Что помнят звёзды: отражения в Осколках

      … Снова этот сон, полный света и огня. Тёплого, не обжигающего. И, тем не менее, манящего.       Снова Оскар провалился куда-то не туда, спасаясь от преследователей в своём сне. Они почти его нагнали, как он снова… Снова сделал это.       Он не знал, что и как он делал, но, что в реальности, что в здесь, он оказывался в совсем другом месте, совсем в другом измерении. И, кажется, этому нет конца. То в одном месте, то в другом. Захваченный врасплох, ему приходилось убегать, спасаться бегством, как поступают только последние трусы. И самым поганым в этом было то, что он не мог это контролировать. Будто какая-то неведомая сила относила его подальше от битвы, которая могла бы нанести ему вред.       Оскар замер: он увидел пред собою огромное зеркало, испещрённое тысячами осколков. Такие маленькие, такие яркие… И все они составляли собой один единый узор. Правда, местами ему не хватало нескольких фрагментов, но общий рисунок угадывался сполна. Юноша протянул руку и коснулся прохладной поверхности — как пальцы в воду мокнул жарким летним днём… Такое ощущение свежести и наполненности поступило сквозь его вены, и он вздохнул. Это было знакомое чувство. И он знал, кого он мог бы им описать.       В голубом зале было тихо; мерцали осколки, поступая сквозь время как сквозь пелену воды. На стенах вились объёмные, витиеватые узоры жизни, воскрешенные памятью Оскара — древнегреческие колонны причудливо перекликались с элементами модерна и даже арт-нуво. Эти жанры искусства юноше приходилось изучать днём на уроках и вместе с бабушкой — уж она-то была любительницей всего изысканного… всего, что касалось искусства. Даже этот просторный, светлый зал, казалось, вмещал в себя всё отношение человеческого рода к себе, друг другу и к миру в целом. Здесь царила гармония. Здесь царила утопия. И именно так Оскар хотел бы себя чувствовать в своих самых потаённых желаниях. Как же он устал от мирской жизни, от этой суеты… От этих побегов от самого себя. От вечной борьбы. За право быть здесь.

Как бы я хотел быть похожим этим на Лютца…

       — О, ты снова здесь, — прозвенел позади него тихий голосок, и Оскар вздрогнул — снова она. Снова она, эта странная девушка, эта таинственная незнакомка! На этот раз она подошла — вернее проплыла, — к нему незаметно, так, что он даже не заметил бликов! Юноша оступился, и услышал хруст — прямо под ним, под его сапогом! Он тут же отскочил и виновато понурил голову. На полу лежал треснувший осколок. Чёрт, только не это!..       — Но… Каким образом он… — начал было юноша, но Майя прервала его, склонившись вуалью, — тонкой, едва весомой — к полу. Осколок едва умещался в её крошечной ручке, и её глаза — белые, как снег, и прозрачные, как слеза — внимательно разглядывали его. Она была так сильна духом, так прекрасна и мила, что у Оскара от одной её улыбки вздрогнуло сердце — он вспомнил. Он вспомнил кое-кого. Ту, которая наставила его на путь мужества, путь смелости.       Но он так и не смог полностью войти в эту колею.        — Кажется, здесь поработал Фантом, — отвлекла его своим размышлением Майя, и, приподнявшись, вставила фрагмент в витиеватый узор на зеркале. Он словно заиграл новыми красками, и свежесть лазурного неба соприкоснулась со жгучим жаром солнца. Интересное панно.        — Интересное панно… — пробормотал Оскар вполголоса, разглядывая крыши домов, птиц, провода и антенны, дороги, тротуары… Рисунок — самый настоящий театр абсурда. Люди в российской форме довоенного времени бродили тут и там посреди современных подростков, а старинные фасады соседствовали с новшествами его века.       — Может, у твоего брата что-то случилось в реальной жизни? — окликнула его Майя, покачнувшись в воздухе. — Я всё же надеюсь, что здесь их не было.       Оскар перевёл непонимающий взгляд на девушку-призрака:       — Вы говорите про Фантомов?.. Ох, да… — Юноша хлопнул себя по лицу, сосредоточившись на вопросе. — Брата намедни бросила девушка. Думаю, поэтому, из-за такого потрясения… Буквально… — Он неловко посмеялся. Сдал с потрохами! За его же спиной! Какой-то незнакомке!..       Но Майя кивнула и снова повернулась к панно. Её глаза были по-неземному пусты, но полны понимания. Она смотрела в никуда, но всюду чувствовался её всёпроникающий взгляд. Она знала всё. И в то же время — ничего. Какой-то странный парадокс сосредотачивала в себе эта незнакомка Майя. И даже её облик — не привязанный к миру, но исполненный первозданный лёгкости и чистоты — отзывался в сердце Оскара чем-то… тёплым. Знакомым. Уютным. Настолько, что даже твои конечности немеют, и тело тянется прилечь. И мысли исчезают, утекая…       В душе только тишь и покой. От одного лишь присутствия этой незнакомки.       На зеркальной картинке появился паровоз, и он, как змея, медленно пополз вдоль домов, утопая в дыму. Искры, сыпавшиеся из-под колёс, нагревали воздух, грохот захватывал всё больше пространства, унося в себя, затягивая, затягивая в очередной пласт воспоминаний…

