Снова мерзнет страх

— Ну и залупа, — обреченно выдохнула Юля, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через грязные окна междугороднего автобуса. Стекло местами запотело, а местами покрылось морозными узорами. Температура на улице опустилась до минут девятнадцати, а в автобусе, кажется, даже печка сбоила. — Я уже все себе отсидела, — подхватила недовольство Наташа, ерзая на продавленном кожаном сидении так, чтобы удобнее прижаться к боку Сережи. Больше шести часов на пути из Сыктывкара в Троицко-Печорск не прошло бесследно ни для кого. В древнем автобусе шумел мотор, пахло бензином и укачивало. Марина совсем распласталась у Вани в руках, едва не укладываясь головой ему на колени, и вдруг страдальчески изрекла: — Давайте мыслить позитивно. Дорога редко бывает приятным явлением, зато в коттедже потом оторвемся… И будто в подтверждение ее словам целая сумка, выделенная под закупленный в Сыктывкаре алкоголь, двусмысленно звякнула под сидениями, стоило автобусу качнуться на неровной, обледенелой дороге. — А ещё мы можем сгонять к этим прикольным штукенциям… Маньпупунер или как там, — продолжала подбадривать Марина. — Пупу-чего? — скривилась Юля. — Маньпупунер, — вдруг подала голос Варя, сидевшая отдельно от компании бывших одногруппников. — Столбы выветривания хребта так называются. С языка народа манси переводится как «малая гора идолов». Геологический памятник, между прочим. Варя — младшая из сестер Дементьевых, разительно отличающаяся от старшей Марины. Ей Юля и Наташа никогда не нравились, и Варя этого и не скрывала. Может, она, конечно, задирающий нос сноб, но… У нее хотя бы есть умение мыслить и запоминать. Друзья ее сестры — выпустившиеся несколько лет назад маркетологи, из которых по профессии не работал буквально никто. А Варя, как студентка-археолог из РГГУ, относилась к знаниям вполне серьезно. Поехала даже с ними в эту сомнительную поездку. И не ради бессмысленного и беспощадного бухича, а ради самой истории проклятой Горы Мертвецов и погибших туристов. — Зануда, — фыркнула Наташа. — А я горжусь тем, что у меня такая умная сестра, — разулыбалась Марина, как и всегда, сияя, несмотря на обстоятельства. — Маньпупунер? — внезапно засмеялся Сережа. — Боже, да кому вообще… Он хотел сказать: «Кому вообще интересна такая херня?», но осекся, потому что на него этим своим страшным взглядом посмотрел Ваня. Бесконечно влюбленный в Маринку, он, этакий благородный рыцарь без страха и упрека, и за сестру ее грызся всегда, как за свою собственную. Бесит. Сережа бы обязательно огрызнулся сейчас, потому что молчать никогда не умел, но прижавшаяся к нему ближе Наташа немного сбила воинственный настрой. Поэтому Перевалов закончил даже почти мирно: — Душнилы. В ответ ему раздалось только многозначительное цоканье и зеркальное закатывание глаз. Благородный рыцарь без страха и упрека тут же целует в макушку свою прекрасную даму и на мгновение оборачивается, чтобы послать ободряющую улыбку ее сестре. — Сгоняем, обязательно, — обещает Ваня. Романтик по своей натуре, глубоко привязанный к Марине, он автоматически интересовался всем, что было интересно ей. — Тем более, просто выпить мы могли и дома. Надо еще хоть… достопримечательности обойти. — Это — не просто выпить! — вскидывается на него Сережа ревностно. -Не просто! Ведь именно в феврале, как будто бы целую вечность назад, кучка трясущихся первокурсников впервые начала общаться после страшного зачета по теории менеджмента. Получилось как-то само собой — Ваня истерил, обнимая Маринку, Сережа предложил им ответы на билеты, которые ему, ужасно общительному, слили старшекурсники, Юлька и Наташка, изначально не собиравшиеся ничего сдавать, а надеющиеся найти обходные пути, приклеились к ним… — Чтоб я еще раз согласился на ваши конченные идеи! А, был еще один душнила, который просто обосрал их за списывание и чуть не слил преподше. И это, собственно, Матвей. Единственный из всех выбившийся в люди, важный павлин-бизнесмен, он больше всех разорялся на тему поездки. — И все-таки, ты здесь, — хмыкает Сережа. — Окстись. Идейным вдохновителем праздновать годовщину знакомства был, опять же, он. Но просто тихо-мирно посидеть в баре Сережа не мог. Чем рискованнее, тем прикольнее. Сейчас вот, например, вытащил всех в увлекательный трип в горы. Возможность потусить в горах, в легендарном месте, где сколько-то там лет назад при загадочных обстоятельствах погибла группа туристов… Ну атмосферненько же, а? Вот и Сережа так решил. Нашел какого-то дядьку, который отстроил на легендарной горе целый коттеджик, красочно расписал всем, какие мистические байки он травил… И вот, они здесь. Если этот трип окажется и в половину не таким увлекательным, как они расписали на сайте, Сережа самолично на этих Маньпупунерах и удавится. — Справедливости ради, если среди нас есть ссыкуны, еще можно слиться, — больно многозначительно продолжает он. — Читали, да, что дятловцев могло быть десять, но один в последний момент слился? А я читал. Так что если кто хочет ливать смотреть Пупунеры, последний шанс… — О боже, — заговорщическим шепотом протягивает Ваня, наклонившись ближе к Марине, а заодно и обнимая ее крепче, — он научился читать? — Шок-контент, — в том ему соглашается старшая Дементьева, тихо хихикая. И как раз в этот момент автобус достигает конечной точки маршрута — Троицко-Печорск. Ребята нехотя вываливаются на мороз, Катя за собой чемоданы, колесики которых то и дело цеплялись за комья снега, налипшего на дорожные выбоины. Атмосфера вокруг — та самая безысходность с мемов. Гостиница «Печора» встречает их провинциальной депрессией, заставляя Юлю и Наташу скривиться, а заметившую эту синхронизацию Варю закатить глаза. Сами-то ценительницы утонченной архитектуры и в Москве в хрущевках живут. Тем не менее, внутри оказывается лучше, чем снаружи — здесь компании предстояло провести ночь, прежде чем с утра их заберет некий Черанев, чтобы отвезти к легендарной горе Холатчахль. Марина смутно представляла, как они будут добираться, и сколько придется пройти пешком, поэтому решила радоваться моменту. А именно — прижаться ночью поближе к Ване на вполне даже приличной кровати. А вот остальное — это уже проблемы завтрашней Марины. И настигают они с самого утра в виде Вари, которая, казалось, даже в дверь стучалась с некой строгостью. — Вы там встали? — глухо звучит ее голос из-за двери. — Черанев Сереже звонил, скоро будет. Вань, Марин? А Марина только своему парню в шею мычит. Светлые волосы разметались по подушке, а конечности холодели — несмотря на гостиничное отопление, ночные завывания северных ветров свободно проникали сквозь оконную раму. Додумались ещё, блин, в душ перед сном сходить и всю ночь мерзнуть. — Если этот коттедж не окажется пределом моих зимне-уютных мечтаний, я буду плакать, — канючит Марина куда-то в Ваню. — Если он не будет идеальным, я тебя украду в настоящую зимнюю сказку, — полусонно отзывается он, куда-то не глядя целуя. На самом деле, и неважно было, куда — сама возможность прикасаться к ее нежной коже ощущалась каким-то небесным благословением, хотя именно в Бога Ваня так и не поверил. В существовании какой-то абстрактной высшей силы, которая вершит людские судьбы, был уверен, а вот в то, что у этого есть какая-то форма — нет. — Любая точка мира. Куда пожелаешь. Помнишь? Кстати, о высших силах. Что-то же ведь в свое время привело их в один универ, на одну специальность, распределило в одну группу. Что-то же заставило первого сентября его, совершенно потерянного богатого мальчика, впервые выброшенного в миробычныхлюдей, столкнуться с ней на полном ходу в коридоре. От неожиданности Марина выронила телефон, и экран разбился, а он, как преданный щеночек, носился за ней по пятам, пытаясь уличить момент, чтобы подбросить новый. Естественно, Марина, как самая умная на свете, быстро поняла, откуда растут ноги… А Ваня ее просто тогда на свидание позвал. И она согласилась, так мило краснея. И теперь она лежит рядом, в его объятиях — сам промерз до мозгов, но все ее пытался согреть. И теперь Марину можно обнимать, целовать, трогать… просто любить. Ине простолюбить. Вот сейчас Ваня мажет губами по ее шее вполне осознанно. И тут же поднимается, как ни в чем не бывало, сладко потягивается и косится самым лукавым взглядом через плечо. Дразнить нравилось. А еще… Просто интересно. Как бы она на него сейчас смотрела, если бы он… предложение ей сделал? Ну,то самое предложение? От которого, как говорит папа, невозможно отказаться. О, папа. Надо будет позвонить, пока связь еще есть. Но сначала — Маринка. А Варька, вредная воспитательница, даже дождалась, когда они ей дверь откроют. Одетые, да — Ваня смотрелся воистину богоподобно в пафосной леопардовой шубе. А то, что губы чуть припухшие от поцелуев и вид у обоих сильно довольный… — Не смотри-и-и так, Варь, — протягивает Ваня почти обреченно, одной рукой переплетая пальцы с Мариной, а второй — поднимая их вещи. — Твоя сестра ужасно замерзла. Первое правило гор — не оставляй товарища в беде, разве нет? — Мы от гор ещё далековато, — хмыкает Варя. — И можем вообще в них не попасть, если вы будете греться где ни попадя. И просто разворачивается в другую сторону, всем видом демонстрируя, что ждала их тут одна. Остальные грелись в холле, не решаясь выйти на улицу, где сама стихия завывала, заставляя дребезжать железные трубы. Наташа едва не залезла Сереже на голову, Юля придирчиво разглядывала свой маникюр, опираясь на Матвея, когда сестры Дементьевы в сопровождении Вани, наконец, спустились. И тогда же за ними явились хозяева коттеджа. Варя, признаться, ждала кого-то постарше, а не парня и девушку, которым явно не было и тридцати. Девушке — и двадцати пяти, наверное. — А вот и новое поколение дятловцев, да? — тут же усмехнулась брюнетка, в которой легко угадывалась уроженка Коми. — Я Регина. А это мой брат, Максим. Конечно, такую здоровую компанию было на одной машине довезти невозможно чисто физически, поэтому Регина вызвалась помочь брату, подменявшему в этом турне их отца. У Макса был внедорожник, а