Август — это ты

На людей странно действует ноябрь. Время, в котором от мягкой теплой осени, шаловливо, по-хулигански, чередующей хулигански быстрые дожди и теплые деньки, не остается ничего, кроме зябкости и промозглого ветра, обыкновенно вызывает непонятную печаль, усталую хандру — и истовое желание поскорее прожить этот непонятный и тревожный переход до встречи с зимой, если уж не получается его банальнейшим образом проспать. Потому что всерьез восторгаться мелкой моросью и небом цвета бесконечно сердитых туч могут разве что поэты или сумасшедшие, но никак не обычные люди, которым она только кости пробирает. У Валерки всё оказалось иначе. Через три мучительно долгих месяца после «Глории» он вынужден был признать: всё, что составляло его жизнь со второго августа по сегодняшний день, — растянутая во времени, безотменная, притуплённая тоска. Примерно тогда же он оставил игры в равнодушие. И ожил. На свой кривой самобытный манер. И ведь напросился-таки, выторговав себе место в группе небывалым для него красноречием — а в качестве результата получил лишь косой шрам на предплечье — и ни капли удовлетворения внутри. Этого было мало. Мало. И Валерка несся вперёд паровозом, который едва ли мог остановиться сам. Азартно строил гипотезы, предлагал варианты, между делом напоминал товарищу Смирнову о своём неистребимом желании разгадывать ребусы газетной периодики, если таковые вдруг обнаружатся… словом, имел вид лицеиста, наконец понявшего, что экзамен наступает прямо сейчас, а он к нему фатально не готов, вот и ищет себе соломинку то здесь, то там. Изменения, конечно, заметили все. И дело было не только в Валерке. В управлении будто бы потянуло сыростью, хотя батареи топили, как прежде, и окна по-старому конопатили чем придется: полосками бумаги без грифа, старыми газетами, ватой. Разговоры стали короче, паузы — длиннее, вязче, как безвкусный кисель в столовой. Люди всё так же смеялись, хлопали друг друга по плечу, по-товарищески, отпускали шуточки, но как-то нервно, вполголоса. Двери стали прикрывать плотнее, трубки телефонов — накрывать ладонью, когда разговор заходил не о погоде и не о норме выработки. При Валерке обрывки фраз всё чаще обрывались на полуслове, как по команде: шаги в коридоре — и в комнате сразу вспоминали, что срочно надо переложить и без того организованные папки на столе. Пару раз, проходя мимо приоткрытой двери, Валера ловил обрывки чужих разговоров: — …опять старые дела подняли, — глухо говорил кто-то из старших. — Спрашивают: кто ж такой недальновидный санкцию давал, с чего решили не сажать, а отпустить под надзор, когда надо было не якшаться, не миндальничать, а привлекать. Но в двадцатом-то так решали, людьми не разбрасывались. — Привыкай, — ответили ему. — Теперь за каждую подпись да мягкий вердикт спросят. Сперва за чужие решения, потом и за наши. Валера, конечно, сделал вид, что не слышал ничего лишнего. Но короткое «за каждую подпись» засело в голове крепко. Слишком уж легко было представить, как однажды начнут разбирать и его дело — по строкам, причинам и следствиям. Тогда как одно такое «следствие» — язвительное и возмутительно живучее — по всем бумагам управления числилось мертвым. При этом, если смотреть со стороны, все у Валерки складывалось едва ли не лучшим образом. Руководство лишь одобрительно кивало, когда он, перехватывая у Даньки инициативу, предлагал свои варианты ведения операций, виртуозные, красивые. Смирнов иногда даже хвалил – коротко, метко, вроде как по-отцовски одобряюще: — Мыслите шире, товарищ Мещеряков. Так держать. Только вот смотреть стал дольше. Как тогда, у сейфа Кудасова, когда вроде как и дал задачку в жаждущие разгадки закономерности руки, и сам же не пустил углубляться дальше положенного, удовлетворившись поверхностым ответом. Провел незримую, но отчетливую линию, дальше которой Валерке хода не было. Это обескураживало. Тогда, наверное, Мещеряков впервые почувствовал себя несколько обманутым этой стороной, притом почти в лицо. Но слова Овечкина, саркастично-разочарованные, про наивную валеркину веру в людей и метрики, которые сильнее личных качеств когда-нибудь окажутся, к себе примерять не спешил. Сейчас же бумага — личное дело с аккуратно подшитыми характеристиками, наградные листы за Крым и «Глорию», ходатайство о заочном