босфора место, хоть сколько-нибудь подобное голубизне матушкиных глаз, заходящихся в священном ужасе и тревоге.       Ему вовек не отыскать единый их цвет.       Убеждается в том крепче, когда очи её находят чистое, такое знакомое упрямство.       В тот миг осколки разлетаются горящими углями, грозясь спалить его окончательно. Угли те высклоблены из зрачков её; костёр неусыпной злости подожжён радужками султанши.       Непослушание в виде заокеанской принцессы рассыпано вновь в покоях Кёсем. Кто же быстрее погубит султанский дворец: он своими нелепо-жёсткими решениями, или она глазами цвета воспламенённого заката?       Неповиновение опасным, странным жаром отдаётся в нём, заставляя каждый раз пресекать сиюминутные желания.       Но они читаются тысячами в сотнях осколков то тут, то там, оставленные так неосторожно самой Кёсем Султан.       Пока она изливает всё своими пылающими негодованием речами, в лице её — страх безысходности. Потери контроля.       Лишения её могущества.       Сколько б не сосчитал он цветов на поверхности материнских глаз с расколотыми зеркалами, ему не отыскать иных причин. Как бы не хотелось найти.       Но скрывая порочные, пугающие одним только намёком мечты; слабо тая одержимость всевластия в сердце, им невдомёк, что перерезающие воздух обломки давно показали внутреннее. Обнажили на коврах много сотен раз человеческие души.       Не вглядеться друг другу в глаза, когда заняты они отражением собственных.       Валиде отворачивается в сторону, давясь отчаянной яростью, и не видит, как впиваются в него её слова. Снова. Только она способна столь неприкрыто, так изощрённо ранить.       И Мурад с незапамятных времён знает, чьи глаза суждено ему узреть перед смертью.       — Кто сейчас передо мной: мой сын, или мой повелитель?       Кажется, оттенок их близок к тому, что являет матушка после ненастья: то абсолютная пустота. Не имеющая красок, ярких лучей и блеска раскрошенного под подошвой стекла. Раздавленная его напором.       И ей не понять, что встретить эту пустующую мглу очей намного страшнее, чем собственную гибель.       Но многим больнее наблюдать страдающую боязнью мать. Чем он заслужил её страх? Лишал Валиде титула, самодержавия, но жизни… Разве способен?       Пусть он и правитель целой империи, умертвить самое что ни наесть начало его жизни, источник силы, смысла — его драгоценную матушку — не сумеет.       И нет в нём воли, подобной госпоже. Она долгие годы жила, живёт ради них всех. Выцарапывали ей по кусочкам сердце, что плакало очередным заострённым сколом, она всё равно стоит на ногах как никогда твёрдо.       А Мурад не различает, жив ли он до сих пор? С ней не чувствует себя мёртвым: умершие не могут ощущать так много и так полно, как он рядом со своей любимой матерью.       Однако будь он ей хоть падишахом, сыном, самим Богом — головы женщина не склонит.       Доказывать ей своё величие с внеочередным расколовшимся зеркалом бесполезно. Ей попросту всё равно. Пусть и силится зачем-то показать обратное.       — Какая в том разница? Я ведь всё также твой, Валиде.       Превратить бы все эти бессмысленно разбросанные стёкла в её долгожданное признание. Чтобы увидела она, наконец, его, безразрывно привязанного к её непокорному сердцу. Тогда б взгляд матери перестал наносить режущие увечья да колоть беспочвенным недоверием.       Чей же страх более велик?       Мурад заглядывает в глаза её чересчур явно, почти откровенно; почти не страшась теперь их буйствующих красок. Непримирение матушки беспокоит, затаскивая в пучину непроходящего безумства. Будто это женщина увидела скорую погибель в очах сына, взирающего на неё жадно-болезненной зеленью.       Он ни за что не успокоится, покуда жизнь сверкает разноцветьем во взгляде султанши, подарившей её.       Дарующей ему до сих пор.       Видя мучительную неотступность осторожных ладоней на её; тяготеющего по её ласке Мурада, стремящегося ощутить хоть долю тепла возлюбленных рук, госпоже удалось чуть прозреть. С подступающей виной понять, кого, насколько могли задеть собственные зеркала в порыве непреклонного упрямства.       Поздно кается: она того не хотела. Меньше всего на свете желала бы подобного.       Постоянно волоча за собой боль непрожитых другими жизней, как могла оберегала от неё своих детей. Не узрев одно: беды цеплялись за подол её столь же верно, сколь остро следил взгляд сына за ней.       День за днём. Год за годом.       Беспрерывно.       И, увидя, только сейчас пришлось осознать ей весь результат своих разбитых стёкол, ныне обильно кровоточащих лишь в его глазах.