Август — это ты

В коридоре тянуло мокрой шерстью, угольной пылью и дешевым табаком. С утра к поднадоевшему уже дождю для полноты ощущений прибавился туман, народ ввалился внутрь кто в шинелях, кто в пальто, не успев обсохнуть, рукава отжимали прямо на лестнице — вот сырость и повисла липкой паутиной, тесной, тяжелой, не укрыться. Лампочки под потолком потрескивали, будто тоже нервничали. Туман у стекол был такой белый, что двор казался стертой грифельной доской. И от этой белизны внутри было еще теснее. Хоть бы снегом припорошило уже. Нормальным, декабрьским, как положено. Ну и что, что рано, если хочется. Валерка разглядывал чернильные потеки на стене у дежурки и думал не о недописанном отчете, с которым третий день возился, а о совершенно постороннем — как виртуозно отличился Беляк в тот день, когда они с Ксанкой вели предельно неловкий разговор на подоконнике. Коту, пригретому проникшемуся к нему Яшей, видно, надоело безвозмездно их объедать: вместо того чтобы, как они теперь привыкли, деловито прийти под козырек, он на сей раз самовольно решил расширить фронт снабжения, втащив, так сказать, посильный вклад прямиком в приоткрытое окно Яшиной комнаты. И ладно бы мышь — мышей общежитие видало, но нет, как истинный благодетель, крысу Беляк приволок царскую, почти с себя ростом. Причем ее и придушить-то толком не удосужился: в тепле комнаты та разомлела и ожила, оказавшись вполне живучей, чтобы с отчаянной прытью метнуться с подоконника под койки. Хвост с возмутительно-рыжей на фоне остальной белой шерсти кисточкой метнулся туда же. Ловили всей гурьбой вместе с соседями: сначала разносчика антисанитарии, потом — источник ее появления. Сдвигали кровати, шарили под тумбочками, чихали от поднятой пыли, кто-то емко ругался, кто-то орал, что уронил туда бесценный конспект, кто-то — настойчиво "кыс-кысал", решив, видимо, что лучше иметь дело с живой крысой, чем ликвидировать ее истерзанную тушу... Крысу спасти не удалось, но добытчику ее не отдали, на что Беляк оскорбился окончательно и ушел по карнизу, гордо задрав хвост, за новым вкладом в скудный пищевой рацион сотрудников ЧК. ...Так что окна всем этажом теперь проветривали с оглядкой, не пасется ли кто бойкий на подступах с очередным подарком в зубах. Самое смешное, что возмущался больше всех почему-то Яшка. Нет, он, разумеется, не визжал, но вид, сжимая веник на манер сабли, имел бледноватый, да и вся его обычная образность будто куда-то выветрилась. Выдавил только: — Благородие, ну ты это, барон недоделанный, курс переподготовки-то пройди, прежде чем снабжение устраивать. В таборе мораль простая: что в костер, то в костер. А ты мне это на подушку суешь... Воспоминание было хорошим, красочным. И прилично так отвлекало от всего остального. Особенно неожиданного. — Товарищ Мещеряков, — высунулась из приемной Леночка. Голос – сама любезность, а вот взгляд, почти сразу спрятавшийся под опахалом ресниц... Валерка не успел понять, какой именно, но было — как две половинки разных картин, которые бессмысленно стыковать одна к другой. — Вас товарищ Смирнов вызывает. И Ксению Владимировну заодно. И растворилась в направлении приемной, заставляя гадать, нагоняй впереди ожидает или инициатива, избираемая нынче хаотично, как залежалые ягоды смешанного урожая в компоте, которым их который день кряду в столовой потчевали. Ксанка уже ждала у двери кабинета, прислонившись плечом к стене. Фуражка на затылке, пальто распахнуто, на щеках — холодный румянец, как после вылазки, только вот полевых вылазок, оправдывающих такой румянец, уже и не было почти. — За настоящим несчастьем вдвоем не ходят, — фыркнула она, оценив его каменное лицо. Добавила вполголоса. — Паниковать будем потом, если понадобится. Он дернул уголком рта. Внутри все равно сидело что-то неладное, упругое, как камешек в сапоге. Постучал. — Войдите. Смирнов сидел за столом полубоком к окну, щурился — то ли от серого света, то ли от бессонницы. На подоконнике — алюминиевая кружка с давно остывшим чаем, рядом аккуратно стопкой — разнокалиберные папки. Как всегда. — Проходите, товарищи, — легкий кивок на стулья. — У нас к вам есть разговор. Скажем так — тематический. Он потянул к себе верхнюю папку, не раскрывая. Дожидаясь