Таблетки

***

Не многие из нас

могут вынести счастье —

имеется в виду, счастье ближнего.

Марк Твен

      Пахло на корабле отвратительно: трупами, гноем, кровью и рвотой, а ещё чем-то вроде плесени. Но особенно сильно несло от комнаты, где «жил» Кёрли, испуганно «разрезая» пустоту взглядом, раскрасневшимся от количества пыли, попавшего на зрачок. По-хорошему ему бы капли влить или хотя бы очки нацепить, потому что драить помещение никто не собирается. Ну как никто? Джимми точно не станет тратить на это время, а Кёрли даже сесть не может, что стоит говорить об уборке? Он скорее упадёт на пол и испачкается сукровицей, гноем и кровью пол, перемажется в грязи сам и снова заскулит от боли, глядя в душу измученным взглядом.       Единственный уцелевший глаз у Кёрли красивый, Джимми смотрит в радужку и думает, на что она больше похожа: на океан, небо, на обёртку от презерватива или средство для очистки рта. Наверное, последнее подходит больше всего - тоже разрушает человека изнутри. Так, Кёрли сводит с ума Джимми, в сущности, ничего не делая.       Ну как ничего?       Иногда Кёрли прекращает стонать от боли и испражняется под себя, сопровождая это дикими животными воплями. Любое напряжение мышц, даже если они лёгкое и непроизвольное, причиняет адские мучения. Джимми любит на это смотреть, как некогда гордый капитан, которого только ленивый идиот не назвал хорошим, позорно срёт или мочится в постель, дёргаясь, «выплёвывая что-то вроде просьб уйти, нервно пытается увести взгляд подальше от «друга», истерично скулит, а когда «процесс» заканчивается, Джимми продолжает смотреть ещё около пяти минут, чтобы Кёрли успел полежать в своём же дерьме и в своей же моче.       Простыни Джимми меняет не из добрых побуждений, а из цели облегчить себе оставшуюся жизнь: не допустить заражения остатков Кёрли (терять его раньше времени нет желания), не дать блевотному запаху расползтись по всему кораблю и очистить кровать, чтобы потом было удобнее подбираться к экс-капитану и касаться его. Он и без того мерзкий, в сущности, превратился в кусок мяса, обмотанный бинтами и накаченный таблетками.       Об этом Джимми не устаёт напоминать:       - Помнишь, как там, на Земле, за тобой толпой бегали девки? Помнишь? Сейчас бы ни одна из них не дала бы и свой зад тебе полизать, потому что на тебя без слёз не глянешь. Что такое, Кёрли? Потерял ты и смазливую мордашку, и тело, на которое хочется дрочить. Ты мерзкий. Знаешь, что? Ты должен быть мне благодарен, что у меня, вообще, на тебя встаёт. Со мной у тебя будет последний секс, о капитан, мой капитан…       Кёрли не отвечает, наверное, обдумывает слова, переживает из-за своей беспомощности и утопает в самоненависти, ощущая себя последним куском дерьма. По крайней мере, того истерично жаждет Джимми, уставший от разъедающей мозг зависти. Однако остатки здравого смысла, не отравленного презрением к более успешному другу, нашёптывают, что Кёрли мог дойти до той стадии, когда грани реальности и бреда стираются, и сознание перестаёт воспринимать действительность. Вполне возможно, Кёрли даже не понимает, насколько его унижают.       Как же Джимми боится этого.       Он порой с ужасом задумывается о том, что измывается не над разумным человеком, а над овощем, который кряхтит и скулит по инерции, но не думает. Кёрли вполне может гнить, истекать кровью и захлёбываться в собственной рвоте и не воспринимать происходящее. Он мог сойти с ума. Идеальный капитан, поехавший крышей и превратившийся в полуживой обрубок, не способный даже зад себе подтереть! Худшая участь, но лишь при условии, что мозги не сгнили вместе с телом. А гниет Кёрли быстро и противно – несёт от него за версту.       Джимми старается не думать об этом и ищет способы в очередной раз растоптать беззащитного, вызывавшего животную зависть. Он ставит стул напротив койки Кёрли, смотрит в его выцветающий глаз и в красках описывает сперва изнасилование Ани, потом провоцирование аварии, потом убийство остальных и вкус ноги самого Кёрли. Тот вечно плачет, но непонятно от боли или от услышанного. Последний вариант льстит Джимми больше.       Он спустя столько лет добрался до того самого «сына маминой подруги», у которого жизнь всегда складывалась удачно, который никогда не носил клеймо «паршивца», которым восхищалась каждая плешивая собака. Джимми никогда таковым не был, он «болтался» на отметке «хорошо» (но чаще даже её не достигал), а подняться выше не мог.       