Для меня - святая

      Резкий хлопок дверей вывел его из забытья. Глаза нашли сумеречное небо через открытый балкон, но спертый от чего-то воздух душил сознание. Одежда сделалась жаркой ловушкой, как в самый солнечный из дней. С распахнутым настеж балконом. Почему же так невыносимо душно?       Вошедший ага, разбудивший султана, не нёс за собой ничего благого. Если б падишах мог как следует взглянуть на него, вино бы выветрилось быстрее прохлады этих комнат. Но пока Мурад был способен только выслушать с зажмуренными глазами. И то скверно.       Бедному слуге пришлось повторить.       С трудом повернувшись, султан пытался убедиться в нынешней яви. Потому как новость аги казалась ему самым нелепейшим, что могло произойти в стенах этого дворца. Должно быть, он ещё спит. Да, так и есть. Не может же в самом деле…       — Повелитель, вы меня слышите? Вам плохо? Позвать лекаря?       Голос раздался совсем рядом, болезненным звоном ворвавшись внутрь. Игнорировать такое уже не получалось. Пытаясь не обращать внимание на головную боль, султан наконец перевёл на агу глаза.       Но лучше бы он этого не делал.       Пускай Мурад привык часто видеть в лицах поданных страх, здесь было кое-что иное. Взгляд слуги выражал не привычную боязнь перед своим жестоким правителем. По-крайней мере, не в большей степени. В нём читался ужас более значимого толка. Но что может быть страшнее гнева султ…       Нет. Этого не может быть.       Повелитель медленно, с долей опаски взглянул на него снова. Впился невидящими зрачками в побледневшего слугу.       — Повтори, что ты сказал.       Сейчас ага страшился не его.       А того, что увидел он в глазах падишаха, выбежавшего из покоев после сказанного.

***

      Ей было абсолютно всё равно на то, что кто-то находится в этих покоях. Казалось, именно это он видел сейчас в лице матери. Она едва взглянула на него, когда тот пришёл. Никакой живости.       Как бы тяжко не было Мураду лицезреть её состояние, не смотреть оказалось труднее. Ведь он так давно не видел её.       И мог не увидеть более.       Не зная, что сказать, что сделать, падишах протяжно вздохнул.

***

      — Почему мне сразу не сообщили? Где вы были? Как могли допустить такое?! Запомни, Хаджи Ага, если с ней что-то случится, я вас всех казню! Всех до единого!       — Повелитель, клянусь, всё было в порядке. Султаншу нашли, привезли во дворец. С ней постоянно были наложницы. Госпожа хотела отдохнуть после дороги… Никто и подумать не мог, ведь ничего не предполаг…       Мурад, не в силах слушать провинившегося агу, подошёл ближе. Если б Хаджи Ага не был предан династии многие годы, рассечённые остатки его головы уже пропитали бы камень. Ему лучше было бы скрыться где-нибудь, а не преграждать дорогу разгневанному султану ничтожными оправданиями.       — Ты столько лет являешься правой рукой моей Валиде, Хаджи. Она посвящает тебя во все свои дела, доверяет больше всех, — «даже больше родного сына». Мураду не хотелось мысленно ворошить то снова, но вышло само собой. От задевающего его осознания её недоверия никуда не деться. — Неужто ты ничего не знал? А даже если не знал, наверняка подозревал что-то. Не мог не догадаться.       — Помилуйте, мой падишах! Я всем сердцем привязан к госпоже, вы же знаете. Смог бы я допустить, если б мне было известно?       — Смог бы. Прикажи тебе Валиде Султан — всё бы сделал! Не взирая на падишаха, — раздраженно оглядев агу в последний раз, Мурад яростно откинул закрытые двери в стороны. Дерево грозилось разломиться ударом о стены. Однако сейчас он заметил лишь бессознательное материнское тело, покоящееся на кровати. Осознав, что госпожа дышит, он сумел немного успокоиться. Пусть сердце до сих пор неугомонно билось, отдаваясь в горле и звенящих ушах.       Под тяжёлый взор султана лекари уверили, что всё обошлось и ей больше ничего не угрожает. Чего нельзя было сказать в сторону ранее приставленных к Кёсем слуг.       Ибо завтрашнего рассвета им не увидеть также, как не узреть теперь Мураду любящего взгляда своей матери.