их взглядов — вопросительных, вопрощающих, исполнительных. Дождался. Открыл. — Ваши старые крымские знакомые сейчас обнаружились. И что им не сидится там, во Франции? Валерка внутренне подобрался. Первой мыслью было: рано. Овечкин же говорил "полгода", разве нет? Ну конечно, а что еще он тогда говорил? Смирнов перелистнул пару листов: — Господа эмигранты нынче у нас пошли на редкость выдумчивые. Один вот особенно инициативный, с тоской по родине сильнее здравого смысла, решил устроить себе, так сказать, поездочку. Письмо вез в забинтованной ноге, но на досмотре заподозрили неладное... — сухой кивок в сторону папки. — В общем, оказал вооруженное сопротивление и был убит. Валерка чуть кивнул, показывая, что слушает. Удерживая себя от более живых реакций. Не от слов — от того, как спокойно те были произнесены. Как "задержан" или "дело передано дальше". Он даже не смог сделать полный вдох — дышать пришлось почти по-забытому, на счет, причем делая это незаметно. Ксанка смотрела на него испуганно и растерянно. Растерянность-то почему, еще подумал Валерка, она же не знает про их с Овечкиным договоренность. Больше всего на свете хотелось спросить: кто. Варианта-то всего три. Перов. Бурнаш. И… Он не мог заставить себя спросить. Но и терпеть эту неопределенность дальше не мог тоже. Разомкнув губы, все же выдал почти буднично, будто детали чужой смерти его интересовали разве что по долгу службы: — И кто же, на свое несчастье, решил посетить Россию, которая его нисколько не ждала? — ленивая усмешка сама собой вышла, как в Крыму выходила робость, разбавленная стремлением прорваться в Констанцу, к отцу. И была такой же лживой. — Уж не Перов ли, то-то мы его в их прошлую вылазку не видели. Смирнов оторвался от гипнотизирования титула папки. — Перов? Нет, не он. Атаман этот, Бурнаш. Если можно испытывать облегчение, когда падаешь вниз, но в последний момент тебя за шкирку выдергивают наверх — это было именно оно. Колотящееся, живое. Воздух в кабинете словно потеплел. Не сильно — на полвздоха. Но хватило даже этого. — По решению следствия его ведь выдворили за пределы страны как неблагонадежного, — неторопливо продолжил Смирнов. — Ну и без наблюдения, разумеется, не оставили. Так нет же, не усидел, рванул обратно, курьером. — Он в музее нам обещал еще встречу, если свидеться доведется, — глухо произнес Мещеряков. — Выходит, не соврал. — Не соврал, — согласился Смирнов. — И заодно подтвердил, что за границей о нас не забывают. И мы о них — тоже. Валерка кашлянул, выровнял голос: — А о чем письмо было? — Письмо-то? Так, пустячок. Жалобы на дороговизну, общие вздохи про «скоро все изменится». Ни явок, ни фамилий. Пустышка. Но вот атаман, видимо, этого не знал, иначе отреагировал бы иначе. А так выходит, что свои нашими руками его в расход отправили. — Он закрыл папку. — Что подводит нас к еще одному вопросу. Газету Смирнов достал из стола, из-под кипы других — положил отдельно, развернув нужной полосой вверх. Ксанка чуть выпрямилась, смещаясь в сторону Мещерякова. — Были ведь у тебя раньше удачные находки по части печатной прессы, — он слегка подвинул газету к Валере, ненавязчиво давая понять, к кому из них двоих действительно обращен вопрос. — Доверенный канал сигнализировал, что следует обратить внимание на эту статью. Отреагировать, если там и впрямь есть второе дно. Валерка послушно уставился в газету, подтянув ближе к себе. Бумага еще пахла типографской краской, чернила чуть отпечатывались на пальцах. — Печатный орган эмигрантский, — спокойно прокомментировал Смирнов. — Но это ты и сам видишь. Автор ранее не фигурировал. Псевдоним, скорее всего. Он откинулся на спинку стула, намекая, что торопиться некуда. Мещеряков бегло проглядел начало. Ничего кричащего, нейтральный заголовок «О природе человеческой верности». Ни политики, ни лозунгов. Спокойный, вязкий текст, без дат и прямых отсылок с порога. Такую роспись можно было бы в культурный отдел пристроить. Скользнул взглядом дальше первых строк и понял — узнает. Не стиль даже — интонацию, когда между остается больше, чем на бумаге. Гораздо больше. И эту привычку — ставить паузу не там, где просят правила, а там, где больнее, — узнает тоже. "Мы живем, не помня порой, кому