Что помнят звёзды: отражения в Осколках

      Кто бы мог подумать, что не у всех в мире есть такая возможность — разделить своё горе с другими. Затаив, и обеспечив тем самым комфорт другим, мы неминуемо вредим себе. Но, пока счастлив, пребываешь в неведении. Словно оно вечно. Невольно забываешь и про то, что другим так же худо, как и тебе было некоторое время назад.       А когда горе захватывает целую семью, важно не забывать друг о друге и ничего не таить.       Так произошло где-то далеко, за тысячами километров, за границами нескольких стран, в дорого обставленной комнате, озарённой тёплым светом ламп и абажуров. Но как странно тихо и неуютно в ней… Несмотря на сотни дорогих гобеленов, ковров, заморских сувениров и карт, здесь царит какое-то забвение, подходящее на то, что овладевает покоями фараонов после их безвременной кончины. Меркнет всё это богатство под пылью, и тонет в тишине былая роскошь. В блеске золотых украшений и лакированного дерева, сидит девушка, покорно понурив голову. Её чёрные, цвета вороньего крыла, волосы заслонили худое лицо. Она бледна; сжав тонкие губы, она безотрывно глядит в угол. Пахнет старыми книгами и затхлением. И особенно остро этот запах вьётся в углу — там лежит человек.       За стеной судачит полиция — так привычно и равнодушно, неспешно меряя комнату шагами. Гулко отдаётся эхо, и между ним тяжеловесно ухает голос женщины. Она на удивление спокойна, но Катерина знала — мир её разбился. Снова.       Её дочь — юная Катерина, — также предалась унынию, с трепетом перебирая так ярко вспыхнувшие воспоминания о покойном ныне дедушке. Утешая себя, она позволила себе окунуться в этот заволоченный ароматом яблок и солнечным светом фрагмент, пытаясь возродить наяву то, что рухнуло так неожиданно, так скоро… Столько планов, казалось, было бы воплощено. И они снова рисовались ей. Так красочно, так реалистично!.. Эти колосья, этот тёплый летний вечер, этот запах смолы и вечерней книги. Горячий чай и яблочный штрудель. И снова эти рассказы. О древности, о зажиточных крестьянах, о верности древнеегипетской богини Исиды, о жеманной и беспечной Марии-Антуанетте, о подвигах Тесея, Геракла, Персея, о предсказании Феб-Аполлона и мести Афродиты, о мудрости Конфуция, о грехопадении и покаянии Марии Магдалины, о бесконечном цикле смерти и любви… Что только не слышала от него Катерина! Что только не проходило сквозь уста этого умного, поистине интеллигентного, и на удивление лёгкого на подъём человека!.. Кажется, Катерина уже проваливается в сон, сидя у него на коленях…       Стук. Из полусна Катерину вырывает голос матери, и она снова очутилась здесь. И снова одна. И весёлый некогда Густав Майер мирно лежит у окна.       Быть может, он спит?..       Неужели?..       Катерина встала — её ноги дрожали. Она одёрнула длинную юбку и, не ведая себя, сделала несколько робких шагов, замерла над иссохшим стариком… Белый, как полотно, такой… Острый? Катерина его даже не узнала сперва. Он будто мумия. И рот приоткрыт… Нет, нет, надо проверить пульс. Катерина касается его руки, и тут же отпускает — его пальцы холодные, как лёд. И этот холод говорил всё, словно гильотина, разрубив все её робкие надежды напополам. Девушка в ужасе отпрянула и забилась в свой пыльный уголок, в своё любимое кресло. Ей внезапно пришло осознание. Оно обухом ударило ей голову и вдребезги разбило то, что было ей так дорого. Как хрупкий стеклянный бокал. И теперь осколки больно жалили её сердце изнутри.       Но мама… Кажется, она смогла это принять, едва ли не на месте. Ещё бы… Ведь у неё уже был опыт. Значило ли это, что тот развод с её отцом 13 лет назад был для неё точно похороны?..        — Я так думаю, место имеет быть предумышленное убийство, — отчеканил мужчина в форме, не обращая внимания на застывшее изваяние в дорогом кресле, и сухо продолжил. — Если старик ничем не страдал, ничего не употреблял, и чтобы так молниеносно… Хотя, быть может, возраст…        — В его возрасте дай бог чтобы вы были так же здоровы, как он, — отрезала женщина. — Лучше проверьте улики. И не забудьте про этого цыгана. — Было слышно, как она скрипнула зубами…       Все и думать забыли про бедняжку, трясущуюся в тени у окна, за которым разворачивалась во всей красе осенняя стихия. Каждое слово больно било ей по сердцу, и осколки в нём словно хрустели. Первые слёзы дождя окропили стекло, и первые слёзы капнули ей на колени. Она невольно сглотнула эту горечь, и постаралась не слушать.       Но бывает, что беда не приходит одна. И здесь это было точно так.        — Нужно срочно переезжать, — безапелляционно изрекла София, застёгивая ремень безопасности; Катерина притихла. — Этот ублюдок не даст нам спокойно жить.       Это она так говорила про отца Катерины. Девушке невольно вспомнилось, как она, её мать, так долго порицала его, как много она пыталась вернуться на сцену, и с какой чудовищной болью ей это удалось. Зажглась сигарета — из приоткрытого окна машины пахнуло дождём. Загудела вся встречная, омываемая едким запахом сигарет, ругани и завеси дождя, сквозь которую то и дело мигали разноцветные огни машин. Катерина сжала руками мокрую юбку у себя на коленях — ей так отчаянно нужен был воздух, что она тоже открыла окно, и теперь жадно вдыхала кислород, будто он был целительным. Пожалуй, что в этот самый момент, он и был таким.       — Закрой окно. Мне ещё не хватало, чтобы ты простудилась.        — Ты так спокойно это говоришь?       