***

      Вышагивая к её постели, что-то грузное заполоняло его нутро. Будто скоро испытает он нечто более уязвляющее по сравнению с материнским равнодушием.       — Как ваше самочувствие, Валиде?       Она столь опустошенно покосилась на сына, что на миг ему стало хуже. Кёсем Султан очнулась совсем недавно, но уже распорядилась не впускать к ней никого. Вопреки его твёрдым заверениям раскрошить череп любому, посмей кто ослушаться султана и вновь оставить Валиде одну. На Мурада же слова её не подействуют: он привык поступать самовольно. Да и был бы счастлив, будь источником того взгляда лишь обыденный сыновий проступок.       Однако он слишком хорошо понимал, почему Валиде смотрит так обвинительно.       Уже не глядя на женщину, падишах с тяжёлым сердцем сел на кровать поодаль неё.       — Вы всегда так далеки от меня, матушка. Никогда не посвящаете в свои планы. Не говорите, когда и куда намерены ехать, — повернул голову в её сторону, но не встретил родных глаз. Она глядела куда-то в один из омраченных погашенными свечами углов, не обращая внимание на сына. — Зачем нужно было уезжать? Сбежать хотели? Неужели от меня?       Проследив направление материнского взгляда, Мурад мгновенно изменился в лице. Презрительно сморщившись, он рьяно повернулся к ней снова. Досадно было убедиться, что ему не показалось. Она смотрела именно туда.       — Вы и так не здесь. Даже после всех этих лет, — совсем не весёлая усмешка прошлась по его чуть дрогнувшим губам. — Всё ещё там…       Чёрные зрачки медленно заскользили по изящной витиеватой рамке, наверняка стоящей не меньше половины драгоценностей матери. В затемнённых покоях нельзя было разглядеть как следует, но на тщательно прописанных лицах угадывалась сияющая радость. Счастье тех дней, в коих он ещё не был султаном. Давно разложившееся ныне в мёрзлой почве лицо глядело с картины строго-величаво, не утрачивая светлого довольства. Одежды переливаются алым, блестят разноцветные камни в золоте, подбородок больше обычного гордо вздёрнут. И только. Мурад думает, что всё это псевдовеликолепие меркнет на фоне женщины, так несправедливо поставленной чуть сзади мертвого падишаха. Ей нет нужды держать голову высоко, нет надобности сверкать шёлком наравне с другими, чтобы затмить его. Затмить всех вокруг.       И спустя годы, даже будучи в трауре, матушка по-прежнему заслоняет всё своим проникновенным, добросердечным величием. Оно на века покорило людские сердца, прошло вглубь, сквозь время и множество смертельных бедствий. Мурад был тому свидетелем не единожды. Подобная его матери воля дана вовсе не каждому. Его отцу уж точно.       И если б Кёсем Султан знала, как режуще-неистово грызёт его чувство мерзопакостного осознания. Насколько ему тошно от одной только мысли, что матушка больше никогда не будет так счастлива, как во времена этого треклятого портрета. Она бы пришла в ужас. Подобно Мураду, опускающемуся всё ниже в своем несправедливом ко всем и вся гневе. Ощущении покинутости собственной семьёй. Её отдалении.       Ей ничего не стоит бросить сына на сожжение его же безрассудству.       Безжалостная. Безразличная. Безумная…       Бесподобная его Валиде. Всегда спасающая его целебная гавань.       Его единственно-любимая мама.       Мурад понятия не имеет, что будет с ними дальше. Верит лишь, что спасение лежит где-то в одной из внутренних линий её ладоней. Они вольны обвить сладостной нежностью с той же силой, с какой веревкой затянутся на шее. Память давно хранит воспоминания о руках, которые несут любовь и гибель единовременно. Это помогает не забыть: опаснее всех наипрекраснейшие в своих изгибах лозы.       При этих мыслях взгляд сам пал на бледные руки, сложенные на животе. Стоило только увидеть секундный блеск меж пальцев, чтобы тревога поднялась с новой силой. Ему не могло показаться.       — Что у вас в руках, Валиде?       Убедился, когда женщина вздрогнула. Сжала пальцы.       Падишаху до крайней степени надоело её порядком затянувшееся молчание. Потому, нервно сжав зубы, неделикатно схватил руку матери. Сам посмотрит, раз реагировать не желает.       — Что ты делаешь? — в первый раз с момента его прихода она взглянула на сына, встревоженная нежданной активностью. Вдруг поняв, что не придётся ему больше разговаривать со статуей и рамкой на стене, Мураду стало легче. Хотя бы не тишина, пропитанная скорбью. — Прекрати! Оставь меня в покое, Мурад.       — Сначала скажите, что держите в руках, — он остановился, но пальцев с запястья не убрал. Его матери может прийти в голову всё, что угодно.       Особенно сейчас.       Мгновенно вернула взгляд на полотно, украшенное ликом её вечного повелителя. Чем придала ещё более раздражённый вид пристально следившему за ней Мураду.       — Лекарство.       — Что за лекарство? — султан нахмурился. Насколько он помнил, лекари уже дали ей все снадобья для восстановления. Что она опять задумала?       — От бессонницы.       — Тогда зачем вы его прячете?       — Что это за допрос? Я собиралась его выпить перед твоим приходом. Ты помешал мне, — недовольно провелала потускневшими глазами по лицу сына, ни капли не верящего ей.       — Неужели?       Аккуратно потянул запястье на себя, чтобы забрать показавшийся в ладони небольшой пузырек с прозрачной жидкостью. Валиде Султан дёрнула руку назад, чем заставила его мигом оторопеть и подозрительно уставиться на неё. Оба часто задышали от тревожного предвкушения новой ссоры. Но Мурада преисполняла злоба, что накалялась с каждым неспокойным, шумным вздохом. Упрямство никогда не способствовало их отношениям. Вредило, как всегда усугубляя и без того сложную ситуацию. А у него каждый раз не хватало терпения, дабы противостоять тому. В частности, когда она, сама того не ведая или не желая, заставляла его перечить ей.       Однако нынешнее их положение не может стоять наравне с прошлыми.       Краем сознания понимая это, Мурад не дал себе более путей к отступлению.       Потому что кроме него ей больше никто не сумеет помочь.       Без промедления вновь схватил женские ладони, остервенело пытаясь выцепить пузырек.       — Мурад! Мурад, хватит! Ты ума лишился?! Прекрати сейчас же! — вероятность сейчас победить очень мала, но её проворность оказалась сравнительно выше. Спустя пару минут ни к чему не приводящая, нелепая борьба между матерью и сыном была остановлена им. То ли совесть, то ли сохранившиеся остатки уважения к ней не позволили султану зайти дальше. Ибо он, конечно, мог бы придать своим действиям больше грубости и отобрать злополучное «лекарство». Но лишь сжал крепко женские руки, не давая и малого шанса отвести от него очередную утайку.       — Как же я устал от вашего вранья, Валиде! — злостно впился глазами в материнское лицо, являя накопившиеся в них осуждение и обиду. — А вы? Вы сами не устали?! Бесконечные секреты, интриги, тайные встречи… Бесконечное количество лжи, из-за которой нет места и горсти доверия между нами. Вас это устраивает?       — Я уже сказала: это для сна, Мурад! Перестань меня допрашивать и оставь, наконец, в покое! — еле перекричав сына, госпожа обессиленно замолкла. Наступила тишина, прерывающаяся только рваными, уставшими выдохами. Последние события очень истощили её, а потому с каждым криком слабело и тело, и дух. Хотелось бы ей упасть в обморок и забыться хоть на мгновение…       Долго смотря на матушку, султан всё же отпустил её ладони.       Вот только столь быстрая смена в поведении не могла не настораживать.       — Раз так, — воспользовавшись заминкой матери, он выхватил пузырек. Как ни в чём не бывало, продолжил, глядя прямо в бледно-зеленые омуты Кёсем, — мне тоже хочется уснуть.       Откупорил. Поднёс ко рту, не собираясь медлить ни минуты. Ей же ведь ничего не стоит…       И тут же почувствовал едва скользнувшее по нижней губе стекло, а нос ухватил давно знакомые жасмины.       — Лгунья.       Султанша успела в решаюший момент откинуть пузырек куда-то на пол. Под ехидный, но совсем не торжествующий взгляд она отвела свой, и принялась отдаляться ближе к подушкам. Чересчур тяжело. Нестерпимо хотелось спать. Прикрыла было веки, устало вздохнув. Сколько ещё можно бороться? Есть ли всему этому конец?..       