обязаны тем, что по-прежнему можем выбирать. И, выбирая, забываем, что иной выбор — не награда, а плата вперед". И не ждал ведь ничего, а оно само ему в руки прыгнуло строчками примечательными — и яркими. Радость повторяющегося раз за раз знакомства толкалась слева в такт сердцу: вот здесь — оборот, который уже встречал в другом тексте. Здесь — ритм фразы, укороченной на полслова, чтобы удар пришелся точнее. Тут — и вовсе пропуск слова, чтобы додумали по созвучию. Он перевернул страницу нарочито неторопливо, как человек, которому все это — просто интересная философия и не более. Дальше было куда сдержаннее: рассуждения о долге, о том, что верность бывает не только людям, но и памяти. Никаких уколов в адрес советской власти, никаких "белых" стенаний — зацепиться по-настоящему не за что. Завершалась публикация вполне по-литературному, на ноте подвешенного нерва. "И если кто спросит — зачем возвращаться туда, где уже все закончено, ответ будет один: чтобы убедиться, что конец действительно был". Он почувствовал на себе взгляд — не Смирнова даже, а Ксанки, которая изо всех сил старалась рассмотреть хотя бы конец публикации, но покамест в открытую с инициативой не лезла. Валерка не поднимал взгляда от букв, в которые уже не вчитывался, мысль промелькнувшую за хвост ловил, дурацкую, но уверенную: что статья эта, безо всякой политической подоплеки написанная, цель под собой все же имела. И только что ее достигла. Потому что где-то там, посередине заметки, были и такие строки. Знаете, внимательный читатель, что я вижу иногда, когда закрываю глаза? Часы. Песочные часы. Сначала песок в них сыплется медленно, лениво, даже смотреть надоедает, сколько там того песка, на целую жизнь вперед... А моргнешь — и он идет быстрее, особенно под конец. И уже невозможно не понимать: скоро все, совсем все, действительно закончится. Песок никуда не делся — его просто больше нет там, в верхней колбе, и кончается уже не время выбора, а возможность что-либо изменить — даже в пределах собственных иллюзий. Не считать намек, равно как и то, к кому в действительности обращен этот текст — было сложно. И такая прицельная весточка подтачивала все валерины попытки строить дальнейшую жизнь без непредсказуемо появляющейся переменной, планы, в которые он сам уже не верил. Он мысленно закрыл глаза и сделал то, чего не делал с ночи в музее. Заглянул внутрь себя, так, будто в замочную скважину подсмотрел на секунду, достаточную, чтобы оценить размеры эфемерной библиотеки невостребованного: не прибавилось ли секций или полок. Поискал глазами новые стеллажи и наткнулся-таки на тот, которого здесь раньше не было. Таблички над ним не было тоже, но если бы была, на ней бы значилось что-то между потерявшим уже яркость "долг" и "равенство, справедливость, бессклассовое общество", которое писалось даже не им, потому что — задолго до него. Стало холодно, будто бы Валерка больше не выбирал то, что должно и правильно, раз оно уже здесь поселилось. Он, в где-то там, недосягаемом и, наверное, несуществующем, зажмурился еще сильнее, задаваясь вопросом, можно ли остановить этот процесс распада фундамента его веры, его жизни и его уверенности, что все это вообще имеет смысл. Но это было вне валериного контроля. Как процесс пищеварения или дыхания. Завершение чего-то важного просто происходило. Как в чертовой статье о песочных часах. И почему этот человек всегда знает больше, чем нужно? Он постарался привести устоявшиеся аргументы, что над верой и долгом надобно работать — словом, делом — каждодневно. И он обязан трудиться и день и ночь над тем, чтобы революция была не напрасна, даже если в неких частностях с ней не согласен... Когда не подействовало, воззвал к старым лозунгам и цитатам, но они облетали с дерева его убеждений, как отжившая свое листва. И попытки приладить ее обратно не вызывали ничего, кроме раздражения и глухого бессилия перед изменениями, которые за этим осознанием непременно последуют. Процесс окончательного разуверивания оказался действительно неуправляем. — Ну, что скажешь, Валер? — поторопил Смирнов, чуть подавшись вперед. Ах, да, от него же ожидали резолюции вдумчивых чтений. Точнее, не только от него: пока Мещеряков падал в знакомые интонации