Снова мерзнет страх

Варя просыпается рано. Впрочем, всегда, но в этот раз особенно — весь дом кажется пустым. Она тихо покидает выделенную ей комнату и косится на соседнюю дверь. Мнется в нерешительности, сама и не понимает, чего хочет и чего ждёт. Макс вчера сидел до последнего — хмуро ждал, чтобы все точно разошлись по комнатам. Они и не поговорили толком, всеобщее внимание приковала к себе пьяная исповедь Наташи. А Варя ведь… Чужая здесь всем. Даже Марина и Ваня заняты друг другом, и их можно понять. Неудивительно, что она запала на внимание холодного незнакомца, да? Только вот… Так жалко. В итоге она качает головой и решает спуститься вниз. Открыть паштет из креветки, пожалуй, сейчас будет единственным верным решением. Дементьева поест тихонько в одиночестве и переберет диски с фильмами. Она уверена, что Макс бы дерьмо не купил. Точно найдется что-нибудь заумное… в их общем стиле. Вот только на первом этаже обнаруживается и сам Черанев. Варя аж тормозит на последней ступеньке, замечая, как он, напряженно сощурившись, смотрит на отпертые замки входной двери. Рядом с ним верным компаньоном стоит Тювö, устремив взор ровно туда же, куда и хозяин. — Доброе утро? — чуть неловко прочистив горло, поздоровалась Варя. — Недоброе, — мрачно отрезал Макс в ответ, абсолютно точно уверенный в том, что дверь была закрыта. Потому что он сам ее и закрывал. Наверное, проблемы со сном у него впервые начались как раз тогда, когда он узнал, что в ночных тенях в родных горах скрываетсяжизнь. Своеобразная, извращенная, темная, но все-таки жизнь. Отличный сын, любящий старший брат, наследник своего отца, он в первую очередь всегда заботился о безопасности. Иногда доходило до абсурда, но в последнее свое пребывание здесь Макс спал в гостиной, обнимаясь с отцовским ружьем, подскакивая от каждого шороха. Тогда их было пятеро. Сейчас — девять. По крайней мере, было. Макс невольно как-то скользит взглядом по Варе и выдыхает с облегчением. Она здесь. Это хорошо. Сестре сегодня точно было не до ночных побегов, и в моменте Макс даже искренне благодарит в мыслях прилипшего к ней придурка. Сам он, соответственно, был с Региной. Список кандидатур сокращается. Вчера Макса сморило. Выпил вместе со всеми. Идиот. Дождался, когда разбредутся по комнатам, проверил дверь и сам уснул. А в итоге… Толком и не объяснив ничего Варе, он поднимается наверх, обходя все жилые комнаты и будя каждого. Заглядывает потом и в те, которые остались пустыми. По итогу, когда Макс возвращается в гостиную, его ожидает семь человек. Он — восьмой. Наташи нет. Блять. Быстрее, чем кто-то успевает что-то сообразить, убийственный взгляд Макса устремляется к Сереже. Абсолютно беззаботному Перевалову, на шее которого расцвели засосы, сделанные Региной. Он явно ничего скрывать не собирался. — Тебе отовсюду знаки были, — рычит раздраженный Макс. А в итоге и сам не знает, на кого злиться больше надо — на зазнавшегося придурка… или на себя. А может, и на Регину, которую он награждает не менее убийственным взглядом. Но… не сейчас. Потом. Сейчас счет, возможно, на минуты идет. — Но ты предпочел… -Трахать мою сестру. Макс кривится, как от зубной боли — он не может произнести это вслух. — А теперь твоей девушки нет. — Во-первых, — с самым беззаботным видос вскидывается на него Сережа, явно еще неосознавший, — она не моя девушка. Во-вторых, да че с ней случится? Ревет в каком-нибудь сугробе… — А может, ее уже переваривают, — огрызается Макс в итоге. Коротким свистом он заставляет Тювö подорваться, первым выскакивая на улицу. Сам Макс на ходу надевает куртку и обувается, коротко бросая: — Тут все сидите. И молитесь. Молитесь, чтобы они ещё не успели вспомнить вкус человеческого мяса. — Это… Реально нехорошо, — задумчиво тянет Регина, но потом вдруг беззаботно пожимает плечами. — Не поминайте свою Наташку лихом.О мертвых плохо не говорят. Варя смотрит на нее своими по-бертоновски огромными голубыми глазами и вдруг бросается к своей дубленке на общем крючке с одеждой. Впихивает ноги в ботинки под задорный смех младшей Чераневой: — Беги-беги, принцесса. А сама держится поодаль от Сережи, блять. Варя же выбегает на улицу пулей. Едва не поскальзывается на налипшем на деревянной террасе снегу — так торопится спуститься со ступенек. Белый пуховик Макса уже маячит вдали, почти сливаясь с окружающей белизной. Дементьева все равно его нагоняет — маленькая и легкая, она скачет по сугробам почти как лань. — Подожди… — но все равно запыхалась. — Подожди, что вы с сестрой имеете в виду? Наташа могла умереть? Кровавые следы ночного преступления уже припорошило новым слоем снега, но Тювö этим не обмануть. Волк принюхивается и вдруг… Задирает голову и протяжно скорбно воет. — Макс? — Варя настойчиво дергает его за рукав. — Объясни, пожалуйста. Поговори со мной, не будь ледяной глыбой, черт возьми. Я же не… пустое место. Максу в моменте рявкнуть хочется. В голове — целый рой мыслей. Если его самые страшные опасения подтверждаются, и Яг-Морты уже испробовали человеческую плоть, ему нужно экстренно вывозить отсюда оставшихся. Только проблема в том, что…не успеют. Ему поверит только сестра, которой плевать. Остальные поднимут панику. Будут долго собираться, и тогда… Тогда они не успеют до наступления темноты. Тогда их всех сожрут прямо во время попытки сбежать. Сейчас Яг-Морты очнулись после долгой спячки. Они могут быть медленными, но это не лишает их статуса лучших ночных охотников. Их просто всех переловят. Оставаться? Еще более опасно. Их вытащат из дома. Что бы Макс не выбрал, он приведет всех к смерти. Где-то в глубине души шевелится слабая надежда на то, что ее еще не успели… сожрать. Может быть, заволокли в свое логово. Может быть, дневной свет настиг их раньше. Может быть, она просто серьезно покалечена, и еще есть шанс… Тювö прекращает вой только под взглядом хозяина. Мрачным, напряженным, жестким… но на самом деле — таким напуганным. Макс медленно-медленно поворачивается к Варе. Шумно дышит. Не сразу… не сразу находит в себе силы на нее посмотреть. Потому что Максу страшно. Если бы он вчера… если бы он не пропустил побег девчонки… Он бы мог сейчас… сейчас… — Мы говорили о проклятии вчера, — глухо начинает Черанев, и голос почему-то срывается до звенящего от напряжения шепота. — Проклятии девяти. О Богине Смерти и прочем. А все до сих пор строят теории о том, что заставило дятловцев бежать, разрезая палатку… Это было паршиво -знать. Злость сменяется тупым, глупым абсолютно отчаянием. А вчера он так беззаботно об этом говорил, блять. Думал же еще, что… что они с Региной — не считаются. Потому что они местные. Не чужие. Так, вынужденные попутчики, даже не члены компании… У Холатчахля на это было другое мнение. — Это был Яг-Морт. Это — настоящее проклятие горы. И сейчас оно… проснулось из-за нас. Он и сам не замечает, что сжимает ее плечи. Когда понимает, отшатывается на несколько шагов назад, делая пару глубоких вдохов. Заканчивает уже более ровно: — Я полагаю, что вашу подругу…забрали. Но я, как дурак, все еще надеюсь ее найти. А Варя верит мгновенно. Не видит причин не веритьему, пожалуй, единственному разумному человеку в этом доме. И так-то… Первому мужчине, к которому она неосознанно потянулась? К тому же, как археолог, она углублялась во многие таинственные истории, которые… Шатали ее городской скептицизм. — Я… — только и выдавливает из себя Дементьева, поражаясь тому, что ее куда больше колет не пропажа Наташи, а то, как Макс от нее отшатывается. — С тобой искать буду, хорошо?.. Навязывается. Кожей это чувствует. Но ничего с собой поделать не может. И первая взгляд и отводит, сразу устремляясь за волком, с оскалом крадущимся в чащу. Здесь кровавый след и становится виден. Приходится пригибаться, чтобы не задевать головами тяжелые лапища елей, но нужно поспевать за Тювö. А тот вскоре тормозит, тут же принимаясь копать свежий сугроб. Розовый, блять. Кровь смешалась с едкой белизной, как с молоком. И тут же в нос ударяет трупный смрад, но Варя и не думает отводить взгляд, хотя сердце и заходится в бешеном ритме, когда она понимает,чтоони сейчас найдут. Сначала на свет показывается рука. Обглоданные пальцы с торчащими костями. Дементьеву мутит, но она стоит, как вкопанная, будучи не в силах повернуться к Максу. Затем волк