Вдруг уже который раз её резво потянули за руку в неизвестность. Эта бестолковая, уморительная до невыносимой тоски война между ними никогда не закончится.       Он хоть сколько-нибудь осознает, что делает?       — Мурад, выйди отсюда.       Утомлённо, наскоро бросила неосторожную фразу, лишь бы он поскорее ушёл. Не подозревая, насколько разгорячила долго томившееся в сыне. Слова, только и ждавшие крохотного повода, вырвались ожесточенно-обвиняющим ураганом прямо ей на голову.       — Чтобы завтра вынесли тело моей умершей матери? Этого ты добиваешься?! — может ли хрусталь резать своими концами? В его ли власти исполосовать душу султана; позволить нещадно кровоточить там, где хранится светлое к ней чувство? Кесём Султан готова изрезать ледяными ресницами его всего, только б по её воле было. И не посмотрит, что молодой султан позволил то лишь потому, что сам осмелился засмотреться. Наблюдал снова таящий хрусталь, плавясь быстрее во много раз. Не видя этого, но дозволяя.       — …Оно вряд ли бы смогло кого-то убить. Выпей ты его больше положенного, тебе бы всего лишь стало плохо, — казалось, султанша вовсе не замечала его беспокойств. Будто не она сегодня так старательно пыталась бросить сына, когда-то поклявшаяся ни за что так не поступать. Кого снова надеется обмануть эта беспощадная женщина?       — Именно поэтому вы вылили всё содержимое на ковёр?       — А как иначе, Мурад? Ты ведь никогда не слушаешь меня. Никогда не слышишь, — досадливо смотрела ему в глаза. Что-то слишком печальное, скорбное, надрывное мелькало в ней. Так стремилась отыскать в лице напротив нечто тех лет.       Тогда он ещё помнил, что означает справедливость. Верила в неумертвённую в нём совесть, чуточку взятой из пережитого мудрости. Жив ли до сих её добрый лев в этом преследующем жестокость Османском правителе?       — Хотя бы в этом мы не одиноки, матушка, — укоряющие слова растворились в возобновившейся тишине. Но Мурад был чересчур занят своими гнетущими мыслями, чтобы заметить её молчание. И то, как она смотрит на него. Не узнавая, при этом угадывая собственное дитя в разозлённом на неё падишахе. Отмечала с сожалением: на чертах его так мало осталось следов того доблестного мальчика, самоотверженно защишавшего родных братьев и сестёр своим деревянным мечом. В какой из месяцев, дней, минут Кёсем Султан упустила его из виду? Неужели под её надзором сострадание покинуло душу сына?       — Ты же не видишь, какие последствия влекут твои решения, сынок, — стоило ей подать столь опечаленный голос, падишах против воли не сводил с неё удивлённых глаз. — Как они чернят не только всеобщую любовь, но и всю династию. Какой непоправимый вред наносят нашей семье, истребляя её шаг за шагом. Скоро никого и ничего не останется, что можно было бы беречь. Это не пугает тебя, Мурад?       Пусть он и слеп, но она была незрячей долгие годы, раз того не заметила. Подобные мысли двигают женщиной в том направлении, с которого теперь он пытается стащить её. Гибельные, неотвратимые, они толкают на роковой шаг.       Даже если вина его огромна, нестерпимо ей осознание собственного греха. Могут ли быть повинны дети в слепоте родителей?       Но Мурад не позволяет ей уйти. Не понимает, что они оба ломают всё вокруг, не осознавая причинённой боли.       Что без неё будет лучше. Возможно, вместе с ней уйдёт и его непрекращающийся гнев, вызванный извечным материнским бунтом. Им не ужиться, пока власть рвётся кусками в руках обоих. Это путь разрушения — не будущего.       Однако он не считает себя виноватым более других. И не станет. Нет под этим куполом невинных, нет и кругом виноватых. Дворец никого не щадит с малых лет: ему известно не понаслышке. Выжившим должно оплакивать умерших кровавыми слезами; принято терзаться мучающею их совестью за бездействие и возможные промахи. Такова людская доля. Такова судьба падишаха Османских земель, не всегда ему подвластная. И порой заставляющая мириться с происходящей действительностью даже его.       — Вы… в праве винить меня в смерти Гевхерхан, Валиде… Я сам не смогу простить. Не в этой жизни.       