у Регины простая легковушка, но это уже лучше, чем ничего. — Не каркай, — только и качает головой Макс. Мрачный, как будто бы отстраненный, он, не скрывая скептицизма, смерил всю компанию взглядом, сходу отмечая — если случится что-то из ряда вон выходящее, их шансы на выживание не то что стремятся к нулю, а просто уходят в минус. А еще и увязавшаяся за ним сестра. Не хотел ведь, чтобы мелкая в это лезла. Просто… Если считать его и Регину, то их тут девять. Действительно, как и в ставшем легендарном тысяча девятьсот пятьдесят восьмом. И как задолго до этого, когда на склоне горы сгинули десять представителей народа манси. Девять — вообще сакральное число. По одному из вариантов, символ постоянства и цикличности. И иногда Макс действительно жалел, что знает…слишком много. — Еще один душнила, — заговорщическим шепотом бросает Сережа Наташе, растирая ее плечи. Ледянющие голубые глаза немедленно перемещаются к нему, но Перевалов взгляд выдерживает стоически. Макс головой качает только. Скрещивает руки на груди и бросает: — Ко мне четверо. Оставшиеся трое к ней. Доезжаем до точки, а потом идем пешком. Ваня немедленно вцепляется в Марину и Варю сразу. Максу, в сущности-то, без разницы, так что он только неопределенно махает рукой. Но в моменте он замечает, как один из приезжих, вот тот самый, с длинным языком, слишком пристально смотрит на его сестру, и с губ как-то невольно срывается: — Нет. Ты четвертый. Потому что, хоть и третий из парней цокал языком и закатывал глаза, явно раздраженный всем происходящим, с ним Макс оставил бы Регину с каким-то большим доверием, чем… с этим. — Я без своей девушки никуда не поеду, — фыркает Сережа, как будто бы и не пялился на местную девчонку сейчас, как на диковинку какую, не отпуская Наташу из своих объятий. — Тогда никто никуда не едет, — убийственно ледяным тоном бросает Макс. Сережа едва не огнем пышет, поворачиваясь к Матвею, но тот только руки поднимает, выпаливая: — Я с криповым челом не поеду. Не уговаривай. Регина только смешливо фыркает, закатывая глаза: — Значит, вы трое — ко мне. И даже не дожидается, пока Матвей, Юля и Наташа ответят, просто выходит из гостиницы. Варя тоже отделяется от сестры и Вани, следуя за Максом к внедорожнику и тут же забираясь на переднее пассажирское сидение. Изо рта идет пар даже в салоне, и Дементьева-младшая трет ладони, пытается согреть дыханием озябшие пальцы. — Так у вас типа семейный бизнес? — как всегда позитивно интересуется Марина, оказавшаяся зажатой между Ваней и недовольным Сережей сзади. — Я так поняла, Серый с вашим отцом обо всем договаривался, да? — Почему перевал Дятлова? — невпопад поворачивает голову к Максу и Варя. — Не с ним точно, — традиционно вклинивается Сережа, физически не способный молчать, когда его что-то раздражает. Местный абориген пока список возглавлял. Но в этот раз он на очевидную провокацию даже не ведется, и, на самом деле, это выводило из себя даже сильнее, чем непробиваемо заумные ответы. А сестра у него, между прочим, красивая. И вроде поадекватнее некоторых будет. И Сережа ничего двусмысленного не имел в виду. Просто… что он, не может, как мужчина, засмотреться на красивую девушку без какого-нибудь подтекста? Он таких не видел же еще. Что, противозаконное что-то что ли? Тем не менее, отвечает на заданные вопросы Макс не сразу. Вместо этого сначала выкручивает печку на максимум, не в силах не позволить себе саркастичную усмешку. Заявились тут. А ведь еще не мороз даже — градусов двадцать максимум. Но смотрит на эти очевидно замерзшие ладошки, и… Достает из куртки собственные перчатки, отдавая ей. Максу-то не холодно. Привык уже. А девчонка… — Это семейный бизнес, да, — наконец подтверждает Макс, заводя машину. — Он принадлежит нашему отцу. Договаривались вы с ним, но сейчас он заболел, поэтому я его заменяю. Регина вызвалась помочь. Наша семья всегда была связана с перевалом, поэтому отец принял решение заниматься… таким бизнесом. Ване вот всегда казалось, что человеческие души он читает неплохо. Может, потому, что и сам был очень эмоциональным, поэтому к чужим чувствам глух не был. И сейчас он, косясь на водителя через зеркало, готов был поклясться, что Максим не в восторге от всего происходящего. Подтвердилось это тогда, когда они слишком резко тронулись. — В плане? — аккуратно интересуется Ваня. — Наш прадед должен был идти с ними, — криво усмехается Макс. — В группе изначально должно было быть больше людей. Некоторые отказались, среди них — наш прадед. Он до последнего говорил, что чувствует смерть здесь. Предчувствие не обмануло. — Это как тот парень… Десятый, который уже поехал, но у него нога заболела… — медленно протягивает Ваня. И… почему сейчас такой нехороший холодок по спине пробежал? — На горе все чувствуют что-то нехорошее. Как будто за тобой постоянно кто-то наблюдает. Может, это что-то и предостерегло тех, кто отказался. А девять человек его услышать не смогли, — пожимает плечами Макс, все еще оставаясь пугающе равнодушным. Разве что Варе бросает: — Перчатки надень. Руки отморозишь. Дальше холоднее. Варя же ослушаться и не думает — и пусть его перчатки ей явно велики, свои она потеряла ещё в самолете до Сыктывкара. — Спасибо, — кивает она, плотнее кутаясь в дубленку. — Я верно понимаю, что сейчас мы едем до Якши? Потому что дотошной Варе, кажется, единственной было не плевать на построение маршрута. Остальные девочки согласились настолько легко, что, видимо, не имели ни малейшего представления о том, как долго понадобится продвигаться пешком, пока они не достигнут… — Ваша семья отстроила фуникулер, верно? — уточняет младшая Дементьева. — Это, должно быть, куча денег… О мистической части, рассказанной Максимом ранее, она старалась как-то и не думать. А вот во взгляде Макса, впервые за последнее время, вдруг промелькнула заинтересованность. Просто… оназаинтересоваласьсама. Это был первый раз, когда он вез туристов один, но до этого часто сопровождал отца, и все они были схожи в одном — в наплевательском отношении. Иногда создавалось ощущение, что забрось их на любую другую гору, они даже не заподозрят, что оказались не там. А сейчас… — До Якши, да, — подтверждает Черанев, и, кажется, даже отвечает как-то охотнее. — Потом по воде. И потом уже фуникулер. Ваня невольно ежится, крепче обнимая Марину. Мда. По воде в такую погодку будет весьма… увлекательно, наверное. И точно очень не жарко. — А фуникулер был необходимостью. Иначе коттедж не окупился бы, — продолжает Макс. — Были, конечно, энтузиасты, но большинство не хочет идти наверх… километров сорок, насколько я помню. И не все успевают пройти это расстояние за световой день, а ночью опасаются Яг-Морта. — Кого-кого? — тут же встревает Сережа. — Волан-де-Морта? — Либо йети, — заявляет Макс с теперь уже привычным холодом. — Кстати, Стоянка Йети — это название одной из точек на пути. Потом покажу. Он даже не знал, что состояние его семьи действительно стало бурной темой для обсуждений. Матвей ведь, на правах самого погруженного в эту тему человека, сразу заявил, что купить участок в таком скандально известном месте, отстроить там коттедж с соответствующими условиями, да еще и при условии того, что это горы — это нереально дорого. Подъемник же точно стоил целое состояние, из чего Аверин и сделал вывод, что Черанев должен быть как минимум местным мафиози, который точно промышляет чем-то незаконным — иначе столько денег объяснить было трудно. И сомнительно шутканул, что кто знает, может, они сейчас приедут, а их аккуратненько грохнут, чтобы потом распродать на черном рынке и как-нибудь усовершенствовать бизнес. Ваня его чуть не ударил, запретив даже думать об этом в присутствии девочек. Но сейчас и правда стало как-то… неуютно. Несмотря ни на что, дорога прошла быстро. Макс оказался неплохим экскурсоводом — хотя Ваню все еще не покидало ощущение, что он не в восторге от этого бизнеса, он знал много историй о местных достопримечательностях и разные легенды, что помогло скрасить время. Да и даже долгий путь по воде ощутился вполне неплохо. Уже было красиво очень, о чем все тот же Ваня на правах без пяти минут поэта щебетал всю дорогу. Сережа грозился выкинуть его за борт. Матвей почти поддержал. И вскоре они уже прибывают к тому самому подъемнику, размах которого действительно поражал. И особенно вредный сегодня Сережа не мог не ляпнуть демонстративно: — Мда. Вы точно кого-нибудь грохнули, чтобы это отстроить. — Нет тела — нет дела, — усмехается Регина, пихая его плечо своим. Лишь теперь Варя разглядела ее ближе — практически на голову ниже брата и чуть смуглее, Регина совсем не казалась местной по своему стилю. Проколотый дважды нос, септум и крыло, на тыльных сторонах ладоней виднелись тату с орнаментом, когда она снимала перчатки. А главное — в ее темных, отличных от синих морозных глаз брата, глазах словно плясали бесенята. Наташа, словно почувствовав интерес Сережи к Чераневой, фыркнула и намертво вцепилась в его руку. Фуникулер натужно скрипел, когда собравшиеся забрались внутрь и, собрав чемоданы кучей в центре, расселись по жестким железным лавкам. Марина, задумчиво повернувшись к окну, ковыряла розовой варежкой изморозь на стекле. — Так ветер воет, — протянула она. — Шувгей, — вновь подала голос Регина, расслабленно уместившая голову на плече у Макса. — Какой-какой гей? — а Юле со всем ее скептицизмом казалось, что она фонтанирует юмором. — Вот тебя первую и заберет, — рассмеялась Черанева. — Шувгей — дух-ветер, забирающий людей. Выжившие обычно потом страдают эпилепсией, теряют разум или, в лучшем случае, остаются заиками. — Это… — Марина хотела сказать «страшно», но вместо нее закончила Варя: — Интересно. — Интересно? — Регина аж выпрямилась с самым озорным видом. — Я археолог, — пожимает плечами младшая Дементьева, пока бездумно рассматривает выданные ей Максом перчатки. — Полевой работой не занималась, учусь ещё, но всегда была интересна фольклорно-историческая часть. — Она умная, — сияет Марина, поежившись в руках Вани от очередного порыва ветра, которому теперь