отходит в сторону, являя их взору то, что осталось от тела. Выломанные, перекореженные ребра с… абсолютно пустой, выеденной грудной клеткой. Нет ни единого органа. Ни легких, ни сердца, ни… Просто зияющая пустота. Ткань порванной одежды превратилась в окровавленную тряпку, поэтому даже нельзя сказать, в это ли именно вчера была одета Наташа. И лицо… Его просто нет. Голый череп с подгнившими ошметками мышц и лоскутками кожи. Пустые глазницы. Только все те же блондистые волосы, слипшиеся от крови, на месте. У Вари подкашиваются ноги. Она смотрит на это месиво, на останки ещё вчера живого человека, а внутри — звенящее ничего, тотальное оглушение. Кажется, даже в ушах звенит. Сердце замирает, переставая качать кровь, а вчерашняя выпивка просится наружу. И в итоге Дементьева просто… В порыве головокружения падает на колени, отбивая их о промозглую землю даже сквозь обманчиво мягкий снег. Макс не успевает ее поймать. Он бездумно смотрит на то, что еще вчера было человеком… и верить не хочет. Рассматривает останки, пытаясь убедить себя в том, что уэтогонет ничего общего с Наташей, что это просто кто-то другой, какая-нибудь случайно забредшая на гору туристка — хотя и знал, что зимой туристов сюда возят только они. Что это меняло? В сущности, ничего. Яг-Морты вновь испробовали человеческую плоть. И они захотятеще. Онивсегдаголодны. Сердца нет. Плохо. Сердце не зря всегда считалось самым священныммясом— если его съесть, оно дает больше всего сил и жизненной энергии. И значит… уже ночьюонипридут за добавкой. Нет. Нет. Нет! Он запоздало подлетает к Варе. Не в обмороке — это хорошо. И все равно, именно сейчас Макс поднимает ее на руки. Крепко прижимает к себе, не давая снова увидеть останки, и выпрямляется — Варя оказывается легкая. Невесомая почти. — Тювö, — коротко командует Макс, и волк прекрасно его понимает. Идет четко по его следам, заметая их, оставляя свои метки, чтобы Яг-Морты не смогли сразу их найти по запаху, биению жизни. Хотя Макс не сомневается, что это все — лишь вопрос времени. В мире не существует охотников лучше, чемони. В кронах деревьев громче шумит ветер. Макс чертыхается, предчувствуя скорую бурю. Но ценный груз на руках вот сейчас гораздо важнее. Саму идти даже не думает заставлять. Только крепче к себе прижимает, горячно обещая: — Я всех вытащу, Варь. Клянусь. Не бойся, пожалуйста. И сам же впервые в свои клятвы не верит. Зато ему верит она. Верит каждому слову и сейчас доверчиво цепляется за его шею, невольно скользит ладошками за капюшон и воротник куртки, прижимаясь озябшими пальцами к шее. Спасительное человеческое тепло, что помогает не думать об увиденном.Еготепло. Макс, сам того не понимая, спасает ее от шока просто… собой. Пестрые картины торчащих наизнанку ребер, обглоданного до костей лица стираются за возможностью прижаться к Чераневу. И Варя жмется. Прикасается лбом к его скуле и крепко зажмуривается. Съеживается в его руках до состояния глупого комочка. — Хорошо… — мямлит Дементьева кое-как. — Нет, я в порядке, я не боюсь,только не с тобой. Просто… Просто, правда, не верится, что то… тонечто— это Наташа. Варя и сама не понимает, что всхлипывает от ужаса, так и уткнувшись носом Максу в челюсть. Тем временем, в доме Марина начинает паниковать. Ходит из стороны в сторону, уже думая схватить свою розовую парку, чтобы помчаться за сестрой. — Если там что-то опасное, может, нам не надо было отпускать их одних? — и даже прикусывает длинные сияющие ноготки. — Спокойно, — просит Регина, хотя и сама хмурится, уже собираясь отступить к двери. — Сейчас разделяться — не самое умное решение. — Я о том и говорю! — паникует Марина. — Да о чем вообще речь?! — взрывается Юля. И как раз в этот момент Макс с Варей на руках показывается на пороге. Старшая Дементьева тут же подрывается к младшей сестре, но та спешит успокоить: — Мариш, я цела, — хотя у самой зуб на зуб не попадает, и она категорически отказывается дать отодрать себя от Черанева. Даже пальцы, сжимающие его шею, словно судорогой сводит. И в такой простой фразе вдруг оказывается так много смыслов. Варя цела, но… В этой чертовски напряженной тишине Ваня, нервно сглатывая, переводит взгляд на Макса, одними глазами задаваясамый страшныйвопрос. Черанев медленно-медленно кивает. Матвей матерится. Ваню мутит предательски. Обнимает Марину, близко-близко прижимая к себе, обещает, что все будет хорошо… А у самого в груди болит вдруг. Потому что у него-то сейчас ответственностьдвойная. И он не может, просто не может их подвести… — Да нет… Нет! — тревожно подрывается Сережа. Головой мотает, убеждая, наверное, в первую очередь себя: — Нет, чувак… Ты гонишь… Не могла она. Не могла! — Завали, — рычит на него Макс. И он Варю тоже отпускать отказывается. Прямо так, с ней на руках, проходит к лестнице, уже у самых ступенек бросая: — И так отличился, блять. Вещи собирайте. Наверное, логичнее всего было бы все бросить и нестись прямо сейчас. Но Макс… честно пытается думать наперед. Пока поднимается с Варей по лестнице, вслушивается в шум очевидно поднимающегося ветра. Можно успеть. Рывком. Но вещи бросать нельзя. Может быть, что-то… пойдет не по плану. Тогда их погубят не Яг-Морты, а холод и голод. Тот же самый мороз, унесший жизни дятловцев. Нет. Макс должен… должен… Заходит он в свою комнату. Почти что полупустую — Макс просто всегда был педантично аккуратен, да и вещей много сюда не перевозил. Он пересаживает Варю на кровать, позволяя ей не отпускать свою шею… и тут же обнимает ее сам. Крепко, как будто от всего мира спрятать сразу хотел. — Давай, Варь. Выдыхай. Тебя никто не тронет. Я с тобой. А она вдруг… Сукой себя такой чувствует, потому что… Нет, останки ее совершенно честно шокировали. Этот розовый снег, выломанные ребра… Но сейчас Варя почти отпускает эту картину, потому что Макс ее обнимает. Тепло его тела передается ей, циркулирует по конечностям, особенно задерживаясь а районе живота, где хрупкими крылышками буйно бьют бабочки. Она ведь влюбчивой никогда не была, вообще на мальчиков не смотрела, больно глупыми казались. А тут… Может, ей морозы в голову ударили? Мозг переохладился? — Я тебе верю, — Дементьева срывается на ломкий шепот, утыкаясь носом уже в его шею, покапозволяют. — Прости… Обычно я не такая трусливая и слабая. Честно. И даже… Мимолетно, будто вовсе случайно прижимается губами к гулко бьющейся венке, ощущая пульсацию сонной артерии. Больше для себя, чем для него. Потому что… Варя верит, что Макс всех спасет. Кто, если не он? Но она совсем не верит, что он снова обратит на нее внимание и откажется так близко. Но и этого момента ее лишают. На этот раз — стихия. Об окна ударяется мелкая дробь, заставляя Варю вздрогнуть и обратить внимание на улицу, пусть она и продолжает цепляться за Черанева. Стук продолжается, но уже куда более размеренно. Что-то мелкое долбится в стекло, как камушками кто кидается. — Это… Град? — недоуменно уточняет Варя. И следом вдруг тяжелое небо разрезает яркая молния, а следом раздается такой мощный раскат грома, что оконные рамы дребезжат. — Гроза? Зимой? — продолжает шептать девушка. — Это же… Очень редкое явление. Один на миллион. А настоящаяпроклятаябуря лишь набирает обороты. Ветер воет низко, глухо, крутя из снежных вихрей маленькие смерчи. И становится ясно — никто их отсюда не выпустит. А Варя… Эгоистка маленькая, оказывается. Потому что вместо страха ее посещает мысль, что это… дает им больше времени? В тот день, когда погибла туристическая группа Игоря Дятлова, погода тоже разбушевалась. Поднялся страшный ветер, температура опустилась едва ли не рекордно низко. Манси говорили о том, что видели некие шарообразные формы, которые потом классифицировали то ли как шаровые молнии, то ли как следы взрыва неких бомб. Так и не сошлись в итоге, каких именно. Но сейчас… Макс не может быть глухим к этим знакам. И в вое ветра он слышит послание, адресованное лично ему. «Не спасешь». Макс, на самом деле, гиперответственный. Сейчас, когда отец доверил ему самостоятельно провести туристов, он был ответственным за их жизни. Одну уже потерял. А может…всех. И он сам не осознает в полной мере, что делает, когда прижимается губами к ее виску. Так и замирает, упиваясь этим коротким мигом спокойствия. Возможно, последним. Наслаждается ощущением