Но нельзя привыкнуть к очередной ране. Новая потеря проникает в жизнь новым шрамом. Не проходящая, давящая в самый центр разламывающейся груди. Не заливающаяся вином, не лечащаяся мазями. Мучения того невозможно коснуться кончиками пальцев, не выйдет сжать в кулаке или разбить тяжелейшей султанской булавой. Избавить от неё полностью может лишь смерть.       Облегчить муки способна только Кёсем Султан: ведь у неё в сердце целительная сила, в её любви упокоенное забытье. С раннего детства его могла успокоить лишь она. Осторожными, мудрыми речами убаюкивала едва не детскую бурю; смиряла тихими объяснениями, вокруг которых веяла невыразимая на тот момент нежность касаний и взглядов. Прикоснись она тёплой ладонью к щеке Мурада, ведя тихонько пальцами по коже к выскачившему в недавней истерике кудрявому вихру, чуть убирая его… Внушала малым так много. Малозначительными ласками касалась самого его сердца. Добиралась изящными руками под оболочку его, и, казалось, гладила всего изнутри, утешая мягкостью слов и жестов. Никому, кроме неё, более не удавалось вшиться по самую душу, оставаясь там неизменно. С годами ничего не поменялось.       Разве только одно: теперь она жаждет подарить всё это сырой земле.        — Однако ваш поступок это не оправдывает. Не умаляет все ваши обещания, Валиде, — внеочередной укол, вынуждающий в страдании опустить бледные жасминовые глаза. Вновь и вновь матушка прячет от него кое-то важное. Под веками сокрыла ещё одну тайну, которую повелителю и в жизнь не разгадать. Секреты те хранятся в существе её из снежных цветов, непокорных чужих ветров, вечного одиночества в пучине рдяной битвы.       Кёсем Султан столько лет привыкла бороться с врагами её семьи, вдруг решив, что сама является одним из них. Решив притвориться им, надеясь сбежать от вечного материнского ранения. Иначе зачем ей покидать собственных детей? Она всё всегда делала им во благо.       Что же тянет госпожу вниз: выдуманный ей же долг, или вскрывшееся многочисленными потерями бессилие? В существование его почти невозможно поверить.       — Обещания, данные нам всем в часы скорби и страха, дабы не пасть духом. Не даться злопыхателям в их руки, сулящие гибель. Одарить нас верой в лучшие дни на фоне сгорающего мира. Никогда не бросать нас, — процедил, вперив в неё глаза и силясь вызвать хоть какой-нибудь отклик. Однако лишь сам больше ожесточался, не находя его. — Ты забыла о тех клятвах, Кёсем Султан? Или же это всё тоже было твоим очередным враньём? Искусной уловкой?       Искушающей надеждой.       Мурад вдруг поймал себя на мысли, что попытайся она искусить его каким-либо образом, он бы поддался. Знал, но поддался всему, что шло бы от этой благодатной женщины.       Ведь сокровенные мечты его всегда были только о ней.       Когда она уделяла внимание ещё одному родившемуся шехзаде, на время позабыв о почитающем её сыне. Когда запирали Мурада с братьями во время переворотов султаната. Когда отсылали Валиде в Старый дворец подальше от её детей, не позволяя даже услышать материнского голоса, нынешний правитель грезил о ней.       Не успев обрадоваться трону и значительно вытянувшемуся росту в глазах матушки, снова обстоятельства разделили их. Давно запутался, кто или что послужило тому виной в самом начале. Но тоска по ней была постоянна, неизменна, однако ранящая с той же силой даже спустя многие годы.       Испытывала ли она нечто похожее?       Скучала так лишь по нему?       Говорила, что не выделяет своих детей. Но тогда почему Мурад на протяжении всей жизни тоскует по мягкости её кожи, ласковым объятьям, дарующим покой?       Видит ли она то? Замечает?       — Что ты такое говоришь, Мурад?..- оскорблённо встрепенулась, неверяще глядя на него. — Как смеешь ты ставить под сомнение то, ради чего я сражалась всё это время?! Что за неуважение к своей Валиде? Откуда эта дерз…       — Тогда как вы смеете покушаться на свою жизнь, Валиде?! Отбирать самое ценное для любого человека — жизнь его матери. Лишать нас всех надежды на те солнечные дни, в которых вы должны быть рядом…       — Мурад…       — …Вы слишком часто твердите о милосердии, в то время как обрекаете на сиротство собственных детей! На существование без материнской поддержки, — заметив, что сникшая мать снова начала отворачиваться в ту, подозрительно и невыносимо знакомую, сторону, султан не выдержал.       