обучении, проекты представлений к поощрению, служебные записки, где по полям сплошь и рядом короткое «дисциплинирован, исполнителен», «в условиях риска не теряется», «в боевой обстановке действовал решительно и хладнокровно», «способен к самостоятельным решениям» — обещала Валерке спокойное, даже многообещающее будущее. Только вот верилось этому все меньше. Если раньше Мещеряков чувствовал на себе задумчивый взгляд Смирнова, когда сдавал отчет, то теперь – когда молчал. Как будто товарищ начальник прикидывал, в какую графу его занести, если вдруг придется писать не характеристику, а что-нибудь повесомее. И с резолюцией покамест определиться не мог. Товарищ Побелкин, про которого Валера с той их встречи под дверью номера Овечкина и думать забыл, стал попадаться на глаза подозрительно часто. То в приёмной задержится, то ровно в тот момент, как Валерка мимо проходит, выйдет в коридор, то вовсе к Даньке подойдет, пользуясь тем, что у них соседние комнаты в общежитии, вроде как бытовые вопросы обсудить. Секретарь Леночка, у которой Мещеряков так давно и нелепо впал в немилость, но делать по этому поводу ничего не планировал — подумаешь, чай, не целковый, чтобы всем нравиться, — после истории с рецедивистом-фальшивомонетчиком неожиданно расцвела заботой. То чай «как раз заварился» — и не пустой, красный, без заварки почти, а вкусный — то яблоко «лишнее оказалось», а "Последние новости" — те всегда сверху стопки в приемной. Улыбалась она старательно, оперативно уносила пустую чашку, и это настораживало еще больше примелькавшегося Побелкина. Ксанка на такую новоявленную заботу хмурилась все сильнее, но молчала, а Валерка... Валерка по старой привычке списал все подозрения на леночкин характер, требующий быть если не в центре внимания, то хотя бы заметной, даже если благодатной публики в его лице не находилось. Сами же ребята с вердиктом вокруг активности Мещерякова не спешили. Вряд ли из одного только такта – скорее, все они повзрослели. На этот раз уже окончательно. Даня по обыкновению отмолчался и сделал вид, что Валерка не витал всю осень в каких-то своих мыслях, изредка выпадая в реальность. Это было приемлемо. Яшка хлопнул как-то по плечу, глядя, как Валера на обеде с невиданной прытью уминает котлету, незаметно, как ему казалось, посматривая в соседнюю тарелку: — Что, гимназия, в библиотеку больше не пускают, и ты вспомнил, что питаться можно не только книжками? Ладно, держи, а то худой что щепка... Да и мяса в той котлете разве что с лупой искать... А вот похлебку гороховую я у тебя уведу, хотя чего ты над ней киснешь, непонятно, не щи же вчерашние. Эти беззлобные подтрунивания были лучшим, что Мещеряков только мог вообразить. Ксанка из ожиданий предсказуемо выбилась, и Валерка этому почти не удивился. Это произошло в середине ноября. Плотно зарядили дожди — тягучие ливни, перемежаемые ветром и зябкой моростью, а то и неподвижным туманом — так что из управления или с точек наблюдения их четверка стремилась поскорее вернуться в общежитие, в спокойствие комнат и теплоту горячего чая. Вот только Валерка больше не находил их посиделки умиротворяющими. Скорее, привычно обязательными. Тем для разговора стало не то чтобы меньше, просто геройские будни с активными боевыми действиями плавно отходили в прошлое, а рутина забирала основное время, неуклонно стирая безоглядный надрыв юности и позволяя каждому взглянуть на свою жизнь вне контекста бытия частью "легендарной четверки". Да и молчалось слишком уж о многом. Ещё этот дождь... Дождь отныне прочно ассоциировался у Валеры с совершенно определенным человеком, от которого не было — да и не могло быть вестей. Разве что при диком по нынешним временам сочетании удачи, везения и возможностей, и если в умении находить последние штабс-капитану нельзя было отказать, то кредит первых двум, по меркам Валерки, был ими обоими давно исчерпан. "Не стоит извиняться за то, что у вас есть убеждения, их так мало у кого осталось в этом городе... " Та фраза, из далекого прошлого и совершенно не про тогдашнего Валерку, удивительным образом догнала его теперь — и оказалась про Валеру сегодняшнего. Знать бы только, что ему делать со своими пересмотренными убеждениями. Ждать, пока та сторона на практике обратится к словам горяченным, наспех на "Глории" брошенным, про