того, что Варя в него верит, потому что это так… важно. Потому что, если они потеряют кого-то еще, это будет вина лишь Максима. Макс — сильный. Умный. И он знаком с Яг-Мортами, хотя и никогда не сталкивался напрямую. Макс обязан всех спасти. Но вот сейчас, в моменте, когда приходитосознание, ему жутко. Правда. И вот сейчас так важно знать, что в него… верят. Выпускать ее из рук не хочется. Но ему нужно действовать. Объяснить всем происходящее, правила безопасности… Пока они в доме, они выживут. Все благодаря деду и шаманским защитным символам, нанесенным на дом еще в ходе строительства. Но ничего не мешает Яг-Мортам пробраться именно на территорию. И тогда… Надо действовать. А он все равно сидит. Бездумно путает пальцы в ее мягких волосах, когда говорит: — Вещи сюда перетаскивай. Останешься со мной. Ему будет спокойнее, если она будет рядом. А у Вари будто воздух из легких выбивают, она аж замирает, еле дыша. Она ещё не отошла от ощущения его губ на своем виске, кожа на котором теперь горела, а тут Макс ее как обухом по голове ударил. То есть… Она будет… Жить с ним? Прям… Спать в одной кровати? — Хорошо, — судорожно выдыхает Дементьева и невольно жмется ещё ближе, словно желая впитаться своей душой в его, и телом тоже хочется большего, и… Внизу разгорается спор. Орет явно Юля, да так, что ее возмущенные возгласы долетают даже до Вари и Макса. И она тяжело сглатывает, отрывисто ему в шею выдыхает, тоже приходя к выводу: — Надо им нормально всё объяснить. Я в порядке, честно, я смогу… Хочу пойти с тобой. Потому что Юлины праведные вопли становится слушать невыносимо. И когда они оставляют верхнюю одежду в комнате и спускаются вниз, встречает их воистину разъяренная фурия: — Вы двое! Я вам не верю. Наташа не умерла. Не могла, мать вашу! — Юль, мы видели ее тело своими глазами, — Варя звучит твердо, но вкрадчиво, будто говорит с душевнобольной. — Да вы даже, блять, не потрудились объяснить, что именно вы видели! Вот она… — Юля не глядя неопределенно машет рукой в сторону Регины. — Которая увела у Наташи парня… Она загадками говорит! Лесные духи, сука?! Серьезно? — Я никого не уводила, — спокойно напоминает Черанева. — Юль, мы видели съеденное тело, — продолжает Варя. — Ни лица, ни органов… Ты в подробностях знать хочешь? Про пальцы на руках, которых нет, про ребра наружу, про отсутствие глазных яблок? И тут вновь воцаряется тишина. Только Марина пошатывается в руках Вани, приложив ладонь ко рту. — Это не Наташа, — вновь впадает в отрицание Юля. — Вы же лица не видели… Это не она… — Даже если это не она, — выступает вперед Макс, — этотруп. Сожранное тело, с переломанными костями, выеденными органами. Простовыпотрошенное. И я не говорю сейчас о зверях. Тювö, расхаживающий по гостиной, как будто даже головой кивает. Здесь есть волки, например. Та стая, из которой в свое время вышел Тювö. Но они никогда не тронут ни Макса, ни тех, кто под его защитой. Да и… никогда звери не будут расправляться с добычейтак. — Опознавать не по чему, — продолжает Максим. И, на самом деле, знание того, что Варяв него верит, сейчас во многом возвращает ему трезвый ум. — Да это сейчас и не так уж и важно. Яг-Морты проснулись. Ты можешь в это верить, можешь нет, но уже ночью к нам могут наведаться твари, которые уже попробовали человеческого мяса и ужасно хотят еще. Жестко, но правдиво. А Макс старается не думать о том, что если бы… если бы не его беспечность… Он ведь знал о проклятии девяти. Но успевал, блять, даже шутить… — Мы должны были просто пугать вас страшилками, не спорю. Но сейчас страшилка превращается в реальность. — В жестокую и беспощадную реальность. Ветер стучит в окна, словно лишний раз напоминая -вы загнаны в угол. Макс замолкает ненадолго, чтобы достать собственный телефон… и предсказуемо убедиться в том, что связи нет. Он готов был поклясться, что до внешнего мира сейчас они не смогут достучаться даже по радиоволнам. — Их привлечет сюда наша жизнь. Но дом защищен. Особыми символами, которые Яг-Морт пройти не может. И все же… Он обводит мрачным взглядом всехоставшихся в живых, задерживаясь на сестре. — Они слепы. Абсолютно. Но онислишкомхорошо реагируют на звук. И мы должны быть максимально осторожны, чтобы у них даже… не возникло мысли пытаться прорваться в дом. Ваня, сам белее снега за стенами коттеджа, усаживает на диван Марину, все убеждая ее в том, что все будет хорошо. Матвей молчит, неожиданно крепко вцепившись в руку Юли. И только Сережа подрывается на ноги, срываясь на лихорадочный шепот: — Я не хотел. Ребят, я не хотел… Это ведь он привел их сюда. — Отставить панику, — неожиданно жестко командует Регина. — Не хотел. Мы с братом тоже не хотели, чтобы твари вырвались. Нам всем не повезло, с этим уже ничего не сделаешь, увы. Сейчас нет смысла сокрушаться о том, что сделано.Есть смысл выживать. — Она права, — вдруг лихорадочно кивает с дивана Марина, по-прежнему крепко держащая Ваню за руки. — Права. Сереж, ты не виноват. Нам просто надо… Надо выжить. Любой ценой. Она вообще-то ещё хочет стать Князевой. Хочет увидеть счастливое, но глупенькое выражение лица Вани, когда он впервые возьмет на руки их ребенка. Нет. Они не просто должны, ониобязанывыжить. Юля бледнеет. У нее дрожит нижняя губа, но не столько от страха, сколько от клокочущего гнева. Хорошо, что ее держит Матвей. Ой, как хорошо… — Вы, двое! Местные, блять! Возите людей на смерть! — До вас казусов не было, — закатывает глаза Регина, а сама параллельно берется за пластиковую бутылку самогона и подходит к Сереже, протягивая ему. — На, глотни. Не убухивайся, а просто глотни. Ее Сережа слушается беспрекословно. Самогон жжет горло, и пары глотков мало, но он отставляет бутылку. Каконаи сказала. А потом — мешком почти валится обратно на диван. Упирается локтями в колени, запускает ладони в волосы и молчит. Ему не жаль из-за того, что ушел с Региной. Что последнее, что Наташка услышала от него — это пожелание сходить нахуй. Это все равно бы случилось, рано или поздно. Но… из-за него они все оказались здесь, потому что ему на жопе ровно не сиделось. Из-за него Наташка сорвалась ночью в лес. И из-за него сейчас она осталась в лесу шматом мяса и ворохом костей. Ее ведь… заживо сожрали, да? Успела ли она… что-нибудь осознать? Сережа мотает головой судорожно. Хочется тоже кричать, отрицать все, но у него нет причин не верить Регине, и он просто… просто… — Нам суждено было оказаться здесь, — качает головой Макс. — Меня не должно было быть здесь, но отец заболел. Регины не должно было быть здесь, но в итоге… — Что за гора-убийца, блять? — невольно огрызается Матвей. И Юлю все из рук не выпускает. Тоже ведь… поверил. Это странно — верить в такой бред, но… — Она что, списочек ведет? «Вас восемь — ладно, живите, вас девять — убивать-убивать-убивать»? — Я не объясню, как работает проклятие, — замечает Макс. И опять невольно на сестру смотрит — в магических вопросах была сильна именно она. — Но я заявлю вам со всей ответственностью. С момента, когда мы построили коттедж, здесь еще ни разу не было компаний из девяти человек. Но я расслабился. Взял с собой сестру, и… Он осекается, потому что вдруг замечает, что не он один пялится на сестру. Сережа тоже смотрит. С какой-то такой…мольбойискренней, но как будто сам не понимает, о чем просит. — Нет, — вдруг шепчет Ваня. — Нет, нет, нет… Он в Марину вцепляется мертвой хваткой, как будто ее у него забрать кто-то может. Но одной рукой осторожно, ласково касается ее еще пока плоского живота, где уже растет маленькая жизнь. И губы кусает, когда притягивает ее голову к своему плечу, запуская пальцы в волосы, как будто бы так спрятать мог от всех угроз. — Нет, Макс. Это не твоя вина. И не Регины. Вообще ничья, — продолжает Князев, с трудом разлепляя ледяные губы. И страшно-то не за себя, нет. За Марину. За их ребенка. — Просто… так было суждено… Даже если бы он не взял с собой Регину, в коттедже все равно находилось быдевятьчеловек. Гребанное проклятие в любом случае бы стриггерилось на кого-то из них. И теперь Варя замечает, с каким трепетом Ваня держит руку у живота Марины. Пару мгновений всего, но этого хватает для того, чтобы сестрапоняла. И она буквально воздухом захлебывается, бездумно срываясь к Маринке. Едва не валится на колени перед ней, почти с благоговением