В который раз она пренебрегает его словами. Безостановочно, по-прежнему болезненно. Совершенно недопустимо.       Приблизился. Зло сжал запястье, до этого мирно лежащее на одеяле, привлекая столь недосягаемое внимание матушки. Наклонился ближе к лицу женщины, что успела вновь занервничать, увидев опять неуместное остервенение. Каким бы ни было хрупким сейчас её состояние, выдержка Мурада трескается в разы быстрее.       — Что действительно меня пугает, матушка, так это ваше безразличие. Абсолютное равнодушие к судьбе каждого из нас! Страшит, что вы сами хотите дать начало концу всей династии Османов. Потому как без вас нет жизни в дальнейшем. Никакой нет.       — Ты даже не представляешь, как ошибаешься, сынок, — султанша почувствовала, как разбередил он острыми речами её шрамы, проникая ядом внутрь. Голос вины из уст сына отравляет ярче, чем любое снадобье.       Ибо голоса детей Кёсем часто служили ей верными судьями. Даже если их она предпочитала не слышать.       — Лишь ради вас я похоронила безвозвратно всё, что могло навредить вашему будущему. И продолжу это делать до самого моего последнего часа. Любой ценой…       Ведает ли, что говорит? Мурад не знал. Только ощущал, как клокочет в нём ярость, прорываясь наружу. Бескрайнее непримирение с её состоянием жжёт внутренности. Заставляет гореть. Подначивает на немыслимые решения, в коих совсем нет блага.       Неужели не видит, как мучительно сказывается на нём поведение матери? Или ей всё равно? И говори падишах сколь угодно о других детях султанши, не верил в их участие. Потому как здесь никого нет. Где же они теперь? Просиди с ней хотя бы Атике, госпожа б была под должным присмотром. Хотя бы так. Вот только её нет, как и братьев Мурада. Навестили. Порадовались. Позабыли. Он готов поклясться, что Ибрагим сидел бы с ней круглыми сутками, если б не остальные: они ему не дозволяют. Боятся за здоровье слабого младшего шехзаде. А до родной матушки никому нет дела, окромя него.       Как и всегда.       Порываясь остановить поток неутихающего раздражения, султан не замечал, что сжимает пальцы всё крепче и крепче. Тем самым причиняя весомую боль сжатой в них руке женщины, пытающейся освободиться. Но безрезультатно.       — Мурад! Мне больно.       Повелитель лишь скорбно усмехнулся. Мыслями был далеко, однако причина их постоянно перед глазами.       Но она не видит его.       Ни сколько не задумывалась о том, как больно может быть ему, погрязшему в тине её лжи и бесконечного предательства. Кажется, оттуда нет выхода. И никогда не было.       — Может, хотя бы так вы ощутите ничтожную долю того, что сами наносите беспрерывно… — Мурад в задумчивости вёл глазами по лицу, помня с детства каждую его деталь. Оно практически не изменилось, до сих пор заставляя многих в смущении и стыде опускать взоры. Сколько же девушек Османского гарема сравнятся с величественно-нежной красотой Валиде Султан? Он знает: ни сколько. Возможно ли такое? Ему это известно, как никому иному.       Потому как только Мурад наблюдал за ней внимательнее прочих, понимая, что следит за неувядающим цветком. Тот намного красивее жасминов, ароматнее роз в султанском саду, нежнее летнего ветра. Неугамоннее самого мятежного из её сыновей. Упрямее падишаха.       Ослабил хватку. В конце концов, у него нет той жестокости, что сподвигла бы его вредить своей матери. Точно не намеренно.       Однако в глазах её та же опаска, смешанная с мольбой.       — Отпусти меня, сынок.       Хмуро посмотрел на неё, недоумевая. Он ведь уже…       Непонимание Мурада длилось пару мгновений. Осознал он прежде, чем смог окончательно убедиться в её безумстве. Ошарашенно, зло, отчаянно смотрел в материнские глаза, не веря. Не желая поверить. Валиде по-прежнему глуха к сыновьему зову. Ей всё также нет дела, совершенно никакого дела!..       