Никогда прежде Катерина не пыталась вступать с нею в полемику. Но сегодня что-то зажглось в ней. Её оскорбляла эта мнимая материнская бесстрастность, и теперь ей хотелось напомнить, что значил для неё тот человек. Для неё. Для них обеих!       Та удивлённо вскинула брови:        — А как ты мне прикажешь это говорить? — Та ожидаемо перешла в оборонительную позицию. Против своей же, чёрт возьми, дочери! — Я не буду сыпать эмоциями, будто это конфетти. И того же я ожидаю от тебя. Мне хватило нервотрёпки с твоим отцом, и больше я подобного не потерплю.       И всё. За этими словами будто захлопнулась дверь понимания. Катерина только нахмурилась и отвернулась у окну. Подумала и всё же прикрыла его, оставив для себя спасительную лазейку, в которую сквозило влагой вспухших над зданиями серых туч.        — Если ты думаешь, что мне всё равно, то ты очень ошибаешься, — заговорила снова София, нажимая на тормоза. Она выдержала паузу, и Катерина выжидала, слушая стук капель о крышу их автомобиля. — Я очень горько сожалею об этой утрате. И мне, как никому другому, больно. Единственное, чего я от тебя прошу — это не устраивать сцен. Понимаешь меня?       «Нет. Нет, не понимаю,» — хотелось было ответить её дочери, но бледные губы дрогнули:        — Да, мама. Я понимаю.       Она опустила глаза. И так каждый раз, когда вставал вопрос об отстаивании своих интересов. Но стена воспоминаний была непреодолима. И её мама теперь, судя по всему, оставалась для неё единственным родным человеком — ведь отца та вычеркнула из своей жизни, желая забыть. Но каждый день видела его в лице своей дочери…       Свет в салоне выключился, и мотор под ними затих. София открыла дверь:        — Пойдём, перекусим. Ты наверняка с утра голодная.       Признаться, у Катерины и правда не было и крошки во рту ещё с того момента, как она покинула дом. Но в связи со всем тем, что ей довелось только что видеть, её желудок был так же глух, как и сердце пристава. Однако перечить девушка снова не стала — не хотелось огорчать свою и без того разбитую мать.       На карту было поставлено очень многое. Катерина выросла в этом городе, что носил такое романтичное название — Rosengarten. Розовый сад. И он как никакой иной подходил ей, со своими очаровательными дворами и изысканными, но без лишнего пафоса, за́мками. Иногда она была не прочь прогуляться в них, но что-то её останавливало. Да, пожалуй, это местные байки про чудовищ и призраков, населявших этот старый, маленький город, про тонкий флёр романтики, обнявшей его многочисленные сады. Местные лавочки так и кишели этими историями, так что неудивительно, что Катерина слышала их все до единой. Многие из них ей довелось узнать и от своего уже покойного дедушки. Эх, неужели она больше его не услышит…        — Прости, я сегодня слишком занята для домашнего ужина, — обронила София у кассы, оплачивая заказ девушки. — Так что не стесняйся. Можешь взять с собой.       Ей-богу, Катерина могла поклясться, что слышала это не в первый, и, как она думала, не в последний раз. Ей оставалось только покорно взять поднос и быть благодарной. Быть благодарной своей матери за то, что она обеспечивает её, свою нелюбимую дочь, от нелюбимого отца-цыгана. А возможно, это и было особым проявлением любви?.. Ведь София знала счёт деньгам, и подобная привилегия могла быть истолкована не иначе, как только так.        — Я сегодня ночью должна буду отъехать в полицейский участок, — сухо, как куски пенопласта, роняла эта женщина слова, и её голос мешался в единую кашу звуков этого заведения. Но всё это чисто поглощалось вакуумом, образовавшимся в голове Катерины; она, не зная того, как сломанная марионетка, брала ломтики картошки, окунала их в соус и отправляла в рот. Всё это было серым, безвкусным. Празднество вокруг превратилось в унылую густоту. Особую «перчинку» ей добавляли лишь осколки, плавающие в сердце, лениво, как в железобетонной смеси. Но как же они корябали изнутри чувствительные рёбра…       София же сидела напротив, терпеливо ожидая окончания трапезы, и смотрела в окно, на проходящих мимо людей и проезжающие машины. Как много красок может быть во время дождя… Но сейчас они будто все смазались в одно грязное чернильное пятно, изредка прорезаемое разноцветными бликами. Много грязи, много черноты… А здесь было так тепло. Так много света и огня, дружелюбия и юношеского задора. Стекло провалилось, и София увидела себя в отражении, такой же юной особой, как и её дочь. Только было это не здесь. О, далеко не здесь… Там, откуда они только что приехали. И отец её — что был дедушкой Катерине, — стоял позади и ласково гладил её светлые пряди, крепко перевязанные пышным бантом на затылке. София видела в зеркале его лучащиеся глаза — он определённо ею гордился. Ещё бы — его дочка заняла третье место в районном конкурсе танца и балета. Его руки были такие мягкие… И глаза — такие добрые.       Но теперь всё кончено. Эти воспоминания теперь уже не греют. А скорее режут. И дают изначальной ненависти разгореться вновь.              И всё против кого?..       София вздохнула. Так тяжело и надсадно, будто пытаясь спрятать слёзы. Повернувшись к Катерине, она чуть не вздрогнула — на неё смотрели её же глаза. Такие же сине-голубые, чистые, как холодное осеннее небо.        — И всё же в тебе есть моя кровь… — Неизвестно зачем сказала она, и её рука легла на голову девушки, пригладив густые чёрные волосы.       На её лице читалось облегчение.