придавала больше смысла. Пугающего смысла. — Я вот секретарша. А Варька всегда древностями интересовалась. После недолгого молчания Ваня посчитал нужным обозначить: — Если что, я против любых забираний. Вне зависимости от того, археологов, секретарей или просто воодушевленных бездельников типа меня. Я против. — А рок-звезд? — неизменно уточняет Сережа про себя. — Мне нравится, что он в первую очередь спросил про себя, а не про Наташу, — невозмутимо парирует Ваня. — Поэтому сохраню многозначительное молчание. Молчавший до этого Максим снова уже традиционно закатывает глаза. Получилось так, что они с Варей сидели друг напротив друга, и он вдруг смотрит на нее почти в упор, произнося: — Значит, тебе здесь понравится. И тут же почти что смущенно откашливается. Может, и понравится. Интересного и он, и Регина рассказать могут много. Но если вдруг раскроется… — Между прочим, — продолжает он, как будто ничего и не было, — по поверьям, сегодня же ночью кого-то из нас заберет Богиня Смерти. — Охуенная подводка, мужик, ставлю тебе минус бесконечность за отсутствие коммуникабельности, — фыркает Сережа. И все-таки, атмосфера была такая, что даже у него, абсолютного скептика, нехорошо похолодело в груди. — Вы спецом жути нагоняете же, да? — Это исторический факт, — пожимает плечами Макс. — До пятьдесят восьмого здесь сгинули девять манси. По одной версии, их принесли в жертву Богине Смерти, по другой — она сама их забрала. Дятловцев, напомню, тоже было девять. Как и нас сейчас. — Ага, а древнее зло всегда возвращается в промежутке лет пятидесяти, — фыркает Сережа. — Чувак, ну это же уже как-то… Он хотел сказать, что это очень дешевый прием. Но Черанев успевает буквально прибить его к чертовой лавке, когда едва ли не замогильным тоном бросает: — Горой Мертвецов она стала еще задолго до Дятлова. — Да, я читала про это, — откликается Варя, смотря, правда, исключительно на Макса, а не на собственную компанию, которая лично ей компанией-то и не была. — Была интерпретация с Мертвой Вершиной ещё. — Пиздец, — не выдерживает Наташа. — Мало того, что вы, умники, притащили нас не пойми куда, так и моему парню похер, если меня утащит злобный ветер, и я стану эпилептиком. — Не переживай, — а Регина задорно смеется, с лукавым прищуром за каждым наблюдая. — Скорее всего, ты просто не выживешь. — Спасибо, блять, — огрызается та в ответ. — Мы не могли что ли, как обычно, в «Пропаганде» нажраться? — Или съездить в нормальное место, — поддакивает Юля. — Типа Питера. — Ты в Питере была где-нибудь, кроме улицы Рубинштейна? — обреченно вздыхает Варя, не будучи способной представить этих куриц в ином месте, кроме улицы баров. — А ты где-нибудь, кроме Кунсткамеры? — вступается Наташа тоном, полным яда и сарказма. — Я прошла по многим музеям, — а младшая Дементьева невозмутима. — Но не уверена, что из этого списка ты хотя бы Эрмитаж знаешь. — Да ты… — Стоп! — пищит Марина. — В коттедже много комнат? — Расселим их подальше, — хохочет Регина. — Если только… Лесные духи раньше неугодных не заберут, да. — Издеваешься? — фыркает Юля, но тут довольно улыбается уже даже Варя. А вместе с ней как-то невольно улыбается и Макс. Почти сразу, правда, отворачивается к окну, не собираясь даже перед родной сестрой блистать таким видом, просто… Снова натягивая на лицо самую серьезную маску, он продолжает, словно ничего и не было: — Про Мертвую Вершину мне больше нравится вторая версия. Первая — про то, что те манси сгинули во время Всемирного Потопа. А вот вторая… — Я бы попросил, — перебивает его Сережа, обращаясь к своей девушке, — вот ему точно на всех похер. А я — лучший парень в мире. А сам предусмотрительно молчит о том, что в случае столкновения со злыми духами каждый, блять, сам за себя. Не то что бы Сережа в них верил, но… как бы жить-то он еще собирался. Поэтому кто успел, тот и жив. Но Наташке лучше правда не знать, да. Он же… планировал провести время в коттеджес пользой. Во всех смыслах, но в горизонтальных — особенно. — Вторая версия — про то, что гору тогда окружило кипятком, — продолжает говорить Макс. И в моменте становится очевидно даже уже откровенно не любившему Сереже, что рассказывает он это не всем, а Варе именно. — Все вокруг было в воде, кроме вершины. Места было достаточно лишь для одного человека, и один из манси действительно смог спастись. Но в итоге… — Уровень невозмутимости, к которому я стремлюсь, — фыркает даже Матвей. — Спасение оказалось погибелью. Он умер, — невероятно оптимистично заканчивает Макс. Но, вопреки рассказу, на его губах снова мелькает тень улыбки. Невольная даже. — Расскажешь мне про Питер? Никогда не был, но очень хотел. А в это время Ваня особенно многозначительно улыбается, привлекая к себе Марину. Целует в макушку, гладя по спине, хотя это вряд ли чувствовалось сквозь теплую одежду, и шепчет ей на ухо: — Они нашли друг друга-а-а… — Ей пора бы, — тихо хихикает Марина в ответ. Пора бы, потому что парням Варю, честно признающую себя снобом, заинтересовать было крайне сложно. Она умела приковывать к себе взгляды, одновременно не имея в себе чего-то сверх, но при этом цепляя так, что на нее хотелосьсмотреть. А слушать? Большинству ее ровесников никого слушать не хотелось. — Питер красивый, — отвечает младшая Дементьева Максу. — Атмосферный. Какое-то время туда поступать даже думала. Но город этот… Достаточно молод. Хотя есть там одна единственная деталь, которой три с половиной тысячелетия. Сфинксы на Университетской набережной. Их обнаружили при раскопках в Фивах, а в тысяча восемьсот тридцатом привезли в Питер из Александрии. Юля демонстративно зевнула, по-хозяйски укладываясь на Матвея, а Наташа все еще сидела букой, отвернувшись от Сережи к окну. Идиллия была, кажется, только у Вани и Марины. — Вы бы не раскладывались, — советует Регина. — Мы почти на месте, и дальше вам предстоит пилить свои вещи и отдельную алко-сумку вверх по склону. Кстати, поделитесь? За гостеприимство. — Нет, ну она издевается, — вновь бурчит Наташа. — Поделимся, — вдруг обещает Варя. — Ну конечно, — фыркает Сережа, — покупала же не ты… — Справедливости ради, и не ты, — ехидничает Матвей, обнимая Юлю. Аккуратно так. Да тут и вообще, на самом деле, много что оплатил именно он, потому что сей увлекательный трип обошелся в копеечку. Тем не менее, несмотря на то, что он ворчал больше всех, Аверин не собирался требовать ничего взамен. Просто же, ну… друзья. Лучшие. Хоть и придурковатые. Так и проходит остаток пути. Макс и Варя болтали о каких-то вещах, в большинстве своем никому, кроме них, не понятных. Наташа продолжала страшно обижаться, и Сережа, от нечего делать, слишком настойчиво рассматривал Регину. Ваня миловался с Мариной, и даже у Матвея с Юлей как будто бы было все вполне неплохо. И наконец вагончик прибывает к конечной точке. Выгружаться приходится быстро — здесь было холоднее, чем внизу, а еще скоро начнет смеркаться, да и просто… всем слишком хотелось оказаться в коттедже после долгой дороги. — Не тормозите, — коротко командует Макс. — Если кого-то заберут, спасать не буду. А идти надо было по снегу. По очень неустойчивому, надо сказать, свежему снегу — ломанувшийся вперед всех Сережа сразу провалился почти по колено. И тут Макс выдал — засмеялся даже, качая головой, и сам вышел вперед. — По моим следам идите, — продолжает раздавать указания он. Ваня не может сдержаться от вздоха — он всю жизнь считал шпалой Матвея, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что Максим его выше. И здоровее, так что там, где все остальные едва не закапывались бы в сугроб, старший Черанев пройдет спокойно. — Так легче идти. И потом найтись, если потеряетесь.Или если вас кто-то заберет. Так и поковыляли. В процессе Макс обмолвился, что здесь еще чистили перед приездом группы, но в горах никогда нельзя предугадать погодные условия. А еще очень весело подгонял всех, кроме так же легко скачущей по сугробам сестры, что подниматься так полчаса, но если не поторопятся, то познают всю лесную жуть после того, как начнет смеркаться. И Макс искренне не рекомендовал с этим знакомиться сразу. — Кстати, о Богине Смерти, — вдруг заявляет он, — Тювö определит, кто умрет сегодня ночью. Готовьтесь. Это такая традиция у нас. — А это ещё кто? — еле дышит запыхавшаяся Марина, делая вид, что не вздрогнула от этой их «традиции». — Вообще-то один из сильнейших тунов, — как ни в чем ни бывало, лучезарно улыбается Регина. — Тунов? — равняется с ней Варя, и у единственной сквозит в тоне интерес, а не непонимание. — Так Коми зовут колдунов, — поясняет Черанева. — Познакомитесь ещё. — Ясно, — закатывает глаза Юля. Вскоре они оказываются у обледенелых кованых ворот, единственным проходом на закрытую территорию, обнесенную массивным каменным забором. Тем не менее, Максу оказывается достаточно лишь дернуть ворота на себя, чтобы ледяная корка раскрошилась. Сестра быстро юркнула за ним, с самым лисьим выражением лица поглядывая на Сережу. Во взгляде так и читалось: «рискнешь или только рассматривать будешь?». Наташа тут же пихнула его локтем в бок. Перед ними открывался обзор на большой трехэтажный коттедж из темного дерева с треугольной крышей. Территория вокруг была, действительно, большой, но закатные лучи били по глазам, мешая рассмотреть все как следует. Тем не менее, Варя сразу уточнила: — Стрельбище? — Ага, — легко отозвалась Регина. — Можете попрактиковаться завтра. — Нет уж, — замотала головой Марина. — Не люблю оружие. — Иногда на территорию проникают звери, — трикстерски продолжила Черанева. — Олени, лоси и… Тювö, сладусик, здравствуй! И всеобщее внимание переключилось на здоровенного волка мраморного окраса, настороженно оглядывающего прибывших у самой террасы. В глазах у него читался сверхчеловеческий интеллект, а когда он смотрел на Макса, то и вовсе — преданность и обожание. — Сладусик, — наигранно недовольно протягивает Макс. Наигранно — потому что на сестру никогда всерьез злиться не умел, хотя ворчал много. Разными они слишком были. Но… — Сладусик. И первым зверь, мягко ступая здоровыми лапами по