и многозначные полутона, Ксанка успела через плечо пробежать глазами хвост статьи. Нахмурилась, деланно вздохнула: — Товарищ Смирнов, наводка точно верная? Это больше философский… опус. Даже не публицистика. И фамилия незнакомая. Похоже на очередного провинциального моралиста, дорвавшегося до печати. — Провинциальные моралисты так про верность не пишут, — отозвался Валера, сам удивившись, насколько спокойно прозвучало. — Это просто… статья. Но двойного дна… Скорее уж, расписка такая, что автор еще жив и думает, иногда громко. Он поднял глаза: — Говорите, автор до этого не печатался? В лице Смирнова что-то дрогнуло — и закрылось тут же. Удивление, наверное. А в голове у Валерки промелькнуло, что у Овечкина, уже забравшего себе три псевдонима, в его бесспорно деловом графике было место еще для парочки. Пусть даже таких однодневок. — Да, пожалуй, вы правы: для агитации текст слабоват, да и слишком общо сделан, сейчас публика все меньше культурная, ей простоты подавай, чтобы ближе к народу мысль шла, безо всех этих литературных завитушек, — Смирнов утратил к вопросу интерес. — Ладно, понаблюдаем. Если еще объявится — сравним, а нет — отметку в картотеке оставим и забудем. А вот в этом Валера всецело сомневался. Не будет автор еще раз под веселенькой фамилией Незабудкин печататься, то была разовая акция. Начальник сложил газету, педантично убрав ее обратно в папку, а потом, словно между прочим, заметил: — Кстати. Ксения. Наркомпрос подал заявку: просят закрепить за одним из детских домов шефство нашего отдела. С беспризорниками там у них завал, своих рук не хватает, контингент сложный. Нужны люди, которые не испугаются ни грязи, ни прямых вопросов. Ваш недавний опыт им бы пришелся кстати. Возьметесь курировать? Ксанка чуть дернула плечом, будто ее легонько подтолкнули вперед: — Возьмусь, — короткий кивок, только вот Валерка видел, как нетерпеливо подрагивали у нее пальцы сложенных на коленях рук. — Только не в одиночку. С кем работать будем? — С теми, кто есть, и с теми, кого вам выделят, тут уж не до перебора, — усмехнулся Смирнов. — И, разумеется, — он бросил беглый взгляд на Валеру, — товарищ Мещеряков пойдет с вами. У товарища Мещерякова, как показала практика, и голова на месте, и характер без лишней сахарности. Кого попало там слушать не будут, а его — будут. В таком месте мне нужны именно такие. Валерка кивнул, почти по-строевому: — Есть. Конкретный фронт работ был привычен. Никакой высокой идеи или там большой политики. Просто десяток-другой пацанов и девчонок — растерянных, разобщенных, местами и озлобленных — с которыми он либо наладит контакт, либо нет. И от того, получится ли, зависело куда больше, чем очередная отметка в папке. Здесь счет шел не по абстрактным песчаным крупинкам, а по живым, упрямо дышащим единицам. И если он провалится именно там, где еще можно что-то изменить, списать это будет уже не на кого. Только на себя. *** Ночью в комнате было душно, хотя окна открывали. Влажный воздух лип к коже, как касание, но чужую руку при желании можно сбросить, с пространством же вокруг себя такой фокус не пройдет. Яшка ворочался тоже, но не просыпался, перекатывался только с боку на бок и неразборчиво ругался во сне. Валерка смотрел в потолок, но там не показывали ничего нового, кроме пятна света от улицы, медленно ползущего по штукатурке. Он уже почти провалился в мутную дремоту, когда услышал звук от окна. Не громкий, как от порывов ветра. Но ветер так не скребет: у ветра нет цели. Скребок повторился, и вслед за ним — короткий, сухой удар, будто с той стороны с ленцой проверял кто: пустят или нет. Валерка вызмеился из сбившегося в ком одеяла и побрел к окну, не зажигая света. Стекло было холодное, в разводах, сквозь них двор казался сплошным серым полотном. На карнизе, вздыбив шерсть, сидел Беляк. Белый в белом тумане, он казался просто комком света, со смутными границами, в которых едва угадывались очертания кота. Только глаза были живые, темные. Беляк не шевелился, не мяукал в голос, как все приличные коты, когда понимают, что их заметили. Только хвост чуть дернулся, кисточка на конце вспыхнула рыжим, словно блик маяка. Валерка приоткрыл створку на палец — вроде как пригласил, не реверансы же коту