Разочарованно отвернулся, зажмуриваясь. Спустя небольшой промежуток времени, он всё же нехотя открыл глаза. Бездумно, с долей лихорадочного волнения бродил ими по мрачным покоям, словно ища что-то в закоулках стен. Неприветливые, не так давно ставшие таковыми, очертания комнаты лишь сгущали мрак в разуме падишаха. Не давали обнадёживающих ответов, не подсказывали решений.       Хотя одно ему известно…       И совсем некстати, всегда некстати, взор Мурада попал на злочастное полотно. Сколько ж ненависти вылил он мысленно на ни в чём не повинный холст ранее, однако сейчас пришло на ум другое.       Интересно, как бы выглядел их с Валиде совместный портрет?       Знает лишь, что не позволил бы матушке стоять позади него, нет: она будет рядом с ним. Желал бы запечатлеть навечно то мгновение, в котором они расположены бок о бок. Вместе.       Потому что так и должно быть.       Воображал материнскую руку на его плече. И не сидел бы подобно Султану Ахмеду, не обращающему внимание на незримое, прекрасное создание в обличии главной хасеки. В их картине изящная женская ладонь окутана лаской его, столь же твёрдой и более жёсткой, рукой. В один этот жест вложена неподдельная любовь истинного правителя, готового на всё ради своей величественной госпожи.       Или, возможно, Кёсем Султан сидела бы с ним на троне. Вблизи него сверкала б очами цвета пасмурной зелени, заслоняя неуклюжую попытку камней на её шее светить ярче солнца. Разве такое под силу? Блистательнее глаз и улыбки матери только то чувство, рождающееся при виде сего великолепного зрелища. При ощущении касаний её на колене, на пальцах султана. Что бы не решил художник, Мурад заставил бы того сохранить на полотне их счастье, видевшееся во взаимном радостном взгляде. Во взоре её хранится долгожданная материнская гордость за своего падишаха; ладонь, убаюкиваемая его сильной рукой, знаком довольства покоится на другой руке сына, ободряя и поддерживая. Принимая. Этот портрет увековечил бы только их нерушимую связь. О большем он бы живописца не пытал.       Разве что…       Нет, такое, будучи и в ужасе смерти, ни один художник не изобразит.       Никто из них не в силах написать его переполненное любовью сердце.       Отголоски того видятся в картине, где женщина не рядом со своим повелителем. Здесь она возвышается благородным изваянием, обдавая ароматом небесных цветов его всего. Ослепляя забытым светом.       Вынуждая забыться.       Крепкая ладонь его обвивает материнский стан, боком прислонённый к груди, к плечу Османского султана. Валиде всё также улыбается, грациозно опоясывая ему шею рукой. И даже от неё веет жасминами, душа сознание и воздух султанских покоев. Да только в духоте этой и есть его жизнь. И тяжесть на колене Мурада не является ею: ведь слишком приятно лицезреть несчитанные складки платья, бурным голубым водопадом льющиеся прямо на ковры мимо их ног. Разглядывать перед собой женское лицо, в кое несчастный сын-повелитель влюблён с малолетства. Чересчур, немыслимо блаженно осязать матушкино тепло так близко. Так тесно.       Лишь навещающие его в пьяном бреду сны могут в полной мере живописать то сумасшествие.       И существовать такая картина сможет только у него в голове, выжигая изнутри веки измучившими душу образами.       Храня почти раскрывшуюся тайну.       Почти ли?..       Окончательно утомившись, Кёсем Султан уже успела закрыть глаза, почти провалившись в долгожданные грёзы. Но ей и этого не дали. Вдруг ощутив чьё-то неровное дыхание на шее, голову на плече да щекотку от вьющихся локонов, сон стремился отступить. Видимо, даже так ей не суждено заснуть.       За неимением сил не отодвинулась, хотя желала покоя. Только б немного. На миг покинуть действительность, позабыв, зачем. Начиная вновь опускать веки, тихо связала:       — Я очень хочу спать, лев мой. Ты утомил меня пуще всяких лекарств…       Слушая мерные выдохи, он пытался успокоиться сам. Да только подвластно ли то ему? Кажется, они никогда не знали покоя. Не был покой их сутью с рождения, чтобы, найдя его, смогли они утихомириться. Лишь в хаосе способны существовать без ненужных сомнений. И потому свыклись с вечной сумятицей, каких бы масштабов она не достигала. И как бы больно не ранила.       Так Мурад думал раньше.       