беря ее руку в свои ладони. — Мариш, это… Правда? — и переводит сияющий взгляд, будто они не могут умереть сегодня же, то на старшую сестру, то на Ваню. — Ребя-я-ят, вы серьезно что ли? — Поздравишь позже, ладно? — а старшая Дементьева даже находит в себе силы засмеяться. — Когда все целые в Москву вернемся. А Регина, тем временем, старательно игнорирует взгляды Сережи. Отходит как можно дальше от остальных, к столу, и забирается прям на него, делая вид, что в груди не екает ничего совершенно. Держится особняком, даже беззаботно ногами болтает. И отмалчивается, пока голос вновь подаёт Юля: — Но что-то же можно сделать? Чего эти твари боятся? — Огня, — пожимает плечами Черанева. — И только его. Нет, в теории, ещё можно попробовать дробью подстрелить… — Какого черта ты такая спокойная? — и Юля уже вновь рычит. — Потому что язнаю, что я и мой брат не умрем, — Регина же переводит многозначительный взгляд на предсказателя Тювö. Большей информации она с волка считать не смогла. Только про своих. И вновь делает вид, что ее совершенно не парит, что она не знает судьбу Сережи, в которую пыталась вникнуть, блять, трижды, пока кровь носом не пошла. — Не слишком ли вам много привилегий? — оживает вдруг и Матвей. Может, заводился от того, что зеркалил настроения Юли, может, это была защитная реакция на услышанное, а может, просто начинало доходить, что вот сейчас им угрожаетреальнаяопасность, но все это так или иначе заставляло злиться. — Не вы ли, блять, ее и грохнули? Я еще думаю, на какие шиши можно было отстроить такое место… А потом все происходит быстро. Ему приходится отпустить Юлю, потому что на него почти что налетает Сережа. Берет за грудки и цедит каким-то непривычно ледяным для себя тоном: — Рот закрой. Не смей с ней так разговаривать. — Спокойно, блять, — между ними влезает Макс, — никто не умрет. Все меня услышали?Никто не умрет. Особенно если вы проявите… благоразумие. Понимаю, что сложно. Но сейчас паникой и мордобоем лучше мы ничего не сделаем. Сережа Матвея все-таки отпускает, хоть и не сразу. Даже деланно невозмутимо смахивает с его плеч несуществующие пылинки. И только потом поворачивается к Чераневу, чтобы вдруг спросить: — Огнемет есть? — Есть, — откликается Макс, но тут же поспешно добавляет: — Не смей. Никаких геройств. Они быстрее и сильнее. — А ты предлагаешь тут до скончания времен сидеть? Очевидно же, что мы просто так отсюда не выйдем. Либо сидеть, ждать непонятно чего, пока еда не закончится, либо пытаться… — И сам же и осекается, когда на Регину смотрит. Ругается сквозь зубы. — Неважно. И, ничего не объясняя, направляется наверх. Макс качает головой, провожая его взглядом, а потом тоже на сестру смотрит. К черту.Снова к остальным поворачивается. — Отдохните, пока есть возможность. Я подготовлю все остальное, — коротко бросает Макс. — Ночь будет долгой. Регина тяжело вздыхает и с совершенно поддельной ленью сползает со стола, чтобы тоже подняться наверх. Идет намеренно медленно, совершенно не торопится. И в комнату входит без стука. Правда, тормозит на пороге, сложив руки на груди. Взгляд пронзительный и усталый в одно и то же время. Она тоже следы бурной ночи не скрывала. Заморозить Регину — это постараться ещё надо, поэтому на ней простая, совсем не толстая кофта с национальным орнаментом, открывающая и ключицы, и шею. На мгновение она смотрит на кровать, на которой вчера им былослишкомхорошо, но тут же вновь обращает взор к Перевалову, сузив глаза. — Сереж, — и тут же сама осекается, потому что вдруг понимает, что до этого ни разу не звала его по имени. — Это очень мило, конечно, что ты чуть не набил морду своему же другу, потому что он мне, возможно, грубил, но… Ты же понимаешь, что мне не нужна защита? Я могла бы просто ночью выгнать его на мороз вместе с заносчивой девулей. Но это так, лирика. Я… И тут же сама чувствует, что… перегибает. А с каких пор ее, собственно, вообще чужие чувства заботят? Никогда такие мелочи не волновали. А тут прям… На сердце тяжело становится. Потому Регина закатывает глаза от самой себя и, уже собираясь развернуться к выходу, мрачно бросает: — Извини. Не знаю, зачем я пришла. Все ты знаешь, лисица. А Сережа усмехается то ли с иронией, то ли с горечью, услышав собственное имя. Из ее уст оно звучит совершенно…по-другому. Он даже описать не может, как, но это заставляет в груди зашевелиться что-то непривычно теплое. Сереже тоже в новинку. Он ктакомуне привык. Из кожи вон лезть, чтобы только посмотрела на него, умолять об этом, а потом отчаянно ждать ее появления… Может, и к лучшему было бы, если бы на утро его отпустило, но нет. Даже несмотря на то, что Регина ушла. Это странное чувство внутри как будто бы разгорелось с новой силой, заполоняя все его сознание, и он просто… С кровати Перевалов не поднимается, хотя и хотелось снова почувствовать шелк ее кожи. Даже если это будет пощечина. Только смотрит, как дурак — опять взгляд оторвать не может. — Знаешь, что тут самое странное? Не то, что ты ведьма. Я теперь в это еще больше верю. И даже не то, что какие-то твари… — Странно, что не сразу получается это сказать. — Что какие-то твари сожрали мою бывшую и теперь открывают охоту на всех. Нет. Действительно странно здесь то, что я все еще не собираюсь отказываться от своих слов тебе. Поразительно. Даже сказал это. Ведь обычно именно Сережа был тем, кто играл. Увиливал от ответов на вопросы, делал вид, что ему плевать. Сейчас он вдруг оказался по другую сторону. И чувствовал себя совершенно беспомощно не перед кровожадными тварями, а передлисицей, которая решила принять облик прекрасной девушки, чтобы поиграться с ним. И ведется же, блять.Ведется. — А если бы ты выгнала меня, я бы ночевал на пороге твоей комнаты и ноги бы тебе целовал, чтобы только простила, — заканчивает Сережа отстраненно. И вот тут взгляд все же отводит. Стыдно стало вдруг. — Извини. Но про то, что не знает, зачем это сказал, в отличие от нее не врет. Все он знает. И снова — не жалеет. Хотя вот именно в эту секунду прекрасно осознает, что сам себя к погибели ведет. Только смерть его — не в клыкастых пастях, а вот в этих вот шоколадных глазах. — Сереж, — и вновь сама вздрагивает от того, как звучит его имя на ее устах. — Ты меня не знаешь. Я тебя не знаю. Между нами нет ничего общего, кроме одного секса. Мне жаль, если я заставила тебя поверить в иное, но сейчас я озвучиваю факты. Если выживешь, то возвращайся в Москву и забудь об этой поездке, как о страшном сне. И Регина мнется на пороге, губы кусает, все порываясь уйти, потому что разговор явно закончен, но… Блять. Она знает, что они с братом будут жить. Про остальных нет никаких гарантий. И сейчас Черанева чертыхается, вновь глаза закатывает и сама подходит к Сереже. Поддевает пальцем его подбородок, совсем как вчера, и в самые губы обещает: — Я тебе сдохнуть не дам. Только потом просто… Возвращайся домой. И забудь. И так же порывисто отстраняется, тут же выходя из комнаты, даже не оборачиваясь. Не поцеловала, но в моменте их губы соприкоснулись. И… Не надо ему знать, что у нее мурашки по всему телу пробежали. В это время в комнате под ними разворачивалась своя драма. Макс все-таки сумел уговорить всех разойтись по комнатам. Ни о каком полноценном отдыхе не могло быть и речи, но… ночь действительно будет долгая, и им понадобятся все силы. Сам он сначала все-таки вышел на улицу, чтобы запереть ворота — прекрасно знал, что Яг-Мортов это не остановит, но хотя бы немного задержит. И… видимость нулевая, ветер заставляет почти пригибаться к земле, выбивает весь воздух из легких. Проверяя надежность замков, Макс все никак не мог отделаться от мысли, что если бы он не задержался с Варей, они бы… скорее всего, все-таки успели выйти на улицу. Он ведь всех торопил. И тогда стихийно начавшаяся буря и гроза застали бы их в дороге, и с такой видимостью они бы просто не смогли вернуться обратно… Получается, она всех спасла.