снегу, подходит именно к Чераневым. Как будто бы даже смущается, когда дает себя потискать Регине, одними глазами прося прощения. Макс в этом плане вновь серьезнее — только мимолетно треплет между ушами, не позволяя себе ничего больше. Коротко улыбается лишь тогда, когда волк от них переходит к гостям. Всем известно, да, что для того, чтобы с тобой «познакомиться», собака должна тебя обнюхать, что для них запахи так же важны, как для людей — зрение. Но то собаки. А сейчас… — И че, типа… мы в ответе за тех, кого приручили? — совершенно неловко интересуется Сережа. Естественно, он храбрится, потому что даже ему сложно было сохранять свой традиционный похуизм, когдаздоровенный клыкастый зверь начал свою таинственную «проверку» именно с него. Волк, как будто издеваясь, многозначительно зевает, демонстрируя, что да, зубки у него ого-го. — Пиздец. Он с нами будет жить? — Да. — А вот Макс — все еще перманентно спокоен. — Отец подобрал его еще щенком. Не знаю, что стало с его матерью, но мы его воспитали. Он проживает на территории, иногда заходит в дом. Периодически уходит в лес, чтобы поохотиться. Сопровождает гостей всегда. Он безобидный. — Ага, и на том спасибо, — нервно фыркает Сережа. К счастью, животного он устроил, потому что Тювö, только фыркнув ему в ногу, направляется дальше. Звериная логика оказывается непонятна — вместо Наташи, которую обнимал Сережа, он направляется к Варе. Едва только втянув носом воздух, волк оборачивается к Максу с каким-то молчаливым вопросом в глазах. Тот отмахивается. Тювö почти сразу переходит дальше, явно чем-то удовлетворенный. Так он «проверяет» и Ваню с Мариной. Князев сначала инстинктивно отодвигает свою девушку подальше, что Тювö встречает насмешливым, совершенно человечьим фырканьем. Тем не менее, по итогу, он даже дает погладить себя обоим. С чуть большим скептицизмом волк обнюхивает Матвея и Юлю. Недовольств не демонстрирует, но холка животного поднимается, а хвост нервно бьет по бокам. Но это все меркло по сравнению с тем, что происходит, когда дело все же доходит до Наташи. Ведь в итоге… — Брысь! — нервно командует Сережа, но на него зверюга не реагирует. Стоит, в упор смотря на Наташку, и зубы свои белые скалит, рычит. А рычание такое низкое, угрожающее — как будто бы вся обещанная лесная хтонь сейчас в нем собралась да на Сережину девушку ополчилась. — Уберите его, блять! Чувак, ты специально?! Я видел, что ты ему что-то показал! — Как и сказали… — глухо протягивает растерянный Ваня. Он не хотел этого говорить при Марине, но губы как будто шевелились сами собой, озвучивая: — Он выбрал первую жертву… — Мамочки… — тут же задрожала у него в руках Марина. А вот Регина искренне насторожилась. Непривычно было видеть эту плутовку столь серьезной и нахмуренной, когда она подошла к волку и присела рядом с ним на корточки, запуская пальцы без перчаток в густую шерсть на холке. — Что такое, малыш? Этого… Можно избежать? — и говорила она с ним тоже так, словно урчание его за речь принимает и лишь по одному взгляду понимает. А Тювö только уши к голове прижал, глядя на Регину почти виновато.Ему жаль. Черанева выпрямляется, смотрит на Наташу пару долгих мгновений, пока не изрекает каким-то загробным, абсолютно несвойственным ей голосом: — Все решит эффект бабочки. Тювö только предупредил. И говорит это все равно Сереже, словно и сама считает, что Наташка его — не жилец. Вот только ей… в отличие от волка, почему-то совсем не жаль. — В дом? — предлагает Варя бесцветно, надеясь уже скрасить неловкость и погреться. — У нас газовое отопление, — словно прочитав ее мысли, уже нормальным тоном сообщает Регина. — И вода тоже от него греется. Продрогнуть никому не дадим. Юля, невольно прижавшаяся к Матвею, первая делает шаг вперед, теперь словно избегаю свою закадычную подружку Наташку.Словно смертью можно заразиться. Потом двигаются и остальные. Следующие двадцать минут занимают брожения по дому. Кто-то бесцельно разглядывает, без сомнений, стильный охотничий интерьер, оленьи рога на стенах, Марина даже успевает искренне расстроиться, наткнувшись на расстеленную у камина натуральную медвежью шкуру, а кто-то решает сразу разобрать комнаты. И едва Варя подходит к широченной деревянной лестнице, как ее подхватывает под руку Регина с самым заговорщическим видом, утягивая на второй этаж. Так девушки и нагоняют Макса, спальня которого неслучайно находилась в отдалении. — Родной, думаю, ты на будешь против, если я заселю эту гостью в соседнюю комнату? — и вновь эта лукавая улыбка. — Сам видел реакцию Тювö… Так надо. Макс смотрит на сестру самым непередаваемым взглядом. Смотрит долго, не отводя взгляд, словно пытаясь что-то сказать, но в итоге переключается на Варю. На нее так же долго смотреть себе не позволяет, сразу бросая как будто бы неохотное: — Я не против. Как будто бы самому не будет так иррационально спокойнее, когда она будет постоянно перед глазами. «Так надо», — эхом прозвучали в голове слова сестры, и старший Черанев устало проводит ладонью по лицу, словно смахивая паутину.Или корку льда, например. — На втором этаже безопаснее всего, — невпопад бросает Макс. — Обычно угроза приходит либо снизу, либо сверху. На втором этаже всегда есть шанс сбежать. И звучит-то при этом так, как будто бы ему реально приходилось проверять, блять. Не придерешься. Отец бы им гордился. К счастью, Варя проходит в выбранную Региной комнату, чтобы осмотреться. И в этот момент Макс аккуратно прикрывает за ней дверь — как будто бы случайно задел. Только после этого снова поворачивается к сестре, шепотом говоря: — Я заведу сегодня Тювö в дом. Ты заблокируй ворота. Проверим двери и надо закрыть окна. Не нравится мне все это. Может быть, Макс параноит. Может, он снова придает этому слишком большое значение. Тем не менее… — Ты ведь видела. Я ничего не делал. — Ты думаешь, что… — Регина и сама неосознанно понизила голос, воровато оглядываясь по сторонам. — Ладно. Все сделаем. Она обычно не бывала здесь при постояльцах, все верно, но приезжала с семьей, когда коттедж пустовал. Яг-морты никогда не реагировали, даже если ощущалось из незримое присутствие в лесу. Так неужели это сама гора всполошилась, вскрывая собственные проклятые нарывы, когда они заявились на ее территорию в количестве девяти человек? — Надо ещё подкрутить газ, пока все не застыли раньше, чем до них доберетсяугроза, — спокойно продолжила девушка. — Займусь этим. И вроде уже собирается уйти в подвал, но у самой лестницы тормозит, бросая: — И амулеты тоже сделаю. Тем временем, на первом этаже уже сокрушалась Марина: — А ведь сюда не закажешь ни Яндекс.Лавку, ни Самокат… — Наши доблестные мужчины решили, чтобы мы питались лапшой и консервами, — фыркает Юля. — Эй, нет, я же без претензий, — старшая Дементьева даже скривилась, словно подруга ее уколола. — Мне здесь все нравится, уютно. Просто не знаю, как жить без возможности заказать мороженое с соленой карамелью посреди ночи… И все равно спешит от Юли ретироваться. Подходит к Ване со спины, тут же заключая его талию в кольцо своих рук, чтобы выдохнуть: — Они все такие вредные. Вредные — это еще мягко сказано. И с каждым годом все становилось только хуже. Может, сказывалось то, что они повзрослели, что у всех сейчас совсем разная жизнь, но каждый раз они ругались все чаще. Ваня готов был поклясться, что еще буквально пара лет, и они больше никогда не соберутся. По крайней мере, не в таком составе точно. Было грустно. Очень. Как будто важная часть жизни уходит. Но виду Ваня не подает. Только совершенно беззаботно улыбается Марине, разворачиваясь, чтобы тоже ее обнять, и как профессиональный заговорщик шепчет: — Кстати, про мороженое… И пока Сережа громче всех разоряется, что если «ледям» хотелось фуагра, они могли сами тащить себе меню, а теперь выебываться уже поздно, Князев тащит свою девушку к сгруженным в кучу в гостиной вещам. Рядом с его рюкзаком стояла совершенно не примечательная с виду сумка, которую всю дорогу Ваня берег, как зеницу ока. Даже Марине запрещал смотреть. И все ради того, чтобы сейчас открыть молнию и явить, что это, вообще-то, сумка холодильник, забитая тем самым ее любимым мороженым. — Только тут не только с соленой карамелью, я еще какое-то взял. Доставщик Самоката решил, что я псих, — объявляет Ваня с самым счастливым видом. А еще теперь было понятно, почему еще дома он коршуном носился возле морозильника, чтобы Марина его ни в коем случае не открыла. — Я переживал, что оно растает, но тут такой холод, что можно было и без сумки везти… Просто… ну как он мог Марину не порадовать? — Вань, — а у нее прям глаза заблестели, когда она перебрала перебрала картонные ведерки и вновь вернула внимание к своему парню. — Тяжело же тащить было… И не удерживается от того, чтобы с писком не повиснуть у нее на шее. Он же ведь… Не в мороженом совсем дело, хотя и будет приятно объедаться им. Дело в том, что Ваня реально запарился. Ради нее. Из-за такой мелочи, как какое-то дурацкое мороженое. Наташа демонстративно закатила глаза, а Юля поджала губы. Ведь всем было настолько очевидно, кто здесь самая крепкая пара. Вместе с первого курса, и у подружек в памяти даже не было моментов, чтобы Марина на Ваню хоть раз жаловалась. Даже по мелочам. Юля и Матвей чувствовали себя друг для друга, скорее, некой формальностью, а Наташа… Наташа вообще не понимала, на кой черт Сереже нужна. Рок-звезда, блять. Интересно, пиздит, что с фанатками не спит? И как раз в этот момент по всему дому заработало электричество. Довольная Регина поднялась из подвала вместе с братом, по-плутовски улыбаясь: — Да будут свет и тепло. Бедняжки предпочитают разбежаться по норкам и поспать после изнурительной дороги или проявить мужество и вскрыть алкогольные запасы?