полгода и "найду, если вы этого захотите"? Пробиваться во Францию самому, обвешанному легендой ещё более нелепой, чем некогда в Ялте, только теперь уже — для своих? Не делать ничего? Последнее получалось лучше всего, но застыть и дальше во времени он был не готов. Когда даже мысли уставали бродить по кругу, не находя себе новой пищи для размышлений, и в комнате становилось тесно, ноги сами несли Валеру на третий этаж общежития, к давно облюбованному широкому подоконнику. К этому окну в тупике коридоров если и бегали, то втихую, покурить, потому что сифонило из него знатно, чтобы слишком уж долго предаваться праздным мечтам и ничегонеделанию. Впрочем, дожди и здесь сделали свое дело — от курильщиков не осталось и намека: сдуло с насиженного места всех и разом, раз даже пепельницу, и ту с собой не забрали. Сквозняк лез под гимнастерку как назойливый инспектор: шарил по швам, проверял, где тонко и где уже трещит. Валерка бесцельно перебрал окурки, некстати вспомнив, что на таком вот подоконнике прекрасно размещаются чашки в молчаливый кофейный батальон... Но повторить композицию здесь не рискнул: здешнему кофе да "Савоя" было ой как далеко. — Коварно занимаешь лучшие места? — Ксанка незаметно подошла и без лишних церемоний устроилась рядом на подоконнике. — Как-то не заметил толпящейся очереди желающих продуть себе спину, — фыркнул Мещеряков, испытав от нарушенного уединения слабый укол сожаления. И тут же устыдил себя за это. — Ты первая. Сквозняк, сырость — красота. – Не считая тебя, да? Ты ведь раньше ноябрь терпеть не мог, мерз всегда, а теперь то и дело на ветру торчишь. — А теперь некогда разбираться, что я люблю, — отмахнулся он, но продолжить намеченное было — про дела в управлении — не успел. — Как раз сейчас — самое время, — не согласилась Ксанка. — Другой вопрос, что это сложнее, чем грести в привычном направлении. — Ты о чём? — нахмурился Валерка: абстрактное направление разговора ему отчего-то не понравилось. — И я плавать не умею, будто не знаешь. Ксанка облокотилась на раму словно между делом, полностью проигнорировав его вопрос: — Ты ведь часто сюда приходишь, я заметила. — Ну... Здесь спокойно. И пустынно, — напряжение усилилось, неожиданно найдя себе в пару с удивлением опознанное Валеркой в череде собственных эмоций беспокойство. — И никто не донимает расспросами, — без особого выражения констатировала она, словно это был и не вопрос вовсе. — Вы и не донимаете, — попытался он отшутиться. — Но и с нами тебе больше не спокойно, разве нет? – Ксанка попыталась накрутить отросшую прядь на палец на манер локона, но длины все еще не хватало. Фыркнула и подняла глаза на Мещерякова, который не успел убрать с лица ошарашенно растерянное выражение. Потому что не мог взять в толк, как то, что он только-только для себя сформулировал, Ксанка поняла так быстро. Или сама чувствовала давно, что былой сплоченности меж ними нет, как ни пытайся, ни удерживай? — Валер, ты хочешь поговорить? — долетело до него негромкое — и на удивление робкое предложение. — Нет, — помотал он головой, сам себе такой категоричности объяснить не сумев. — Хорошо, вопрос и правда вышел дурацкий, — Ксанка нахмурилась, подбирая слова. — Ты… ждёшь чего-то? — Сейчас или вообще? — попытался съехать Валерка. — Вообще. Вообще было — как ловить скворца: вроде и соседствует с тобой, под балконом забившись, а потянись дотронуться – улетит. Проще было про сейчас. — Да вот все жду, когда наши заявления на учебу одобрят. В июле подавали, полгода скоро будет, — небрежно сказал Мещеряков. Сказал и осекся. Полгода, да. Ксанка, старательно смотря в сторону, в наступающий сумерками на город вечер, завозилась. Подтянула к себе колени, обняла их ладонями и покачала головой: — Не о том, Валер. И стало предельно ясно, что на самом деле стояло за этим вопросом. Вернее, кто. — Не жду, — четко обозначил он. И даже понял, что не соврал. Действительно не ждал. Надеялся, разве что, что гораздо хуже. — Вы не поговорили? До того, как я вам помешала? — Ксанка была кристально настойчива. А еще она умела вот так, без предисловий и напрямую. — Почему же. Поговорили, — он запнулся, а потом все-таки выдавил то, почти позорливое, что с самой "Глории" грызло. — И ты не помешала, а очень вовремя вмешалась. Сам я не знал, как… — Организовать ему отвод