отвешивать. Беляк, однако, не попытался просочиться внутрь. Просто наклонил голову, прислушиваясь к чему-то в недрах комнаты, будто не просить их о вкусностях или облагодетельствовать живыми дарами пришел — проверять. Из темноты поднялся Яша, сонный, с помятым лицом, в рубашке, которая давно уже перестала быть белой, но была ему дорога, потому сгодилась хотя бы вот для ночных рандеву со жданными-нежданными хвостатыми гостями. — Ну? — спросил Цыганков шепотом, когда вдосталь наигрался в гляделки с котом. — Пришел проверить, живы ли еще честные коммунисты? Беляк посмотрел на него так, будто Яшка сказал что-то лишнее. Мяукнул беззвучно, только кончик языка мелькнул, розовый, быстрый. И снова застыл, будто ждал, чтобы они, моргающие спросонья особенно часто, сами поняли, в чем именно был неправы. Яша фыркнул, подошел ближе, и внезапно его обычная дерзость куда-то делась. — Ты без подарков что ли? — недоверчиво спросил он, будто всерьез надеялся на ответ. Беляк медленно потянулся на карнизе, вытянувшись грациозной струной, шагнул вправо и исчез в тумане так, будто тот разом поглотил его. Валера еще с пару секунд смотрел в ту сторону, оценивая перемену картинки. — Странный он, — заметил Яшка, с силой растирая лицо ладонями. — Как будто не кот. Будто… — Цыганков не договорил и, махнув рукой, полез обратно под одеяло. — Ладно, со сна ересь всякая мерещится. Закрывай уже, а то простынем. Мне завтра на службе надо изображать бодрость, а не результат полночных скитаний по комнате. Рама под ладонью была мокрая, холодная, и поддалась не сразу. Валерка лег обратно. И понял с кристальной ясностью, что сна уже не будет. Постель вдруг показалась самым неуютным местом на свете: матрас нормальный, пружины не лезут, а лежать все равно невозможно. Прав Яша, все же странный кот. И чего приходил, спрашивается? Он перевернулся на бок, потом на спину, потом снова на бок. Слышал, как кто-то в коридоре прошаркал к уборной, как на лестнице хлопнула дверь, а внизу зашлись долгим кашлем. Все как всегда, а внутри все никак не могло успокоиться. Не из-за Беляка, конечно. Газета. Виной всему была газета. Не смысл, не "второе дно", которое там, конечно, было, просто не то, и даже не разгаданное авторство — сама интонация, которая попала точно туда, где Валерка привык держать пустынным утопающий в тумане берег. К рассвету он уже не пытался уснуть. Просто лежал и ждал, когда станет прилично встать. Газеты приходили утром через экспедицию при канцелярии — маленькую комнату на первом этаже, куда стекались бумаги и откуда их потом растаскивали по отделам, рукам и столам. Свет, пробивающийся из-под двери, красноречиво намекал, что здесь уже занялось рабочее утро, но Валерка вошел не сразу. На столе, прямиком у входа, лежали свежие номера — еще не разнесенные и не классифицированные. Он быстро пролистал верхние, не задерживаясь: заголовки, реклама, сводки... Сунулся в ящик, где обычно находилась смятая пачка не шибко важного, не подшивка, а то, что еще не успели разобрать: привезли, положили, завтра точно разнесут. Нужного листка не было. Не в другой стопке — вообще не было, будто вчерашний разговор в кабинете Валерке приснился, раз не находилось обратному бумажных доказательств. Он подождал с минуту — вдруг кто-то выйдет, и можно будет спросить... так, чтобы прозвучало не слишком странно. Никто не выходил. И Валера не спросил. Порыв, поднявший его на ноги ни свет ни заря и гнавший вперед, убеждая, что если он сейчас же не попробует достать статью, чтобы изучить ее еще раз, то просто не уснет, угас. Потому что это было бы... неосмотрительно. Оставить след, привлечь внимание. Ну что Мещеряков на резонный вопрос о надобности скажет, "по поручению"? Допустим, это даже сработает, такой аргумент часто срабатывает — вроде как "не я решаю, выше решили уже". А дальше что, потом, когда Валерка все же получит свое и, утихомирившись, вернет газету на место? Запомнят. Особенно учитывая нестандартное время визита, потом перескажут, даже если без злого умысла. Утро же, в веренице рутинных дней, где из интересного только смена рациона в столовой, его вопрос о конкретной эмигрансткой газете неизбежно привлечет внимание. Нет, нельзя. Оставалась память. Он поднялся