Ведь, возможно, это ваша последняя ночь. — Я за выпивку, — за ее спиной подала голос спускающаяся со второго этажа Варя. — Ого, наша праведница пить умеет? — с самым наигранным удивлением интересуется Сережа, всплеснув руками. — Ну ради такого точно упиться в хлам надо. И знает же прекрасно, что Наташа терпеть не может, когда он перебирает с алкоголем. А напивался он почти всегда, потому что меры не знал. Начинал глупости творить. А сейчас, на эмоциях… Потому что пиздец. Когда блистаешь в статусе девушки рокера, когда все вокруг сворачивают шеи от зависти — это хорошо, это Сережа самый лучший. А когда он просто озвучил очевидную вещь, посмотрел на другую девушку, не выебывался, как придурок какой-то, с мороженым — так это все, глаза закатываем, психуем. Ну и все. Он тоже ее загоны терпеть задолбался. Поэтому Перевалов первый лезет в ту самую уже легендарную сумку с алкоголем и являет на свет… — У-у-у, это тот самый легендарный самогон? — смеется Матвей. — Специально от меня прятал, да? — А то. Я спецом до родаков съездил. Батя щедрый, — усмехается Сережа. О самогоне Руслана Дмитриевича ходили легенды, и это был один из аргументов, которым Сережа и заманил друзей в горы. — Ну а наш богатенький Буратино тут еще чего-то накупил, винишко точно, но, я надеюсь, вы все сделаете правильный выбор. — Ой, ну нет, — смешливо фыркает Ваня. — Мне уже от запаха пьяненько. Нет-нет. Лучше вино. А еще он однажды пил с Сережей какую-то неведомую крепкую штуку. Может, это вот этот самогон и был. С неделю еще потом отлеживался, похмелье было адское, блевал дальше, чем видел… Нет. Больше он так позориться перед Мариной не собирался. — Кстати, я еще взял с собой все для глинтвейна, — продолжает Князев. — Ну, это если потом заморочиться. Но не сегодня. — Можно будет сварить прямо на огне, — поддакивает Макс, но со всеми пока не садится. — Я сейчас вернусь. Закрою ворота и приведу Тювö. Располагайтесь. — А я… Пить не буду. И после этой робко брошенной фразы все оборачиваются на Марину, как на предательницу. Но, черт… Не объяснять же им сейчас, что в день отлета в Сыктывкар у нее мелькнула поразительная догадка, заставившая тайком улизнуть в аптеку? Видимо, в тот момент Ваня и ухитрился заказать все это мороженое… И даже не подозревал, что у его девушки тоже есть для негобольшой сюрприз. — Чего это ты, мать? — хмыкнула Юля. А Марина от этого обращения вдруг даже совершенно неловко и нервно рассмеялась, отмахиваясь: — Я, правда, очень устала в дороге. Выпью хоть немного и отключусь сразу, вам оно надо? А Регина, проследив за уходящим на улицу братом, вдруг подошла к старшей Дементьевой ближе. Мельком задержала ладонь у плоского живота, чтоб никто не видел, и вдруг усмехнулась: — Ясно всё с тобой. Варя же уже плюхнулась на диван, предварительно содрав с него клеенку, чтобы пыль не собирал. На самом деле, по прибытию в дом, у нее настроение как-то подпортилось. Ей никогда не нравилась компания сестры, за исключением Вани. Сережа и вовсе задрал ее задирать. Она понимала, что это не от большого ума, но… Жить бок о бок придется аж неделю. А единственный ее нормальный собеседник здесь… Максим так и источает холод. Поэтому выпить — вовсе неплохая идея. Может, даже много. — Приуныла, мелочь? — вдруг обращается подсевшая к ней Наташа. — Алкоголь — хорошая тактика. Так твой снеговик и оттаять может. — Я не ради этого… — праведно возмутилась Варя. — А вам, я боюсь, горячительного будет слишком много. И обе покосились на Сережу, расставляющего на столе стаканы и охотно помогающую ему Регину. У Чераневой и вовсе был такой вид, будто она знает куда больше остальных, но расскажет только ему, блять. Наташа громко фыркнула, в очередной заметив их переглядки с этой бесстыжей лисицей. — Натах, ты заебала уже, честно. И после вот этого в комнате резко воцарилась тишина. Нарушалась она только звуком разливаемого алкоголя — Сережа, очевидно, в своем заявлении не видел ничего предрассудительного. Даже улыбаться продолжал, словно ничего и не было. — Мужик, ты это… — опасливо подает голос Матвей. — Ты уже нажраться успел? И сам в сумку лезет. Бутылки полные, да и ту, которую он разливал, Серега явно открыл только что. Да и он сам подтверждает тут же: — Я трезв, как стеклышко. По крайней мере, пока. А она заебала фыркать да глаза закатывать. Я тебе сразу говорил не ехать, че поперлась-то? Между прочим, реально предлагал. Понимал же, что все закончится вот этими раздражающими вздохами и цоканьями. Но нет, сама поперлась, решила в жену декабриста сыграть. «С милым рай и в шалаше», блять. «Это же твоя идея, я всегда на твоей стороне». А в итоге? — Начинается, — сокрушенно качает головой Ваня. — Вы хотя бы при чужих не можете не сраться? И вот это в последнее время тоже все чаще. Так-то Сережа с Наташей вместе уже… год, вроде, точно? Ваня помнил только, как они все удивились этой парочке. Просто… всем было понятно, что надолго их не хватит. За этот год они цапались каждый месяц, каждый раз — все чаще и чаще. Вот сейчас, в феврале, это уже шестая ссора. — Ты вообще завали, рыцарь хренов, — огрызается Сережа. Возвращается Макс вместе с волком. Закрывает входную дверь на все замки, прежде чем пройти в гостиную. Тювö пробегает следом… и в глазах волка Ваня вдруг как будто читает такое совершенно человеческое «Я же говорил». И Князев невольно ежится, обратно привлекая к себе Марину и шепотом уточняя: — Пойдем наверх? — Пойдем, — сразу соглашается она. Ведь, наверное, сейчас самый подходящий момент, чтобы обо всем рассказать, верно? В гостинице как-то не хотелось, а все остальное время они были не одни. Поэтому сейчас Марина прихватывает свой розовый рюкзачок, чтобы вместе с Ваней юркнуть к лестнице. Им досталась комната на втором этаже над самой террасой, и Дементьева тут же прошла к большому окну, незаметно вытащив со дна рюкзака тест. Цифровой, сразу показывающий срок — две-три недели. Забавно, но пока Марина не чувствовала себя плохо, спохватилась чисто из-за задержки месячных. И вот она стоит в темноте, единственный источник света — луна и мерцающий в ее свете снег. Метель. Марине не то что бы страшно… Она знает Ваню лучше, чем саму себя. Она уверена в том, что он обрадуется, никогда от нее не откажется и вообще будет самым потрясающим отцом. Просто… Волнительно, наверное. В спешке и последующей дороге девушка просто ещё не успела ничего осознать. И потому сейчас прячет тест в рукав бледно-розового свитера и судорожно выдыхает, оборачиваясь к Князеву с чуть нервной улыбкой. — Ва-а-ань, — тянет она абсолютно неловко. — Я тебя люблю, ты же знаешь, да? И прости, что раньше не сказала, мы никак не могли нормально наедине остаться, чтобы прям в спокойствии, и… В общем, вот… И у нее аж рука мелко дрожит, когда она все же протягивает раскрытую ладонь, так и не вытащив тест из рукава до конца. У Вани в моменте аж зуб на зуб не попадает. И не столько из-за того, что комната еще не успела прогреться, а просто… У Марины был такой тон, как будто что-то случилось, а он тот еще тревожник и сразу начал думать про плохое. И к таинственному чему-то, что она ему протягивала, Ваня потянулся рефлекторно как-то. Вытащил из-под рукава, поднес к глазам, подслеповато щурясь, все еще не осознавая… И потом вдруг забыл, как дышать. Потому что разглядел наконец под тусклым светом луны выведенное на маленьком экранчике «2-3 недели» и осознал наконец, о каком сроке идет речь и что он вообще в руках держит. Из горла вырывается какой-то невнятный звук, пока Ваня стоит, глупо открывая рот и закрывая обратно. И даже не сразу понимает, что улыбается во весь рот, а глаза вдруг становятся такими влажными. — Марин… Маринка, Мариш! Ты просто… ты… И буквально сам от своей любви и задыхается. Сгребает ее в охапку и просто валит на кровать, нависая над ней и беспорядочно целуя везде, куда только мог дотянуться, прерываясь только на признания в любви. Но их кажется так мало сейчас, и Ваня с предательски сбившимся дыханием в итоге валится рядом, чтобы обнять снова и притянуть к себе. — Я же… я же, прикинь… Я буквально сегодня утром подумал, что… А что, если… — Боже. Какой дурак. Надо было не просто думать о предложении, а делать его. А в итоге… опять опередила. В любви призналась первая, пока он, переволновавшись, забыл, как разговаривать. О ребенке, то есть о переходе их отношений на новый уровень, тоже первая сказала. А он просто… — Мариш… Я тебя так люблю. Ты вот просто, ты даже не представляешь, как я тебя люблю, я… Ой. А уже можно говорить, что… яваслюблю? И все-таки, глаза мокрые. И Ваня все никак не может перестать суетиться, снова Марину целуя, но на этот раз — уже в губы, чтобы тут же отстраниться и лихорадочно шепнуть: — Мариш… Ты просто… ты мое сокровище, понимаешь? Самая любимая, самая невероятная, самая-самая… — Вань… — и у самой глаза тоже слезятся, даже носом шмыгает. От этого его «васлюблю» сердце щемит, а внутри все сжимается. Они сами ещё дети на самом деле. По мировоззрению своему так точно. Но… Разве это может помешать им стать самыми нежными и любящими родителями? — Я ещё не осознала, если честно, — тихо хихикает она сквозь слезы. — Но я просто хочу сказать, что я так счастлива, что именноу нас с тобойбудет ребенок. Ты же… Любовь всей моей жизни. Правда. Я помню, на первом курсе ты дурачок такой был… А меня покорил сразу. И представляешь… Теперь у нас с тобой будет наше…продолжение? Я… Я просто… И сама от чувств задыхается. Закидывает на Ваню ногу, обнимает крепко, чтобы прижаться совсем близко. — Мари-и-иш, — совсем бестолково шепчет Ваня, целуя ее в макушку. И по спине гладит ласково-ласково, а сам буквально от нежности растечься готов. Просто от того, что она рядом. Чтоони… рядом.Продолжение. Ваня шумно выдыхает, пытаясь обнять ее еще крепче, срастись буквально, а сам все воркует: — Я тебя люблю, просто больше жизни, ты — мое главное счастье, а теперь… Счастье в двойном размере, да? Я тебя люблю, я тебя так люблю… Нет, надо исправляться, яваслюблю. Я просто… Я даже не думал, чтотаклюбить можно, понимаешь? Можно было, конечно, сделать предложение именно сейчас, в этом абсолютно нежном и переполненном любовью моменте, но Ване хочется… чтобы прямо по красоте. Не вот так, как бы между делом, а… То есть, не между делом, конечно! Но этот момент хочется оставить… длянего. Или длянее. Совсем маленького еще ребеночка.