Его — в том числе. По возвращению в коттедж он помогает Варе перенести вещи в его комнату. И со стороны могло бы показаться, что Максу все равно, что он все такой же холодный. На деле — нет. Потому что… за долгое время она стала первой девушкой, с которой было не просто интересно. Ей самой былоинтересно. И ведь по сути, ему было вовсе не обязательно переселять ее к себе. Но Максу так глупо хотелось… знать, что она в порядке. Как вчера, в машине, когда отдал ей свои перчатки. Получается… переживал, что ли? Бред. Он же не Регина, которая в первые же сутки успела начать неоднозначную интрижку с Сережей. Он слишком рациональный и холодный для такого. Может, даже черствый. Да ведь? Так…проще. А Варя — просто красивая девушка… С которойинтересно. Оказывается, для него именно это первостепенно. Не внешность, не секс. Душа. По итогу они сидят с разных сторон кровати, и это, на самом деле, было ужасно неловко. Макс шумно выдыхает в моменте, когда их пальцы случайно соприкасаются… но руку не отдергивает. Только почти что просит: — Ложись. Нужно отдохнуть. А я… поохраняю. — И усмехается, качая головой, впервые признаваясь кому-то, кроме сестры: — У меня все равно проблемы со сном. — Нет, я… — мнется Варя, забираясь но кровать с ногами, чтобы тут же поджать их под себя. — Не уходи, пожалуйста. И смотрит на Макса с такой мольбой дурацкой, что самой за себя стыдно становится. Не привыкла быть такой ведь. Не привыкла вообще кого-то смущаться, прячась за горой учебников. А сейчас… Ей хочется коснуться его. Хочется, чтобы обнял, снова к груди прижал, хочется вновь ощутить на себе его губы, даже если это такой невинный поцелуй в висок. Но Варя не знает, может ли просить об этом. Опять чувствует себя жалкой. В итоге просто судорожно выдыхает, забираясь под одеяло, хочет отвернуться на другой бок, чтобы скрыть смятение на своем лице, но не может. Все равно поворачивается к Чераневу, устраиваясь на подушке. И смотрит так робко, так, казалось бы, невинно абсолютно, что, должно быть, со стороны и не понятно, что в мыслях у нее плещется лишь желание прижаться к нему, оплести всеми конечностями и бесконечно целовать. Это так глупо. За стенами дома их всех поджидает верная смерть, а Дементьева только и думает, что… Да не думает она совсем. Голова впервые в жизни просто выключилась. И потому, раз настал момент признать себя совершенно неразумной, Варя решается на то, чтобы протянуть руку и коснуться лица Макса. От волнения даже пальцы мелко подрагивают. А она оглаживает его скулу большим пальцем, пробегается вдоль четкой линии щетины. И глядит так преданно и даже… Восхищенно. Регина обмолвилась, что «черань» — паук с их родного языка. И вот уж… Легко в их сети попасться, оказывается. Что Сережа совершенно по-щенячьи смотрел на Регину, что Варя — на Макса. — Я не знаю, какой смысл ты вкладывал в то, что позвал меня сюда, — начинает она совсем тихо, но от волнения на пару тонов выше обычного. — Но ты должен знать, что… Я точно вкладываю… Что, ну… И впервые в жизни слов не находит. Опять сама себя стыдится и уже думает, руку одернуть. Сейчас ведь краской зальется, и придется с позором отвернуться. Но Макс не дает ей убрать ладонь. Перехватывает буквально за секунду до, накрывая своей, потому что… сейчас так отчаянно не хочется разрывать прикосновение. Как будто в ней — все спокойствие, какой-то отдельный мир, в котором нет смерти и проснувшихся древних монстров. Как будто вообще все хорошее, что в принципе во вселенной есть — оно сейчас в ней собралось. Не в правилах Максима было поддаваться минутной слабости. Он в принципе всегда до последнего сопротивлялся искушениям и чаще всего выходил из этого поединка победителем. Но сейчас… сейчас все иначе. Потому что ему вот этих всех прикосновенийхочется. Просто в моменте разрешить себе не думать. Ночью к ним нагрянетСмерть, и за краткое мгновение спокойствия Макс цепляется, как утопающий за спасательный круг. У него впервые нет ответа. Нет какого-то логического, рационального объяснения того, зачем он позвал Варю к себе. Но в этом как будто бы и была какая-то особенная прелесть. И он все-таки тоже ложится. Сначала — на достаточном расстоянии от нее, но в итоге сам же не выдерживает — обнимает, привлекая к себе, можно сказать, вынуждая устроить голову у него на груди. Путает пальцы в ее мягких волосах, ласково гладит по спине. А в голове все набатом стучит это — «я точно вкладываю». Образ холодного принца всегда был привлекателен. В него влюблялись. Им интересовались. Но сейчас, кажется…первый раз, когда Максу и самому интересно. — Ты мне еще Питер покажешь, — вдруг говорит Макс. Он и правда намерен спасти всех, но на ней акцентирует особенное внимание. — И я никуда не уйду. Отдохни, ладно? И хоть и запоздало, но все же отвечает и на ее признание, посчитав подлым оставить эти действительно важные слова без ответа. — Ятоже, Варь. Вкладываю. Мне с тобой интересно. И спокойно. И даже если тебе кажется, что это не так… Тебе кажется. Он просто не понимал, как эти чувства показывать. За окном все ещё бушует буря, но даже ее природная, абсолютно стихийная сила не может сравниться с чувствами, которые сейчас лавиной накрыли Дементьеву. И помимо вот этого «вкладываю», для нее даже важнее оказались слова про Питер. Потому что… Он планирует? Будущее? С ней? И Варя, до этого замершая в его объятиях, вдруг голову поднимает. Смотрит в его льдистые глаза, взгляд которых ощутимо оттаял… Толькодля нее, получается? И ей же… Реально хочется Макса поцеловать. Но вместо этого, очевидно нервничая, она мажет губами по его скуле, в итоге прижимаясь к уголку его губ, не решаясь зайти дальше. — Я ведь не… — смущенно лепечет Варя, пытаясь исправить положение, но вместо этого только себя закапывая. Поцелуи у нее в жизни были. Все же первый курс не прошел без вечеринок даже для отличницы, да и ухаживали за ней часто, но… Варя, наверное, никогда не испытывалатакихчувств сама? — Мне тоже с тобой интересно, — лихорадочно кивает она, будто клянется в чем-то. — Впервые в жизни. И я… Я покажу тебе. И Питер, и вообще что захочешь. И захлебнувшись в словах, решается. Поцелуй в губы выходит почти невинным, но явно не невесомым. Потому что Варя вкладывает в него чувства, которые тоже не может словами описать. А у Макса губы даже от такого почти целомудренного прикосновения горят. У него, истинного ребенка гор и зимней стужи, вдруг в груди шевелится что-то непривычно теплое. И в этот раз, несмотря на то, что в голове какое-то приятно-хаотичное волнение, он прекрасно осознает, что делает. Просто… тоже касается ее губ своими. Осторожно, ненавязчиво, коротко, но все же пытаясь вложить в это движение все товлечение, которое испытывал к ней. Как будто скрепляет какой-то незримый договор между ними. Обещание того, что Питер все-таки будет. Он ведь станет возможен только тогда, когда выживут оба. А Макс постарается. С верой Вари как будто бы даже Яг-Морты становятся не такими страшными. — Все будет, — с не свойственной ему горячностьюобещает Макс. — Обязательно будет. Он точно что-нибудь придумает. Выведет всех, больше не допустит жертв. И буквально поставит отца перед фактом, что их бизнес закрывается. Гора больше не получит крови. Даже сегодняшней ночью. И когда эта самая ночь вступила в свои права, Регине не спалось. Она честно пыталась, ворочалась, пока по итогу не подскочила с мятой постели в холодном поту. Нехорошо. В обычной жизни она редко обращалась к колдовскому дару, но сегодня все древнее, скопившееся в крови, буквально вопило о надвигающейся опасности. И ведь Регину было бы не пронять, она знает, что они с Максом не умрут, если бы не… — Да блять, ты издеваешься? — шипит Черанева, когда распахивает дверь своей комнаты и едва не спотыкается о Сережу. — Какого хрена? А кровь в ее венах все стынет — верный признак того, что они рядом. — Извиняй, — честно просит Сережа, но при этом вид у него такой, как будто бы ничего и не произошло. Ну и… предупреждал же, вроде как, о своей исключительной настойчивости? — Я думал, ты спишь. А у него тоже так уснуть и не получилось. Даже полез в легендарную сумку за вином — не срубило. Только сильнее лезть на стены захотелось — не от перспективы дальнейшей возможной смерти, а просто от того, что Регины нет. Ебанулся? Получается, да. Его же как бы… ну, отшили. Прямым текстом и весьма ясно. Понятно, чтозабытьпо щелчку пальца Сережа не смог бы, только если бы Регина что-нибудь наколдовала, но он просто… знал, что не сможет. И это знание и притащило его сегодня под дверь ее комнаты. Упивался, блять, тем, что она близко. Теперь вот, когда Регина на нем чуть не убилась, так вообще. Но ее