Сейчас же, наблюдая разбитую нерушимость своей Валиде, он был близок к разлому. Ибо что кроется за ним?       Как давно перешло к нему материнское безразличие? Наверно, впитал с её молоком. Её кровью. Её безоговорочной нежностью и пропитывающей его годами пусть и редкой, но ощутимой любовью.       И если того не станет — он также пропадёт.       — Я не могу позволить вашего ухода, матушка. Как бы не хотели вы оставить нас ради канувшего в вечность прежнего султана, я не допущу этого, — слышит ли она его хотя бы сейчас? Падишах не знал. Скорее всего, госпожа была на грани яви и сна, из-за чего не могла отвечать. Не могла, в излюбленной манере своей, порывисто возражать своему «неопытному» сыну-повелителю.       Коснулся осторожно ключиц, неспешно ведя вдоль кости. Силясь запомнить ощущение её кожи под пальцами. И этот невозможный между ними покой. Как знать, сколько продлится это дозволение мира. Куда заведёт его путь, который он так трепетно прокладывает кончиками пальцев всё ниже и ниже.       Приближаясь ими прямо к вздымающейся материнской груди, видневшейся из-под лазурного выреза ночного одеяния. Жалеет: не сможет осмелиться на большее. Лучше бы оттолкнуть госпоже сейчас неразумного сына, пока жадность его не возросла до немыслимого предела. Если таковой вообще есть. Однако не сможет потом выносить её неприятие. Обещает, покуда Валиде дозволяет быть подле — не обеспокоит непрошенной горячностью.       Насколько хватит его мнимого холода.       Совсем близко, чуть касаясь носом ушной раковины её, Мурад проговорил тише, будто вкрадчивый, беспокойный шёпот его способен хоть как-то больше повлиять на своевольную женщину:       — Если ты и вправду решишь покинуть нас, моя Валиде, тебе придётся забрать меня с собой, — неспеша впечатывал пальцы в женские ключицы, стремясь оставить под кожей, на самих костях её след. След его грехопадения. — Поскольку я всё равно за тобой последую. Не сомневайся в этом.       Сквозь морок смешения яви и грёз, всё это казалось ей бредом. Открыть бы глаза, отыскать ими сына и убедиться, что всё услышанное, прочувствованное — только выдуманная подсознанием фантазия. Ужасная, неприятная, скребящая нутрь её материнской души. Ни один из оставшихся её детей не должен говорить подобное. Не должен страдать из-за её отсутствия столь надрывно.        Отрекаться от собственной жизни по вине её.       Так отчаянно желать того, на что она обрекла себя преждевременно.       У Кёсем Султан нет более жизненных сил переживать, или допускать хотя бы мысль об уходе ещё одной крови своей.       Раскалывающегося сердца её становится всё меньше.       Жажда разделить с ней свою жизнь, свою гибель, неминуемо восставала в нём.       — Забери меня с собой, мама, — туда, где есть лишь они. Где свет не гаснет при виде снеговых туч; где лёд не рассекает плоть морозным холодом сердца и не давит своей отчуждённостью. Там вовек не остынет пламя гордости за чадо, не утихнет невинное влечение к собственному началу, сдавшись замёрзшему хрусталю. Общая кровь не расплавится, подобно ему самому, от недопонимания. Стынуть будет только его боль, не веря счастью забрать родную мать себе полностью. Себе одному.       Отныне Мурад не допустит их разъеденения.       Видя, что она лишь слабо жмурится на его слова, храня сонное молчание, султан тешился присутствием матери. Даже наверняка испугавшие Валиде речи не в состоянии разбудить её. Образумить.       Рука его обвила женские рёбра, прижимая к себе крепче. Вновь уложил голову ей на плечо, с силой вдыхал аромат матери, носом проходясь по изгибам шеи. Если б мог Мурад принять смерть из запаха её, он бы ни о чём не жалел. Проваливаться в вечность под тихое дыхание, тепло матушкиного тела и мягкость волос — так испил бы миг блаженства перед адовым огнём. Как же хотел, чтобы неведомая сила забрала его в то место, где будут лишь они. Были бы это сады Эдема, пекло горящего ада, Османский правитель желал быть там с ней одной.       Возможно, ему удастся это, когда они оба смогут проснуться.       Сейчас они могут лишь заснуть, пропуская мимо себя рассветы и мрачные углы их воспалённых горестями умов.       Вдвоём.