на полпролета выше — туда, где обычно никого нет: холодно, сквозит, подоконник сырой. Сел на ступеньку, свернув шинель подкладом наружу, достал из кармана огрызок карандаша. Чистой бумаги не нашлось, сгодился и оборот какого-то служебного черновика, с печатью и подписью внизу. Валерка записал заголовок по центру, это помнилось хорошо. Потом еще одну строку, где-то из середины статьи. Потом — третью с конца, ту, с нестандартным оборотом. Память сначала сопротивлялась, как мокрая ткань: ежилась, морщинилась, не желая расправляться. Он неуверенно вывел начальную фразу — и сразу вычеркнул, разозлившись, потому что было не так. Смысл помнился, а вот порядок слов ускользал — и это бесило. Потом пошло легче. Не потому, что Мещеряков был гениален, просто текст уже сидел у него внутри осколком, и теперь просто нетерпеливо искал выход наружу. Валера выписывал фразы, не пытаясь воссоздать статью целиком, но вытаскивая то, что не давало заснуть, и понимал: он не просто восстанавливает текст за полюбившийся слог и образность языка. Он переписывает себе доказательство, что это было, не померещилось. Что Овечкин жив, раз прошла эта публикация, и желает, чтобы он, Валерка, об этом знал. И что все действительно сказано именно так, а не иначе. Потому что эта весточка была самым реальным за последние месяцы, что с ним случилось. "...Выбор — не награда, а плата вперед..." Вот оно. Не про верность идее, хотя мысль напрашивается, не про отвлеченную мораль. Предупреждение, насмешка? Потому как написано так, будто автор видел его прямо перед собой и заранее знал, чем Мещеряков будет себя уговаривать. Плата вперед — это ведь даже не про жертву собой ради прекрасного будущего, чего от них ждали еще с гражданской, да и впредь. Это другое: когда ты еще ничего не получил, не успел убедить себя, что поступил правильно, а уже расплатился. Сном, спокойствием, привычным порядком мыслей, правом не думать, правом не помнить — и правом жить дальше так, будто тебя не цепляет любое слово, сказанное Овечкиным — даже напечатанное под чужой фамилией — как крючок за ткань. Все его выборы пока что напоминали заход в ледяную воду — сначала норовишь выскочить, потому как ступню дергает, потом привыкаешь, но на берег сухим уже не выйдешь, только быстро обтереться и вовремя одеться успеешь, чтобы случайным зрителям не так бросалось в глаза, как с волос предательски течет за шиворот. И чем дальше, тем сложнее успевать. Валера поймал себя на том, что слушает уже не отголоски памяти, а тишину вокруг: не идет ли кто по лестнице. Значит, с главным он уже разобрался. Вот только хранить это нельзя. Это даже не улика — это хуже, потому что это него самого. Посмотрел на написанное. На свой почерк — слишком узнаваемый. На вычеркивания и правки сбоку — еще более узнаваемые. Не смог ни смять, не выкинуть где-нибудь подальше. Сложил лист вдвое. Потом еще раз. Наверху, в комнате, все еще спали. Валерка осторожно открыл свой шкафчик, скрестив пальцы, чтобы дверца не скрипнула — и достал костюм. Костюм пах пылью и морем, хотя моря здесь не было и быть не могло. На секунду замер с листком в пальцах. Потом сунул его в тот же карман, где, казалось, целую вечность назад, перед сумбурными сборами на Белорусский вокзал, обнаружился некий платок. Подумал и вложил маленький, плотный квадратик внутрь льняной ткани, вроде как сохраннее: костюм давно висел здесь мертвым грузом, сюда редко заглядывают даже свои. Да уж, маленькое смешное кладбище сентиментальной символики, и уж при обыске, случись он, точно обнаружится, там церемониться не станут, все перетряхнут, но... не сейчас же. Не сегодня. Валерка закрыл дверцу. Постоял еще секунду и пошел умываться. Вода была ледяная. Графит с пальцев оттерся быстро, а под ногтями осталось темное, как от типографской краски вчера, в кабинете. И эта мелочь не давала покоя, потому что была слишком реальная. Он вытер руки, постоял у рукомойника, будто решал, куда девать себя дальше, и в конце концов пошел обратно. Если уж не уснуть, так хотя бы быть в постели ранним утром, как все нормальные люди. А дальше — утро, служба, лица. И он среди них, с холодной головой, чистыми руками — и с сердцем, которое в неуставный карман влезло/потянулось первым.