лицо заставляет все-таки подняться на ноги. И предчувствие такое сразу… нехорошее. Что не просто так она встала. — Случилось что?.. — Случится, — ворчит Регина, проскальзывая мимо. Так, чтобы никак его не коснуться. Даже случайно. — Нужно всех разбудить. Срочно. И сразу идет к дальней комнате в коридоре, в которой поселились Юля и Матвей. Стучит жестко, громко и без предупреждения, лишь уведомляя, чтобы они срочно спустились вниз. А сама манит Сережу за собой на второй этаж. — Подними Ваню и Марину, — командует она. — Я за братом и Варей. Мимолетно стучит в комнату, выделенную младшей Дементьевой, но быстро догадывается, что в ней никого нет. — И кто из нас плут, а, Макс? — и вновь бубнит себе под нос, когда принимается долбить уже в комнату к брату: — Поднимайтесь! И вниз! И… Макс, возьми ружье! По итогу они все оказываются внизу — сонные, не все в полной мере понимающие, что вообще происходит. За окном — темно. Ветер продолжает выть, но видимость заметно улучшилась — потому что закончился снег. На первом этаже не горит свет, и это добавляет жути атмосфере, но вместе с тем… хорошо, да? Меньше привлекают внимание…они ведь уже не одни на территории, да? Внизу — тихо. А еще как-то неожиданно холодно. Отопление в доме работает на славу — в этом Сережа успевает убедиться лично, когда засыпает на полу у двери Регины. Но на первом этаже холодно почти так же, как на улице, и… — О, окно открыто, — вдруг шепчет первым соориентировавшийся Ваня. И идет к нему, на ходу ворча что-то про то, что так можно и весь дом выстудить, а им точно для полного счастья не хватает только остаться без отопления. Подходит к оконной раме и вдруг поворачивается к ней спиной, машинально интересуясь у остальных: — Вы чего так смотрите?.. Потому что да, все на него пялились. По разным причинам. Кто-то — из-за того, что отделился от толпы. Сережа, например, потому, что прекрасно помнил, что когда они расходились, окно было закрыто. Да и вряд ли среди них были поклонники зимней стужи. А Макс пялился, потому что за спиной Князева наметанным взглядом успел увидеть мелькнувшую тень, но непослушные губы не успевают сразу рявкнуть требование уйти от окна. Только руки ружье поднимают — тело действует быстрее головы. Выстрелить он тоже не успевает. В моменте, когда Макс готов возвести курок, Ваня уже кричит. Тонко так, визжит почти, но никому не смешно. Никому не смешно от того, что уродливая клыкастая пасть смыкается на его плече. Сила челюстей такая, что Яг-Морт спокойно отрывает Князева от земли. Упирается когтистыми лапами в подоконник, неловко для такой опасной твари пятясь назад, чтобы унести добычу в лес. В какой-то момент клацает челюстями -то ли жует уже, то ли перехватывает удобнее. Блять. Блять. Блять! Макс рычит от бессилия, пытаясь прицелиться, но тварь его переигрывает. По сути, оно просто использует жертву как живой щит — выстрел может привести к тому, что Макс просто снесет Ване голову. Оглушенная группа молчит. Черанев не уверен даже, что кто-то в полной мере осознает, что вообще происходит, а сам… с места сдвинуться не может. Смотрит на пол. На капающую кровь. На то, как тощего Ваню перетаскивают через подоконник. Ноги во все стороны гнутся. Как у куклы какой-то. Руки не слушаются и даже позорно трясутся. Как, блять, выстрелить? Макс его убьет! Если только не… если только не… Он упускает момент, когда Сережа вдруг ото всех отделяется — успевает только шепнуть запоздалое «Куда?..», но его голос тонет в громком топоте, который Перевалов издает вполне осознанно. Он зачем-то летит на кухню, и Яг-Морт заинтересованно оборачивается в нужную сторону. Сережа грохочет стойкой с ножами. Тварь замирает, прислушиваясь. — Я же об этом пожалею, блять, — шипит Сережа сам себе, когда хватается за какой-то мясницкий тесак. — Я точно об этом пожалею… Но пожалеет и если оно не сработает. Так что Сережа покрепче сжимает рукоятку… и, громко матерясь, режет себе руку. По запястью, поглубже сразу — ему кажется, что эта кровь будет более привлекательной. Раздается грохот -оновыпускает из пасти Ваньку, а Сережа топает, громыхает, орет, проходится ножом и по другой руке, чтобы пустить больше крови. Чтобы стать, блять, особенно привлекательным лакомым кусочком. — Ну дава-ай, хуйня на ножках! Волан-де-Морт ты ебанный! — надрывается Сережа, с места намеренно не двигаясь. Подманивает. — Че там у этого тощего жрать собрался? Я-то вон, я вкуснее точно буду, скажи, а?! И самые страшные опасения Макса, только мелькнувшие у него в голове при виде открытого окна, подтверждаются. Ведомое вечным голодом, желающее получить сразу двоих, древнее зло перебирается через подоконник и… оказывается в доме. Защиты нет. Марина, кажется, на грани обморока. Она, совершенно ни о чем не думая, пытается дернуться к Ване, и сестре приходится ее перехватывать обоими руками, потому что тварь ещё здесь,тварь смотрит. Раздается оглушительный выстрел, дробь врезается Яг-Морту в морду. Голову не сносит, но вонзается достаточно глубоко, чтобы во все стороны брызнула смрадная черная жижа с гнилостным запахом, а неестественно вытянутое тело рухнуло на пол. Тогда Варя Марину отпускает, и та с ревом валится на колени около Вани, беспорядочно его касается, перемазывая пальцы в крови. — Родной, родной, ты как? — и звучит она совершенно истерически. — Вань, пожалуйста… Варя в это время, стоически беря в себя в руки, перепрыгивает через тело твари, чтобы метнуться к Максу и помочь ему закрыть окно. — Какого хера? — верещит Юля. — Вы говорили, что они не заберутся в дом! Но ей никто не отвечает. Регина тоже их бросает, настигивая Сережу, чтобы схватить его за раненые запястья и осмотреть, рыча: — Ты совсем придурок?! Жить все, уже надоело?! — А у тебя предложения получше были? — парирует Сережа. На любого другого огрызнулся бы, наверное, но ей даже улыбается. Переживает же, получается? — Его б сожрали иначе… Макс бы, — и он впервые называет ее брата по имени, — не выстрелил бы. Или башку ему снес бы. Спасать же надо было… И это Сережа. Сережа, который еще сутки назад страшно обиделеще живуюНаташу тем, что не собирался ее спасать. Каждый сам за себя, да? Так он считал. А в итоге первый же ломанулся геройствовать. На полу валяетсяэто. С изуродованной головой оно выглядит еще более мерзким. Подняться не пытается, но от вида его клыков начинает мутить. Сережа даже не замечает боли в запястьях. И в моменте и не боится почти — получается, оно не такое уж и всесильное, как преподносили изначально. Но… — Сжечь надо, — чуть оглушенно тянет он. — Чтобы не воскресло обратно… Макс тем временем успевает выглянуть на улицу. Следов вторженияостальныхнет — им повезло, что только одна тварь успела прорваться на территорию. Открыл окно, чтобы не привлекать внимания… Мог утащить всех, если бы Регина не подскочила. Это хорошо. Не хорошо — это истекающий кровью Ваня. Храбрится даже, старательно улыбается Марине, мертвецки ледяными пальцами гладя ее по щеке. Только в моменте почти скулит, когда понимает, что не чувствует, как ее касается. Как будто ему руку полностью отхватили. Но слишком упрямый Князев все ещестарается. Пугать не хочет. — Ну ты чего, Мариш… Это же… просто… просто цара… царапина… Все хорошо… И не больно даже… Только сознание уплывает предательски. Глаза закрываются, голова безвольно падает на бок, рука опускается. Макс чертыхается, оглядывая всех. Думай. Думай. Думай! — Региш, защита, — бросает он сестре, единственной, наделенной магией. Единственной, кто сможет понять, почему барьер дал трещину. — Это должен быть подвал. Вы двое… — Это Матвею с Юлей. — Проверяйте все окна. Чтобы ни единой щелочки. Черт знает, открыл он только это… или это единственное, через которое получилось пролезть. К чести сказать, Матвей соображает быстро. И даже уводит свою всегда верещащую девушку. Макс поворачивается к Варе. — Надо остановить кровь, — озвучивает он, по сути, очевидное. — Сможешь? А сам все в окно смотрит и пальцы разжать не может. Пока других не видно и даже не слышно. Зато их точно услышали — выстрел был громким. И Макс понятия не имел, что понадобится сестре для ритуала, но зато понимал прекрасно. Пока магия не работает, защитить всех может только он. — Конечно, — сразу активно кивает Варя, растирающая плечи рыдающей Марины, и смотрит на