Сейчас подняться не может Кёрли, и Джимми превосходит его буквально во всём: может передвигаться, существовать без болеутоляющих, с большей вероятностью подцепить миловидную тёлку и в состоянии говорить часами, не нуждаясь в помощи в подтирании зада. Теперь «чёрная полоса» пришла и в жизнь вечно идеального Кёрли. Он страдает так же, как и внутренне страдал Джимми, сжираемый завистью к человеку, который называл его «другом».       И снова Кёрли стонет – болеутоляющие отпустили, то, что осталось от нервных рецепторов, внезапно начало работать и действовать на раздражённого Джимми. Он устал от вечного смрада гнилого мяса и дерьма, потом позволяет себе просто полежать на кровати под вопли израненного экс-капитана. Его крики больше напоминают скулёж раненого животного, например, псины, которую подростки забивают ногами. Кёрли, в целом, уже давно не похож на человека, от того Джимми даже неловко измываться над неразумным зверьком. Правда, эта жалостливая сторона просыпается редко, потому и душить её достаточно легко.       Стук подошвы ботинок о пол корабля раздаётся эхом, Джимми специально топает громко, что Кёрли его слышал, знал, что совсем рядом тот, кто может снять боль, чтобы понимал, чего его лишили и что он больше никогда не получит – свободу.       «Комната» Кёрли встречает стонами, кряхтением, мерзотным запахом и изнеможённым взглядом экс-капитана. Он корчится, дёргает обрубками и косится в сторону тумбочки в тридцати трёх сантиметрах о себя, где стоит баночка с заветными пилюлями. Окровавленные (или испачканные сукровицей?) остатки конечностей то и дело застывают в жалких сантиметрах от спасительных таблеток, но не дотягиваются до них. Да даже если бы дотянулись – Кёрли в жизни не смог бы их открыть, просто бы искусал и выронил банку на грязный, пыльный пол.       Джимми демонстративно морщится:       - Ты орёшь, как сучка, капитан. Не стыдно?       В ответ раздаётся скулёж, напоминающий тот, что издавала Аня, когда Джимми заломил ей руки за спину. Воспоминания вызывают странные мурашки по коже – в ней будто кто-то старательно копошится, отрывая кусочек за кусочком. Возможно, так оно и есть – Джимми как-то слышал, что пыль состоит из частичек человеческой кожи. Если верить этому – выходит, что пол покрыт только тем, что«оторвали» от Джимми, а от Кёрли уже нечего отдирать.       Свою мысль Джимми спешит озвучить вслух:       - Ты же знал, что пыль состоит из человеческой кожи? Нет? Теперь знаешь? Знаешь, а ведь вся пыль, которая попадает на тебя, состоит из меня, потому что тебе уже нечего терять. Я даже так смог проникнуть в тебя, мой капитан.       Ответ раздаётся в виде стона (а ответ ли это?). Кёрли хочет новую таблетку, а Джимми – внимания и самоутверждения. Он усмехается, демонстративно открывает банку с пилюлями, вынимает одну и показывает Кёрли, видит, как его зрачки будто расширяются, как у заядлого наркомана, которого начало ломать.       - Хочется, капитан? Да? Тогда придётся поработать, чтобы получить, – Джимми ставит баночку обратно, зажимает в губах капсулу и садится поверх Кёрли так, чтобы слегка задевать его, но недостаточно близко, чтобы спровоцировать судорогу.       Слышится сдавленный скулёж, беспомощное клацанье зубами, а потом – тишина. Кёрли будто окончательно лишился рассудка и потерял ту силу воли, за которую его постоянно хвалили. Джимми даже жалеет – теперь он потерял единственное развлечение, так что экс-капитана можно и прибить, а его мясо – съесть.       Однако мысли прерываются в тот момент, когда Кёрли принимается агрессивно и старательно дёргаться, параллельно вопить в попытках приподняться. Джимми замирает, смотрит на сиё действие заворожённо, будто именно это и обязан был увидеть – униженного, окровавленного, больше похожего на перемотанный вонючими бинтами кусок фарша, что тщетно и истерично жаждать получить дозу обезболивающего, как наркоман – иглу в вену.       Всё же воля у Кёрли оказывается железной – он умудряется подорваться так, чтобы схватить зубами пилюлю и заглянуть в глаз Джимми. Тот замечает слёзы, лопнувшие капилляры и волну отчаяния. Зубы Джимми приходится разжать тогда экс-капитан падает обратно на простыни, скулит, но проглатывает таблетку, начав трястись.       А в голову Джимми прокрадываются две мысли. Первая – Кёрли в сознании, а, значит, веселье продолжается. Вторая – даже перестав походить на человека, Кёрли не утратил то, за что его все так любили и так яростно ненавидел сам Джимми.

***