Их ребенка. А Ваня еще устроит настоящую сказку. Обязательно. Ее любимый ресторанчик, какое-нибудь очаровательное кольцо, потому что Марина не любит пафосные украшения. О да. Ваня обязательно устроит настоящую романтичную сказку. А пока только и хватает на то, чтобы, сильно расчувствовавшись, всхлипывать, продолжая ее целовать. Тем временем на первом этаже, конечно, царила и в половину не такая безоблачная атмосфера. Потому что да, Сережа и Наташа, по традиции, высказали друг другу много чего хорошего и приятного. Сидели теперь по разным углам. Она — обиженная, он — явно настроенный вредничать. Матвей, с недавних пор почти ушедший в здоровый образ жизни, а теперь выпивший уже два стакана самогона, только головой качает, когда Сережа пересаживается к Регине. Как будто бы случайно он закидывает руку на спинку дивана, придвигаясь ближе к девушке, и самым невозмутимым тоном объявляет: — Я все еще ничего не понимаю в этих ваших Волан-де-Мортах, но знаешь, такую девушку отдать лесной нечисти было бы грешно. И его ни капли не смущает ни присутствие собственной девушки, ни даже Максим, смотревший на него воистину убийственным взглядом. Ведь вот сейчас Сережу совершенно искренне не интересовало ничего, кроме Регины. Это интересно — стоило буквально на нее даже мельком посмотреть, так взгляд отвести не получалось. — Ты ведьма, да? — уже почти шепотом интересуется Сережа. — Приворожила, получается. — Ведьма, — лукаво соглашается Регина, и не собираясь ничего отрицать. — Я же говорила, нас тунами называют. Но я на тебя не ворожила. Просто, видимо, пресытившийся москвичками мальчик возжелал экзотики, м-м? И сама, игнорируя брата и побагровевшую Наташу, придвигается ближе. Разом добивает свой стакан, звонко ставит на деревянный столик и откидывается на спинку так, что практически задевает Сережу. — А не боишься? — и голос у нее в этот момент слаще, чем мед. — Я вот думала, не рискнешь. Лисьи зубы крепче, чем металл, знаешь ли. Дедуля ведь всегда проводил аналогию, что Максим — волк, а Регина — та самая лисица из сказаний. — Я не игрушка, — предупреждает она, касаясь кончиком пальца подбородка Сережи. — Все или ничего. И ведет его ужасно даже от такого простого прикосновения. Тянется к ней, как заколдованный, и в этот момент Сережа, скептик до мозга и костей, безоговорочно верит каждому ее слову. Потому что не верить в то, что перед ним — коварная лиса-соблазнительница из древних легенд, мог верить только слепой и глухой, к ее чарам равнодушный. А Сережа — нет. Сережа не слепой, не глухой вовсе. И он умеет… красоту видеть. Наташка вот красивая. Но… просто красивая. Не более. А вот таких, как Регина, Сережа и не видел. — А я, может, по-другому и не умею, — ужасно лукавым тоном подхватывает Сережа. — Все или ничего. Поэтому и не боюсь. И вроде выпил-то не так много. В своих масштабах — так, чисто горло промочил. Но именно в эту секунду Сереже так ужасно хочется ее поцеловать. Просто… узнать, такие же у нее сладкие губы, как и слова, или все-таки нет? Или, наоборот, они слаще меда, но при этом… ядовитые? Так он и умереть не против. Затакоезнание — даже за. И Сережа действительно к Регине тянется, вообще обо всем и всех забыв. А она как будто только этого и ждет. Но Сережа тормозит в опасной близости от ее губ — ему прилетает мощный пинок по лодыжке. Неожиданно, но Матвей. — Извиняйте, — просит он у Регины и Макса, хотя, готов поклясться, что девчонка была совершенно не против. А потом Матвей поворачивается к Наташе, уточняя: — Помочь его увести? Не хватало еще, чтобы он тут, блять, демонстративно с девчонкой и поебался. — Мне похуй, — огрызается Наташа. — У меня больше парня нет. — Как интересно, — улыбается Регина, тянет пухлые губы в самой такой улыбке… Как патока с примесью волчьей ягоды. — Вы же ещё не выбрали комнату. Я покажу, не переживайте. Или… Теперь нужны раздельные, да? Вай лоам быттьӧ ме жалитча. И только брат мог понять, что сказала она: «сделаем вид, что мне жаль». И Черанева самым с самым невинным видом берет Перевалова под локоть, заставляя встать, и тащит на третий этаж. И все только для того, чтобы… Уже на лестнице, когда они попадают в слепую точку для товарищей, развернуться к нему и, поднявшись на носочки, впиться в его губы поцелуем. Развратным, но будто… Не дающим распробовать ее до конца. Потому что стоит Сереже ответно наклониться, Регина отстраняется. Играет. — Ты знаешь, насколько мощными бывают шаманские проклятия? — со сладкой ухмылкой уточняет она. — Особенно, если учесть, что в нашей с братом крови имеется примесь тех самых манси… А сама обвивает руками его шею. Его кожа кажется молочно-белой по сравнению с ее почти карамельной. — Ты попал в капкан, московский бунтарь, — воркует Регина. — Так тебе показать твою комнату? На самом деле, он готов был взять ее хоть прямо здесь, у стены. Небрежно брошенное Наташкой «у меня больше нет парня» не вызывает в душе ничего, потому что Сережа… горит. Каким-то инфернальным зеленым пламенем, магическим по своей природе, потому что, да, он в капкан попал намертво. Может, и был бы какой-нибудь слабенький шанс вырваться, только… Сережа не хочет. Только все равно ближе наклоняется. Не для того даже, чтобы поцеловать — правила игры он принимает. — Проклинай, — совершенно шально выдыхает он ей в губы. А устоять все равно не может. Успевает мазнуть губами по скуле, опуститься к шее, чувствуя чужой пульс… И спокойная же, пока Сережу аж лихорадит. — И брат твой пусть проклинает. И хоть весь мир пусть проклинает. И подхватывает ее под бедра, заставляя ногами обвить свою талию. К стене прижимает, и вот так пространства для маневра больше. Для него. Вот так можно ее поцеловать так жадно, как и хотел, буквально терзая ее губы, с нажимом скользнуть руками по тонкой талии, и просто… Умереть, блять. — Я все равно не откажусь, — хрипло смеется Сережа. Даже в глаза смотрит — тонет. — Все или ничего, да? Для тебя — тольковсе. Даже если ему вдруг понадобится продать ей свою душу. — Вы, музыканты, мастаки в сладкие, лживые речи, — гортанно смеется в ответ и Регина. — Вот только шаманские песнопения все равно… Слаще. Но сама все равно крепче прижимается к нему бедрами. Она никогда не была падкой на мужчин. Вертела ими, как хотела, получая от этого лишь мимолетное удовольствие, и потом уходила в густую метель, вертя лисьим хвостом. Но тут… Интересно даже. Она же даже ничего не сделала особенного, чтобы он так…пылал. Аж у самой дрожь по телу пробегает. Но Регина действует методично. Проводит губами по его шее вполне осознанно, когда тут же подключает язык и… острые зубки, прикусывая кожу у лихорадочно бьющейся венки. Чувствует же его мурашки. И ей этогохорошо. Она знает, что он теперь ее не забудет, когда вернется в Москву. Пусть даже тысячу таких Наташек сменит. — Не буду я тебя проклинать, — воркует Черанева. —Ты сам себя сейчас проклинаешь. И хочешь продолжить, м? И вновь прижимается ещё ближе, уже ощущая произведенный эффект через ткань его штанов. Тихо смеется и вновь проводит языком по шее. Предательский стон Сережа глушит только каким-то чудом. Кажется, чуть язык себе не прокусывает. Она с ним точно что-то сделала. В этом Перевалов теперь уверен абсолютно, потому что голову он потерял. Окончательно и безвозвратно. И самое забавное, что… У него и в мыслях не было останавливаться. Плевать, что все сейчас мудаком последним считать будут, плевать, что брат ее потом ему рожу разобьет. В принципе, будет даже абсолютно прав. Но сейчас — поебать. Потому что Сережа ее простохочет. Настолько, что дурно становится, а в штанах — тесно болезненно. И поэтому сейчас он, так и не отпуская Регину, поднимается с ней выше, вваливаясь, по сути, в первую попавшуюся комнату. Вроде бы, даже свободную. Он просто ни о чем, кроме Чераневой, думать просто физически не может. И вот Сережа перекладывает ее на кровать. Сам опять к ней льнет, нависая над ней. Упирается рукой в матрас у головы, смотрит, смотрит, а у самого грудная клетка ходуном ходит, как будто у загнанного зверя, а на шее горит след от ее зубок. — А похоже, что я не хочу… быть проклятым? — смеется Сережа, припадая губами к ее шее. И рукой одной скользит под ее кофту, от плоского живота поднимаясь к ребрам. И тоже воркует в тон ей, почти что бездумно, когда пальцами проходится у края бюстгальтера, но не касается дальше: — Могу сердце отдать. А могу душу. Хочешь? — А похоже, что я могу отказаться? — вторит ему Регина, хотя и, на самом-то деле, у самой дыхание сбивается от ощущения его губ на шее. — Люблю сердца. И души тоже люблю. Вкусно, знаешь ли. Но не дает ему полностью забрать контроль — вдруг толкает Сережу так, чтобы по итогу оседлать. Теперь сама упирается руками около его головы, позволяя своим почти черным кучерашкам щекотать его лицо и шею. Обливает губы почти плотоядно, а потом просто стаскивает с себя кофту одним рывком. На ее теле смешивались разные стили тату — как и что-то современное, что девушка делала чисто для себя, как, например, надпись готическим шрифтом «Angel» на животе, сопровождаемая двумя купидонами с ружьями, так и этнические символы. И теперь она смотрит в расширенные зрачки Сережи сверху вниз и нагибается к нему дажечересчурмедленно. Проводит языком по его нижней губе, по вновь поцеловать себя не дает. Растягивает дразнящее удовольствие. — И в своей московской квартире ты отныне будешь вспоминать нашу стужу, — ее загробный шепот, и правда, звучит, как настоящее проклятие. — Во снах будешь плутать по заснеженной тайге, и места себе не найдешь… Хотя на деле — просто констатирует факт, пока сама сползает чуть ниже, чтобы провести всей ладонью по ширинке его брюк. Чувствует же, какое там, под тканью, все выпуклое… И снова смеется ему в губы. — Я хочу знать, чего хочешь ты. В подробностях, пожалуйста. Сережа и сам не понимает, что пытается навстречу ее руке толкнуться, чтобы давление усилить. Потому что внутри все уже не просто горит — выгорает намертво. От прикосновений ее и губ, от голоса этого, вроде проклинающего, а вроде — такого соблазнительно-томного, от самого ощущения ее на своих бедрах. Но