Сережу с очевидным посылом, что перевязать было бы неплохо и его. — Я сама, — твердо говорит Регина, перехватив ее взгляд, а сама уже достает аптечку из нижнего ящика на кухне. Относит его на диван, тут же нещадно потроша, и, наконец, включает свет. При включенном электричестве будто даже смрад от трупа твари ощущается ярче. Но Чераневой вселенски поебать. Она передает Варе бинты, антисептики, вату — все, что находит. В том числе спрей с ионами серебра, который обычно используют для обработки швов после полосных операций. И сама хватает одну из баночек антисептика и большие пластыри-космопоры, командуя Сереже: — Со мной пойдешь. И, не оборачиваясь, спускается в подвал. Цепким взглядом обводит стены, пока не понимает — шаманские символы на несущих балках фундамента почти стерты. Не кем-либо намеренно, просто временем. Ругается сквозь зубы, ведь не обратила на это внимания раньше, и тут же оборачивается к последовавшему за ней Перевалову. Подходит, свободной от медикаментов рукой вновь перехватывает его запястье, но на этот раз даже как-то… нежно. Кровь ещё не свернулась, но прорезал он не глубоко, хоть и явно останутся шрамы. Регина жует губы, поднимая на Сережу взгляд. — Мне понадобится немного твоей крови для защиты. Удачно погеройствовать решил, самой резаться не придется, — и, помолчав немного, добавляет: — Но чтобы я больше такого не видела. Лично прибью. А у него такой вид… глупенький абсолютно, но счастливый. И даже сразу вот и на кровь собственную плевать становится, и на труп твари, оставшийся наверху, который еще сжечь придется. Ладно, на Ваньку, которого чуть не сожрали, не плевать, на ревущую над ним Маринку — тоже, но вот все остальное… Пусть хоть все разом придут. Чего мелочиться? Сережа бы повторил. Переживает же, получается? Ему же не кажется, да? Нет, конечно, Сережа не решил геройствовать ради привлечения внимания или жалости, просто сделал то, что посчитал правильным, и все. Но сейчас ее тон и неожиданно нежное прикосновение заставляет расплыться в еще более глупой счастливой улыбке и горячно спросить: — А ты правда думаешь, что я тебе бы резаться дал? Ну правда. Даже если бы он не геройствовал перед этим, сказала бы, что кровь нужна — хоть до локтя бы руку распорол, не задумавшись. Просто потому, что Регине нужно. Помешался все-таки, да? — Хоть всю забирай, серьезно, — продолжает Сережа так же слишком эмоционально. Но в моменте даже смущается как-то, переводя тему: — И то есть типа… надо просто обновить защиту, да? Как же бестолково звучит. — Ага, — легко соглашается Регина, размазывая его кровь своими пальцами. — Но мне больше не надо. Хватит. И отходит в сторону, придирчиво оглядывая столбы с подтертыми символами. Кровь блестит на пальцах глянцем, но это обманчивый эффект — сворачивается она быстро, поэтому и действовать надо скорее. Черанева обновляет контур, шепча под нос слова защитных заклинаний на коми. Многого делать не нужно. Сейчас Регина чувствует, словно пробитая брешь затягивается, и в доме даже будто становится легче дышать. По крайней мере, в одном вопросе. Второй ещё предстоит решить. Выдохнув, Регина вновь берется за отложенный антисептик и пластыри, возвращается к Сереже и предупреждает: — Сейчас будет больно. И щедро поливает порезы антисептиком. Но ей не хватает собственного хладнокровия, когда речь идето нем, поэтому Регина даже дует на пенящиеся раны, сама не замечая, что в это время гладит кожу на его предплечьях. Заклеивает запястья широкими пластырями, но… Рук его из своих не выпускает, даже когда заканчивает с обработкой. — В дом больше не влезут, — обещает Регина, не поднимая взгляда, так и смотря на его пальцы в своих. — Но не ночуй у меня под дверью, ладно? Ты… Можешь зайти в комнату. В этот момент у Сережи вдруг вышибает воздух из легких. Не от боли даже. То есть, не без этого, да, но пока Регина держала его руки в своих, пока дула на пенящиеся порезы, он и забыл о неприятных ощущениях, хотя вообще-то обычно от боли шкерился — даже свои кривые татуировки набил еле-еле. Как и до этого толком ничего не почувствовал, пока кровь пускал. А сейчас просто… Регине можно было смело преподавать мастер-классы о том, как убить и одновременно вознести человека до небес всего лишь одной короткой фразой. — А как же «между нами ничего не может быть, выживи и забудь меня»? — все-таки интересуется Сережа. И в эту же секунду вцепляется в ее пальцы, как будто бы исчезнуть могла. А то, что на них сейчас его кровь, кажется таким даже… интимным что ли. — «Мы совсем друг друга не знаем»… Тут, на самом деле, и спорить было не с чем. По ощущениям — как будто всю жизнь знакомы, по факту — день всего. И не знают друг друга совсем, и в принципе ничего общего не имеют, кроме горячего секса и тварей, которые пытаются сожрать всех. Но тут возникает проблема другая. В личностном масштабе даже более глобальная, чем местные любители чевапчичей. — Ты мне сказала сегодня, что тебе жаль. И знаешь, в чем вся проблема? Мне-то — нет.Мне не жаль. И я хочуузнать. И… — И тут же неловко смеется, мотая головой. Но ладони ее из своих все-таки не выпускает. — Я перед тобой слишком уплываю, чтобы не нести… вот такое. Но это искренне. Прям вот… вообщеискренне. Хоть и глупо. И все стучит в голове вот это вот «ты можешь зайти в комнату». Как преданная собачонка, которой дали долгожданную ласку и внимание. Осталось только хвостиком еще повилять, блять. И вроде как не гарантирует никто, что потом опять не выгонят на мороз, но… Сережу любой исход устроит. Только чтобы просто… смотрела на него. И разговаривала. Даже если опять будет требовать уйти. — Я же ведь не уйду, — продолжает Сережа после недолгого молчания. — А еще и могу целоваться полезть. И даже обниматься. Ужасно, да? Но все равно не приближается пока. Выжидает даже. Ну… она же, вроде как, имеет право передумать, да? А вот сам Сережа не сможет. — Я потерплю, — совсем глухо говорит Регина. И лишь после этого решается поднять взгляд. Смотрит на него в полумраке подвала снизу вверх, а сама старается хотя бы ненадолго отключить голову. Разум все ещё твердит ей не давать Сереже никаких шансов. Не давать никаких шансовсебе. За этой реакции не крылось никаких травм прошлого, ничего такого. Просто Регина всегда была такой. Избегала душевной близости даже ненамеренно, она просто в ней не нуждалась. Она играла людьми, и это было прикольно. Большего ей и не надо. Было. — Я все еще считаю, что тебе надо все забыть после, — продолжает и она, глядя наконец ему в глаза. — Но… Считай, я расширяю рамки той ночи. Пока мы здесь, я не буду отрицать, что переживаю за тебя. Но признаться, что ее тоже к нему тянет, все равно язык пока не поворачивается. Озвученное — уже для нее слишком. Хотя… Кое-что для нее сейчас сделать тоже почти жизненно необходимо. Особенно после того, как этот придурок, блять, так глупо рисковал собой. Поэтому Регина поднимается на носочки, но скользит руками по Сережиной шее уже далеко не так уверенно, как тогда. Будто все тот же дикий зверь впервые к человеку принюхивается. Но сама больше ничего не делает. — Ты так и будешь истуканом стоять или поцелуешь меня? Сережа, однако, тоже действовать не спешит. И сначала даже вообще не шевелится — просто продолжает на нее смотреть. Внутри все делает какие-то немыслимые сальто от одной только мысли, что Регина снова рядом, что онапозволяетему быть рядом, да и глупенькая улыбка продолжает Сережу с головой сдавать. Не может перестать. И все же… хочется повредничать, что ли. Совсем чуть-чуть. И после затянувшегося промедления он все-таки обнимает Регину за талию. Одной рукой медленно-медленно скользит выше по спине, чтобы потом опять вернуться к талии. И, реально совсем наглея, прижимается лбом к ее, оказываясь очень близко к губам, но не целуя. — Могу и постоять, — смеется Сережа тихо. — Могу долго постоять. Я умею быть терпеливым. Особенно если хочется… понаглеть немного. Но, вопреки своим словам, почти сразу оставляет легкий поцелуй на уголке ее губ. И так и замирает снова, продолжая: — В жизни не поверю, что ты не понимаешь, что делаешь. Что ты не понимаешь, что когда начинаешь морозиться, это только… наоборот, сильнее распаляет. Мне сразу хочетсядоказыватьеще сильнее. И ты можешь считать, что надо забыть… А я не смогу, понимаешь? Только если ты меня сейчас заколдуешь, чтобы память отшибло. Целует уголок губ с другой стороны. И все никак не переходит к главному. Она же его тоже вот так прокатывала, да? Самые жесткие эмоциональные качели в жизни. Проблема в том, что Сереже нравится даже это. — Морозиться начинаешь, вся такая неприступная, между нами ничего не было, кроме секса, бла-бла-бла… А я все хлеще с ума схожу. Понимай, как хочешь. Не знаю, как это произошло, но… Привязала пиздец как. И даже если будешь отвязывать — я не хочу. И вот тогда все-таки целует полноценно. Жадно, но одновременно с этим все-таки неторопливо. Дорвался, но при этом и возвращаться в реальный мир, где есть кто-то, кроме нее, не спешил. — Как же ты много разговариваешь, — смеется Регина по итогу, зарываясь пальцами в его волосы, ласково перебирает их, будто даже расслабляясь. — Но играть со мной все еще не надо.