и при этом ничего не сказать остальным? Валерка угрюмо кивнул. — Ты же знаешь, что он жив, раз печатается в той газете, — рассудительным тоном продолжила она, мельком улыбнувшись на его встревоженный взгляд. — Да, я знаю, кто такой Каверзник. И довольно давно. Про "знаю" оказалось сюрпризом. — С госпиталя, что ли? — навскидку предположил он. — Примерно. Уж очень азартно ты ту заметку слушал, — она чуть дёрнула плечом. — Потом я просто сопоставила факты, только и всего. — "Только и всего", — передразнил Валера. — Тебе с такой хваткой и умением сводить информацию воедино столько путей-дорог было бы открыто, а ты... — А я упорно хочу курировать детские дома, — кивнула Ксанка без тени сожаления. — Все верно. На то они и мечты, чтобы к ним идти, разве нет? — Я тебе даже немного завидую, — подумав, признался он. — Сам я так и не определился. — Ну, мне в следующем месяце опять в детский дом, — напомнила Ксанка, глянув лукаво из-под челки, будто знала больше, чем говорила. — Сходишь со мной, посмотришь. Может, что-то и для себя вынесешь. Мещеряков молчал. Лично он бы не в детский дом заглянул, а в университет, посмотреть одним глазком, но куда ему. — Валер, — она замялась. — Ещё одно. Скажу прямо, пока ещё можно говорить прямо. Ты ведь всегда любил честность, особенно от других... Ты живёшь и работаешь в коллективе. И твои перепады настроения от полной апатии до активной деятельности, за которыми не увидеть причины, уже замечают. Не хочешь давать лишний повод для сомнений — прекрати устраивать окружающим проверки на прочность и терпение и лучше следи за своим выражением лица. Мы больше не герои с афиш, которые только с Крыма вернулись. К нам приковано слишком много глаз, к тебе особенно. Понимаешь? Увы, но Валерка понимал. Хотя все ещё какой-то иррациональной частью своего существа верил, что его это не коснется. Это была бы чудовищная несправедливость с учётом того, сколько пользы он уже принес... За некоторыми купюрами, конечно. — Мне казалось, я стал спокойнее, — сухо заметил Мещеряков, приняв ее точку зрения. — Ты стал тише, — с нажимом поправила она. — Причем разительно. Это не одно и то же. Раньше ты хотя бы ругался вслух. А сейчас молчишь так, что от тебя звенит, — она коротко мотнула подбородком в сторону переулка за окном — вряд ли сознательно, но Лубянка была в том направлении, — Тишина тебя выдаёт. Потом добавила: — Мне с детьми проще, чем с вами. Они хотя бы не делают вид, что у них всё в порядке. — А я делаю? — через паузу спросил он. — У тебя это даже неплохо получается, — фыркнула Ксанка без тени насмешки. — Если не знать, что ты не железный. — У меня внутри не железо, — мрачно отозвался он. — А упрямство. Оно не ржавеет. — Вот именно. Потому ты и полезешь туда, куда не надо, если тебя вовремя не притормозить. Он, наконец, посмотрел прямо на неё: — Притормозила? — Я сказала, ты услышал, — она пожала плечами. — Дальше — твоя очередь думать и решать. Могу только напомнить: тебе нельзя выделяться — ни по отчаянности, ни по тоске. Он хотел сказать «перестань», но вместо этого только сильнее упёрся ладонью в подоконник. За окном ветер ударил в стекло, дождь полоснул по раме. Где-то снизу глухо скребнуло, будто кто-то неудачно наступил на жестянку. Валерка дёрнул ухом: — Что это? — поморщился, прислушавшись. — Это Беляк примчался, — буднично пояснила Ксанка. — Яшку за несколько кварталов чует, проныра хвостатый. Сейчас под козырьком сидит, обиженный, что его до ужина не дождался. — Удивительно, — буркнул Валерка. — Хоть у кого-то всё просто. Пришёл, сел под козырёк, пожаловался громогласно — и к нему выбегут. — Так ты не кот, — Ксанка сдвинулась с подоконника. — Ты сложнее. Ладно, пойду я. Не замёрзни тут окончательно. — Попробую, — буркнул он. Уже в дверях она обернулась: — И перестань сидеть на сквозняке, а то опять свалишься. — Да кто ж свалится, — пробормотал Мещеряков ей в спину, — если и падать-то больше некуда. Сказал тихо, так, чтобы она уже не услышала. Когда её шаги стихли в коридоре, Валерка только тогда позволил себе выдохнуть — коротко, будто стянул с плеч мокрую шинель, которую сам же и накинул. И снова посмотрел в окно: дождь лил ровно, настойчиво. Как тогда. А он остался — слушать, как ливень вязнет в темноте, вместе с теми словами, которые он всё равно не сказал.