хочется… почувствовать ярче. Ближе. Сейчас — мало. И поэтому Сережа весьма ловко щелкает застежкой ее лифчика, отшвыривая его в сторону. И чуть приподнимается, но исключительно для того, чтобы устроить ладони на ее талии, а языком пройтись по рисункам на ее теле. На купидонах этих происходящее начинает ощущаться особенно греховным, но ему так… все равно. — Думаешь, смогу вернуться, ведьма? — усмехается Сережа, поднимаясь выше. Самым кончиком языка проходится по груди, по ложбинке между ними, намеренно игнорируя соски. — Я же не шучу. Про душу и сердце. Забирай. А все ради того, чтобы поочередно прихватить оба зубами, посылая по телу разряд мурашек. Тут же смягчается, обводя их языком, чтобы снова подняться выше, целуя в шею. -Тебяхочу, — в полубреду шепчет он. — Хочу услышать, как ты стонешь, когда кончаешь. Податливую и плавящуюся от удовольствия ведьму хочу. А ты? — Так хочешь увидеть меня податливой, — деланно досадно цокает языком Регина, хотя у самой и тянет в низу живота от того, как холодит соски после его языка. — Но, в целом, план мне нравится. Хотя и намеренно игнорирует его слова про возвращение. Не видела таких городских что ли? Верить им — вести себя в гроб. Поэтому сейчас Регина, больше не акцентируя внимание на Москве, тянет вверх Сережину кофту, чтобы следом вновь прижать его к матрасу и, едва касаясь, прислониться своей грудью к его. Так касание кожей к коже ощущается более… Ярко. По-прежнему почти издевальчески дразняще, и… На этот раз для обоих. И сама прикусывает мочку его уха, тут же растягивая губы в довольной ухмылке, когда слышит его несдержанный вздох. — А я хочу, чтобы ты не сдерживался, — запоздало отвечает Черанева горячным шепотом ему на ухо. — Потому что я тебе не Наташка твоя. Душу и сердце забирать не очень без… тела. И вновь ерзает на нем, практически выдавливая из него стон. Но правда в том, что и свой едва сдерживает. Ладно, кое в чем, пожалуй, Сережа все-таки безбожно наврал, но он и так сегодня нагрешил с лихвой, поэтому бородатый святой дядька за ним вряд ли смотрит. Просто…это был первый раз, когда он готов был полностью отдать контроль девушке. Нет, высказывание про податливость это не отменяло. Девчонки все совсем другие, когда буквально в шаге от разрядки. Но вот сейчас… Она же буквально уже крутит им, как хочет. Сережа это осознает. Но нравится ему это ничуть не меньше. Только ненадолго снять ее с себя все-таки приходится. Чтобы раздеть. Суетливо, слишком поспешно, но… — Она не моя. И никогда не была, — все так же бездумно признается Сережа, а в душе тем временем проклинает зиму.Слишком много, блять, одежды. — А тебя — хочу. Но ты не дашься. Но хотя бы сейчас… И сам на мгновение замирает в каком-то абсолютном восхищении, когда она первая оказывается обнаженной. Красивая. Даже слишком. И осознание того, что Регина простопозволяетсейчас быть с ней, еще больше кружит голову. — Но я умею… быть настойчивым, — почти невольно срывается с его губ, и Сережа снова нависает над ней, почти вжимая в матрас и раздвигая ее стройные ноги. Мокрая. Не так сильно голову потерявшая, как он, уже перевозбужденный, но вот сейчас Сережа расценивает это почти как комплимент. И тогда он с нажимом касается клитора, обводит его круговыми движениями, чтобы собрать смазку, и продолжает дразнить его большим пальцем, чтобы двумя другими войти в нее. Не глубоко, почти сразу выходя, но затем толкаясь снова уже глубже. А губами опять — к такой привлекательной шее. И оказывается, что его засосы на ее карамельной коже выглядят так… горячо. — Мне расценивать это как-то, что местным диковинкам тоже нравятся московские бунтари? — усмехается Сережа, второй рукой не сильно ущипнув ее за сосок. И он, блять, прав, потому что… Регина позволяет шальному стону сорваться с губ, и аж вся прогибается в талии, толкаясь его пальцам навстречу. Шипит на него, как кошка, пытаясь заткнуть, но обвивает шею руками, забирается пальцами в хаотично лежащие волосы даже… нежно? Она не в первый раз спит именно с приезжими. Считай, вот и выяснилась причина, почему ее на выезды в горы обычно не берут, и дело далеко не только в смертельной опасности. Но сейчас… Регина бы ни за что это не признала, но ей почти хочется повестись на его сладкие речи. И в низу живота так тянет, чувствительная точка реагирует на Сережины касания пульсацией, похожей на раскрывающиеся цветочные бутоны по весне… «Не ты первый, не ты последний» — хочется огрызнуться Регине. Но вместо этого танец искр перед глазами совсем дурманит голову, заставляя потерять контроль и сдавленно промычать ему в губы согласие, сдающее ее с потрохами: — Один точно нравится. Но при этом, в своей манере, она все равно тут же кусает его за нижнюю губу. Сережа сдавленно шипит в ответ ей в губы, но даже эта боль отдается приятной тяжестью внизу живота, где и без того ужеслишкомтяжело. В долгу не остается — немедленно прихватывает зубами тонкую ключицу. След остается, весьма заметный, и теперь Сережа абсолютно уверен — Регине его метки идут.Именно его. И теперь он, получая подтверждение, только ускоряет движения. Входит пальцами глубже, чуть резче, при этом касаясь клитора с большим нажимом, чтобы она могла…прочувствовать. И в моменте даже наглеет настолько, что его ладонь смыкается на ее шее. Не сильно, чтобы не причинить вреда, но при этом ощутимо. И его рука с молочными пятнами от витилиго смотрится чертовски сексуально на контрасте с ее смуглой кожей, да. Сережа усмехается, оставляя укус и на ее плече, и проходится языком по замысловатым узорам татуировок на предплечье. И вот именно тогда Сережа, быстро усвоивший правила игры, самым невозмутимым тоном — хотя горящие и потемневшие от возбуждения глаза выдавали его с головой — задает гениальный вопрос: — Итак. А чего хочешь ты сейчас? — Тебе не переиграть меня, — со стоном выдыхает Регина, хотя и планировала изначально зарычать на него. — Я контроль не отдавала. И что, что ей с нимхорошо? Пусть не зазнается. И потому Черанева перехватывает руку Сережи, не позволяя ему закончить начатое, хоть и хочется кончить, блять, прямо сейчас. Нет, вместо этого она вновь укладывает его на лопатки, чтобы самой перейти в нападение — от штанов она Перевалова избавляет рывком, вместе с бельем. И припадает губами к его животу, скользит языком вдоль солнечного сплетения и выше — там, где соединяются ребра, чтобы добиться ожидаемой реакции — мурашек. И тут же добирается до шеи, оставляя засос за засосом — пусть не думает, что один может оставлять метки. А в это же время сразу обхватывает член сразу всей ладонью, но двигает рукой вверх-вниз дажеслишкомплавно, пока ещё без какого-либо ритма. Дразнит снова. Задевает головку мельком и, заметив весьма бурную реакцию, как бы невзначай оглаживает ее большим пальцем, воркуя ему в губы: — Нравится? Кажется, Сережа все-таки прокусывает губу. Во рту ощущается вкус металла, а он как будто дуреет окончательно. Тянется за ее губами и едва не скулит, когда Регина предсказуемо не дается, а сам толкается бедрами навстречу ее руке, пытаясь усилить давление. Потому что каждое ее прикосновение ощущается расплавленным металлом, самым сладким ядом, а еще… А еще он правда совсем поплыл, да. Как в жар бросает. И вроде да, она пока только дразнится, примеряется, но… Ему пиздец как хорошо просто от осознания, что сейчас его касаетсяона. Ведьма. Лисица. Он же ведь правда… он все в Москве бросит, чтобы она только никуда не уходила. Хотела душу, сердце, да? Тело? Сережа отдаст и больше. И в какой-то момент слишком сладкой пытки, потому что она все равно не дает сделать все так, как хочется ему, с безнадежно искусанных губ Сережи вдруг срывается лихорадочное: — Пожалуйста… И тут же сам едва не вспыхивает. Смеется, на мгновение отворачивая от нее голову. Волосы безнадежно разметались, губы искусанные, на шее россыпь засосов, внизу живота все горит, и в мгновение становится еще веселее от осознания, что на деле у него сейчас… восхитительноблядскийвид. — Впервые, блять, умоляю… — сдавленно хрипит Сережа. — Только с тобой, ведьма… И ей так нравится произведенный эффект, аж словно в грудной клетке что-то топится, как зефир на костре. Регина и сама срывается, обхватывает его лицо ладонями и, наконец, целует полноценно, вовлеченно, чувственно, целует так, что сама задыхается, и ему ни капли кислорода не оставляет. Сминает его губы своими, позволяет языкам сплестись, танцуя в воистину шаманской пляске. И, не разрывая поцелуя, одной рукой скользит ниже, чтобы направить член в себя. Твердый, аж пульсирующий от ее прикосновений, явно перевозбужденный. И когда Черанева опускается на него, у самой с губ срывается очередной совершенно несдержанный стон.Насаживаетсяона легко — скользит прямо-таки, потому что и сама, блять, не успела осознать, что за время их прелюдий намокла так сильно, что влага осталась даже на внутренней стороне бедер. И стоит ведь признать, что… Регина, найдя нужный пока что мягкий темп, тянет Сережу на себя, чтобы снова прижаться грудью к груди, сжать пальцами его плечи у самой шеи и выдохнуть ему в губы то, о чем, вероятно, позже пожалеет: — Если вздумаешь меня дурить, я скормлю тебя лесным духам. Потому что… Дурманишь, блять. Она ведь всегда так тонко улавливала чужие чувства, и вот эта его вмиг образовавшаяся щенячья преданность… Эмоции от секса ведь пройдут, улягутся, как всегда и бывает. А Регина уже знает, что тоже его и эту ночь не забудет. Сережа в ответ только совершенно несдержанно стонет. Чертовски блядушно, на самом деле, как профессиональная порно-звезда. В этом ему равных не было. И сейчас получается неосознанно даже, потому что… В ней так жарко. И она такая мокрая. И ее губы и руки ощущаются так сладко, так жизненно необходимо, что он просто… И опять — руками сжимает грудь, кажущуюся совершенно идеальной, сам в нее толкается, делая проникновение глубже, губами мажет от ключицы, по шее, по линии челюсти. Не может перестать касаться. А потом усмехается, прикусывая мочку уха, замирает, прижавшись губами к виску, и шепчет: — Скажешь на вечность с тобой остаться — останусь. Хочешь? И одновременно с этим опускает ее на себя, заставляя полностью принять в себя его член. И не позволяет двинуться дальше, упиваясь очередным стоном… И совершенно безумным осознанием того, что даже если Регина его прогонит, Сережа все равно вернется обратно. И это он-то, блять. Тот, кто считал, что не умеет привязываться. Получается, просто… надо было ее найти? Но Регина… Не считает себя такой наивной. Дурман от секса, пусть и крайне потрясающего секса, пройдет, и вся их сказка в порно-декорациях рухнет. Потому что московский музыкант никогда не останется в глуши. Потому что она не настолько доверчива, чтобы отправиться за ним в столицу, где у нее никого и ничего нет. Потому что это просто секс, блять. Он не гарантирует чувства. Они совершенно не знают друг друга, обменялись-то парой фраз. — Замолчи, — просто выстанывает Черанева, вновь утопая в поцелуе. И ведь как дала себе волю целовать его, так теперь оторваться не может.