Я же переиграю. И целует Сережу уже сама. Глубоко, настойчиво, будто упиваясь. Продолжает играть с его волосами, наслаждаясь тем, как этот здоровенный лоб практически тает в ее руках. И разрывает поцелуй все равно почти сразу. — Пойдем. Надо всех успокоить, что защита снова работает. В это же время на первом этаже Варя закончила перевязку Вани после того, как Макс перетащил его на диван. Марина была бледнее трупа Яг-Морта и все это время держалаотца своего ребенказа руку, трясясь крупной дрожью. — Тише, Мариш, — сестра успокаивающе погладила ее по спине. — Сама видела, ничего важного не задето. — Тогда почему он не может очнуться? — хрипло шептала старшая Дементьева. — Болевой шок, — тихо резюмирует Варя. Но Марину это никак не успокоило. Кажется, что даже наоборот. — Ему было так… Больно? От этой мысли у нее и самой внутри все сводит. Нет, очевидно, что, когда тебя дерут заживо, это больно, но заторможенный от шока мозг не мог этого сразу осознать. Ее любимого человека чуть не убили на ее глазах. И Марине взвыть хочется, когда она прижимается губами к тыльной стороне Ваниной ладони. — Тут есть нашатырь, — бормочет Варя, копаясь в аптечке. Вообще-то обычно его используют лишь для предотвращения обморока, до того, как сознание утрачено — Варя это знает, но она просто не может смотреть на свою беременную сестру в таком беспомощном состоянии. И прежде, чем открыть баночку, она просит: — Мариш, подвинься немного. Запах будет резким. И та слушается, отодвигается, но руку Вани из своей не выпускает. Чтобы не обжечь дыхательные пути, Варя держит нашатырный спирт на расстоянии приблизительно сантиметров двадцати от лица Князева, делая движения рукой по направлению к его носу. — Давай же, Ванька, давай… Подрывается он резко — от неожиданности хватает воздух и ртом и заходится в приступе кашля. Но ощущение реальности возвращается медленно. Сначала — отвратный запах нашатыря, потом — запоздалое головокружение, а на самое сладкое остается… Оно ноет. Ваня буквально может почувствовать каждое место, куда вонзились зубы твари. От дыр вокруг собираются синяки, и они тукают, наливаются кровью только сильнее, распухают, посылая по руке ниже болезненные мурашки. Он не чувствует, как шевелится рука, но каждое движение отдается туда, в плечо. Ваня шумно втягивает носом воздух, чтобы только не издать ни единого звука, потому что первое, за что цепляется взгляд — заплаканная Маринка. Он реально не чувствует, как она сжимает его ладонь, но сам пытается сжать непослушные пальцы крепче, ласково погладить костяшки. Только мысли все равно возвращаются к ране. Оно жжет, колет и ноет, но Ваня тоже старается вымученно улыбнуться, хотя выглядит при этом ужасно жалко. Растрепанный, бледный, трясущийся — оказалось, что болевой порог низкий ужасно. Ему было быслишкомуже простого смыкания челюстей. Макс на них быстрый взгляд бросает и тут же отворачивается, потому что понимает — Ване просто повезло, что зубы Яг-Морта захватили именно плечо. Зацепи его чуть выше, задело бы шею. Клыки твари не такие острые и длинные, как когти, но артерию бы пробило. И тогда… — Э-эй, девчонки… — Ваня правда пытается выглядеть как можно более бодрым. Даже неуклюже приподнимается, опираясь на одну руку, пытаясь принять сидячее положение, но от резкой вспышки боли в глазах на секунду темнеет, и гримаса становится заметной. — Говорю ж… царапина просто… А ощущается, как опухоль. Если бы не повязка, ему бы даже показалось бы, что там что-то нарастает. Может, так распухли следы от зубов. Может, само плечо — один большой синяк от сжатия челюстей, россыпь мелких — от зубов. Попытка подняться проваливается. Ваня валится обратно, и даже это простое шевеление отдается болезненным жжением в плечо. Взгляд фокусируется на Марине только. И Ваня — на секундочку всего! — позволяет себе от геройства своего избавиться и позвать совершенно жалобно: — Иди ко мне, Мариш… С ней же любая боль отступает. Но Дементьева не решается к нему прильнуть — банально боится сделать ещё больнее. Трясется вся, пододвигаясь ближе, аккуратно, стараясь никак не касаться плеча, берет лицо Вани в свои ладони и… просто беззвучно, но очень горько плачет. Варя сдирала с него подранный окровавленный свитер сама, чтобы Марина не видела рану, но ей было плохо даже от вида быстро пропитавшегося темным бинта. — Я… — захлебывается слезами она. — Прости, пожалуйста, я сейчас успокоюсь, просто я… Так испугалась… Я думала, что… Потеряю тебя… Варя же отходит от дивана, обхватив саму себя за плечи, ежится вся. На ее ладонях осталась кровь Князева. Любимого человека ее сестры. Когда они с Максом нашли тело Наташи, было страшно, да. Но так жутко, как в данную секунду, не было ещё никогда.Смерть была рядом. Смрадный труп все ещё источал зловоние на полу под окном, но младшая Дементьева не могла найти в себе сил посмотреть на… Яг-Морта? Лишь перевела на Макса взгляд, буквально вопящий о накатывающей истерике. Он поворачивается, почувствовав, что она смотрит. Даже догадывается, что это именно Варя. И на мгновение теряется, когда видит ее такой… абсолютно потерянной. Не так, как в лесу. Тогда был шок. Сейчас — страх. И Макс чисто инстинктивно делает шаг в ее сторону, но в последний момент тормозит сам себя. Смотрит в окно. В снегу и темноте не видно никаких движений, но он все равно сжимает ружье крепче. Это был первый раз. Первый раз, когда чувство долга в нем всерьез боролось с каким-то другим, совершенно новым чувством. Первый раз, когда разум оказался бессилен перед сердцем. — Ну ты чего… — все шепчет Ваня Марине. Даже простой вдох отдается болью в плече, но он все равно старается. — Куда бы я от вас делся… Так, царапинка всего лишь… — Варь, — глухо зовет ее Макс. Но именно в этот момент, почти одновременно, возвращаются больно довольный Сережа с Региной и Матвей с Юлей. — Мы там это… пошаманили чутка, — с порога сообщает Перевалов. — Защита вернулась. — Этот хмырь ковырял окна в одной из комнат на первом этаже, — отчитывается Матвей. — Но там открывается по-другому. Залез сюда. Но я все прикрыл. Ружье падает из мгновенно расслабившихся пальцев. Макс сгребает в охапку Варю, ничуть не смущаясь крови на ее руках. Облегченно выдыхает Ваня, стараясь ближе прижаться к Марине. Даже Матвей, обычно черствый сухарь, обнимает Юлю. — Эй, — подает голос Сережа, обращаясь к Ване, а сам все гладит Регину по плечу — как бы между делом, — болезный, ты даже местным трупоедам невкусный. Ваня смеется. Немного нервно, но зато искренне. И даже вечно хмурый Макс вдруг выдавливает из себя усмешку, но почти сразу вновь становится серьезным. Зацепился взглядом за труп. И когда хотел было открыть рот, Матвей его вдруг тормозит: — Я сожгу. Расскажешь только, как. Вы все сегодня и так много сделали. — Но все же не может не добавить немного неловко: — Но не сейчас. Когда светло будет. — Без проблем, — соглашается глубоко признательный Макс. Варю отпускать не хотелось. — Спасибо. Снова замолчали. Но и в этот раз тишину нарушил Сережа с преувеличенно бодрым: — А неплохо, а? Первую ночь пережили. Это как в «Пять ночей с Фредди». Даже почти без потерь. Выяснили, что Ванек невкусный… — Там с каждой ночью все сложнее, — напоминает Матвей. — Ну типа… я с тобой же и играл. А буря за окном словно набрала силу, становясь только сильнее. Первая победа была за ними. Но Гора Мертвецов не желала отпускать своих жертв. По крайней мере, живыми.