И это плохо. Регина ловит себя на том, чтоупиваетсяСережей, его губами, ощущением его члена внутри себя, каждым толчком… Сейчас, будучи сверху, темп по большей части контролирует она, но вдруг у нее возникает какое-то совершенноуязвимоежелание, чтобы… Сдаться ему ненадолго? — Трахни меня так, как хотел, — сбивчивым шепотом разрешает Регина, пока сама мажет губами по его скуле, трется почти как ручная. — Контроль твой. — Как прикажет моя королева, — смеется Сережа, в моменте даже не обращая внимание на то, что она не ответила на его вопрос. А ведь он, на самом деле, был совершенно искренен и серьезен. О любви не говорил, нет. Но о привязанности, пугающей в своем абсолюте — да. А в чувствах такого толка Сережа был абсолютным противником всякого рода рациональности. Она его буквально околдовала. А он поддался. И не жалел. И если сейчас Сережа так искренне хотел просто оставаться рядом, как щенок, к ногам ластиться… то что в этом плохого? А что будет завтра… то будет завтра. И сейчас Сережа просто переворачивает Регину, подминая ее под себя. Снова толкается в ее влажное лоно и на мгновение опять засматривается на нее, такую безупречно красивую. У нее глаза — шоколадные, но при этом в них и вечный холод гор, и красоты северного сияния, и снежный блеск. Дикая, непокорная… И он боготворить ее готов за то, что она ему сейчас позволяет. Сережа почти сразу набирает быстрый темп, каждый раз входя глубоко. И остановиться целовать не может. На ее коже расцветает все больше засосов и шальных укусов — не от желания обладать ею, приручить, подмять под себя ментально, а просто… чтобы не забывала. Потому что вот с ней Сережа, неожиданно даже для самого себя, абсолютно искренен. А Регина, и правда, позволяет слишком много. Например, вжать себя в матрас, самому выбрать темп, оставлять на себе все эти следы, от которых завтра будет тошно, потому что… Она все равно отчего-то чувствует себя укрощенной. Возможно, его искренность ее и пугает? Потому что… На нее нужно нужно что-то отвечать? И потому что… Ей, блять, хочется ответить. Ужасно. Ужасноужасноужасно. И, тем не менее, вопреки всему, Регина жмется к Сереже ближе, позволяет себе в открытую стонать, цепляется пальцами за его плечи, за спину, разводя ноги максимально широко, чтобы он мог войти глубже. И так томно, так сладко приятно, что в этом ощущении хочется млеть и млеть. И это страшно. А Сережа с ума сходит от того, как она к нему жмется. Он в моменте и не думает ни о чем, кроме ее удовольствия, потому что самому сейчасслишкомхорошо. И он старается, блять. Из кожи вон готов вылезти, чтобы Регина эту ночь никогда не забыла. Чтобы потом смотрела на сходящие от него засосы, укусы, вспоминала его член в себе и думала только о том, чтотакхорошо, как с ним, не было еще ни с кем. Заканчивать не хочется. Никогда. Но собственное тело, возбужденное до предела, подводит — он успевает выйти из нее за мгновение до того, как изливается ей на живот. Однако почти сразу же заменяет член собственными пальцами, быстрыми движениями доводя до финала и Регину. Хорошо. Внизу осталась Наташка, все ссоры с которой они всегда решали сексом. Наверное, Сережа и оставался с ней просто потому, что с ней было… горячо. Но все меркло по сравнению с Региной. Первой девушкой, которую Сережаумолял. Просил о возможности ее коснуться и так искренне этого хотел. А ведь обычно это его умоляли. Но оказалось, что… так приятнопокориться. А сейчас он снова нависает над ней, но больше не целует. Хотя хотел. И от слов, которые ей говорил, отказываться не собирался. Помешался? Приворожила? Может быть, все меньше. Но… Сережа ведь правда еще ни с кем не былнастолькоискренен. И все же, не трогает. Только выжидает. Потому что с Региной, как со всеми остальными, нельзя. От нее не стоит ждать абсолютной покорности только потому, что у них был горячий секс. Но ему просто… интересно, как она отреагирует теперь. Позволяет себе Сережа только насмешливое: — Просить о совместном душе с моей стороны будет наглостью, да? Регина, и правда, замолкает и даже замирает. Смотрит на него недоверчиво, как дикий лесной зверь, и в который раз сдается и тянет: — Эта ночь ещё не закончена. Опять пошла на уступку, блять. Причем не столько Сереже, сколько самой себе.Потому что хотела. Завтра — обещает себе Черанева. Завтра они оба сделают вид, что не было ничего, и все громкие слова были сказаны в порыве страсти. Потому что Регина верила именно в это. Но, как она уже и сказала — эта ночь ещё не закончена. Поэтому сейчас она вновь запускает пальцы в его волосы и притягивает к себе. Сама. Сама целует, сладко, но уже, скорее, неторопливо, чем пылко. Растягивая момент.Других она так не целовала. — Ванная — это соседняя дверь. И ты даже можешь меня туда донести. Потому что сама явно не дойдёт. А Сережа буквально расцветает. Понимает прекрасно, что она ему сновапозволяет. Что уже завтра все может быть совсем по-другому. Но… это проблемы уже завтрашнего дня. Может быть, их не будет вовсе. Плевать. Сейчас он просто… просто… Счастлив? Впервые за долгое время выноса мозга от Наташки. Так, как ни разу не был счастлив ни с кем. Это какой-то абсолютный, щенячий почти восторг, и он смеется, на мгновение утыкаясь носом ей в шею. Доверчиво почти. — Благодарю за оказанную честь. Обязательно оправдаю доверие, — отшучивается Сережа, когда все-таки поднимает ее на руки, прижимая к груди. Одеваться — откровенно лень. Тем более, соседняя дверь. Тем более, если кто-то еще не понял, чем они тут занимались, и спалит их — это исключительно их проблемы. Сереже, который снова тянется Регину поцеловать, откровенно поебать. В этот момент он даже не догадывался, что ночь не закончилась не только у них. Наташа прилично выпила. Добила почти весь Сережин самогон, если честно, ещё и вином шлифанула. До свободной комнаты ее практически тащили Матвей и Юля, пока она спотыкалась на каждой ступеньке. Но надолго в предложенной спальне Наташа не задержалась. Стояла у окна, глядя в ночную метель, и сама не понимала, что шатается. В голове — белый шум, в ушах ощущение звуков из-под толщи воды. Мудак. Чертов ублюдок, на которого она потратила целый год. Стоило местной суке покрутить перед ним хвостом, так он сдался. Смотрел на эту Регину таким взглядом, какого никогда не удостаивалась Наташа. А она ведь… Ещё с университета влюблена в него была. К черту. Просто нахуй. Наташа разворачивается к двери, едва не убивается об угол кровати, нечленораздельно шипит, матерится сквозь зубы. Обута, но куртку не берет. И, на удивление, умудряется пройти через темный коридор и спуститься по лестнице весьма тихо. Так, что никто не замечает ее побега. Она сама не знает, чего добивается. Просто остудиться? Или съебаться с проклятой горы, блять, пешком? В просторной гостиной, занимающей почти весь первый этаж, на нее из темноты зыркают два отражающих лунный свет глаза. Жуткий волк, имени которого она не помнит, пялится так умно, что до костей пробирает, ещё и рычит. Не дает к входной двери подступиться. — Пошла прочь, шавка, — шипит Наташа, а у самой язык к черту заплетается. Но волк прижимает уши и фыркает, словно решает: «твое дело, я предупреждал», и возвращается в свою большую лежанку у камина. А Наташа лихо отпирает все замки — вот, правда, дверь еле удерживает, потому что ветер со снежным потоком едва не сносит ее с петель. Холодно, зараза. Толстенный свитер с оленями кажется тонкой майкой. Но пьяная Наташа — упрямая Наташа. Утопает в образовавшихся сугробах, едва сойдя с террасы, дрожит вся, обнимая саму себя за плечи, и осознает, что самым жалким образом ревет только тогда, когда ледяной ветер не просто кусает щеки в горячих слезах, с оставляет натуральные холодные ожоги. Она дошла всего лишь до подъездной дороги, когда снег облепил ноги по самое колено. В ушах — воет, сердце — стынет. И, конечно, за всей этой красотой она не замечает… слежки. От нее много шума. Рыдает у голос, барахтается в снегу, подвернув ногу… А они ведь слепы. Они привыкли к ночи. Но они прекрасно все слышат. Тонкие, обледенелые, едва обтянутые мертвенно-серой кожей конечности приземляются рядом с девушкой, размазывающей сопли по лицу в сугробе. И тут… На ее щеку капает густая, горячая и абсолютно смрадная слюна. Они всегда здесь. Чаще в небольшом количестве, чаще в подобии спячки, но Гора Мертвецов пробудила их. Девять — священное число. А первая кровь пробудит остальных. Чистое, хтоническое зло бывает таким… Голодным. Наташа не сразу понимает, что стирает с щек уже не только свои слезы, что пальцы перепачканы в трупной слизи, а над ней нависает нечто. И это нечто принюхивается к ее волосам, клацает челюстями у самого лица… И тогда Наташа визжит, но отчаянный крик тонет в завывании ветра. Оно впитывается когтями в бедро девушки, сразу пробивая до артерии, как если бы Наташу подвесили на мясной крюк. Визг переходит в истошный вопль, а оно нечеловечески быстро тянет ее брыкающееся в агонии тело к тени вековых елей, оставляя на снегу протяжный кровавый след — та сочится из ноги, пока кожа лопается и рвется под натиском… Яг-Морта.