───── ✧ ─────

      Это был мужчина средних лет. Потрёпанный и заросший, будто он прошёл нелёгкий путь. Однако, словно несмотря на все невзгоды, в его глазах ещё теплилась надежда, возможно, именно она двигала его вперёд.       Лютик. Имя или прозвище?.. Он присел. Сегодня ему снова снились поезда. В Санкт-Петербурге — в городе, который он называл вторым домом, когда-то были поезда. Много поездов. Огромные махины, давившиеся углём и изрыгавшие кучу смоляного дыма, искры, грохот, стоны железных покрышек… И стук. Стук рельсов, задорный, ритмичный, набиравший скорость, ход… Люди! Они торопились на поезд. И он, держа в руке смазочный материал, провожал их в путь. Его глаза горели, пусть он и был весь измазан мазутом, а конечности ныли от непосильного труда. Но он, немец, прибывший сюда на подработку, был счастлив. Новое место, новые люди, новые впечатления и опыт — он был так этим воодушевлён!..       А теперь он сидел в каморке, изрытой метелью и ржавчиной, и держал в руках помятый лист бумаги. В знакомом почерке он узнавал свою мать, и эти витиеватые буквы хранили её тихую любовь. И именно она была его маячком. Маячком в Нюрнберг — туда, где она ждала его. Где его ждала семья.       Подпись — «Mit großer Liebe, Katrin Meyerhold, 1919*». Сколько же лет прошло… Сколько же он в пути? Сколько стран он повидал, пытаясь найти себя, найти дорогу, продираясь сквозь дебри войны, чтобы, наконец, обрести семью?..       — Какой сейчас год?.. — Произнёс вслух мужчина, и задумчиво почесал подбородок.       — 1948. — Не поднимая головы, ответил его попутчик. — А ты забыл? Мы же на днях газету нашли.       — А… Ах да, точно. — Глубоко зевнув, мужчина покопался вокруг себя и нашёл кусок той самой газетёнки. «UDSSR blockierte den Zugang der westlichen Alliierten zu den unter westlicher Kontrolle»**, гласил заголовок на измятой серой бумаге. Лютик вздохнул.        — Из огня да в полымя. Только из одного дерьма выбрались, как тут… — Он махнул рукой и, выбравшись из кровати — вернее, некоего его подобия, — присел поближе к огню, возле которого стоял низкий столик с непонятной грудой металла на нём. Грязь, пыль и ржавчина — вот и всё, что окружало Лютика и его попутчика в этой жалкой конуре, оставленной после войны.        — Ты как сейчас? — Начал было Лютик, шкрябая ложкой по дну металлической миски.       — Ржавею, как и этот дом. — Гоготнул Брюс. — А вот ты такими темпами простынешь — не лачуга, а решето. Я от кашля тебя не вылечу.       Тонкие лучи из щелей наполняли помещение тусклым светом. И как под таким читать? Да и… политические вопросы были Брюсу не интересны. Скука, полнейшая скука. Всё равно они найдут обходные пути.        — Ничего, организм у меня крепкий, и не такое выносил… — Бахвальски произнёс Лютик, улыбаясь, и на его лице запрыгали морщинки. — А вот твоя вторая рука, того и гляди, так же отвалится… Может, тебе поискать запчасти? На таких деталях далеко не уйдёшь…       Этот попутчик был самым занятным человеком в жизни Лютика. Кроме, пожалуй, Тани. Да, пожалуй, та была ещё тем кадром. Единственная женщина в кадетском корпусе, сумевшая продержаться почти до самого выпуска. Если бы Лютик не разболтал… Случайно. По пьяни. Честно, всего лишь по пьяни!.. Но она всё равно удержала за собой место и право встать в один строй, да ещё и в Октябрьской революции сыграла огромную роль!.. Огонь, а не женщина, одним словом.       Однако даже ей было далеко до Брюса. По крайней мере, если она до сих пор не обзавелась парой-другой протезов. Да не простых — железных, стальных! А этот «человек» (человек ли?! автомат, двигающийся силой мысли, силой воли!) был просто напичкан проводами, резисторами, транзисторами, пружинами — не человек, а ходячий металлолом! Да ещё и говорит. И временами вредничает.       И сейчас Брюс вредно сощурился:        — С чего ты вообще решил, что она отваливается?        — Да тут асом быть не надо. Скрипит так, что за километр слышно. Дёргается от неверных электрических импульсов. Меньше нагрузки принимает. В общем… Беда, друг, беда. Надо чинить. — Подытожил немец, скомкав злосчастный кусок газеты, и швырнул его в огонь, который резво занялся им. В воздухе резко встал запах дешёвой типографской краски.       Брюс фыркнул. Видимо, и правда дела настолько плохи. Одной руки он уже лишился, лишиться второй… не хотелось. Отвратительная беспомощность.       — Надо найти лавку часовщика и радио. Там имеется всякая мелочь для механизмов. Может, ещё велосипедный. Чёрт его знает.       Лютик прибодрился.        — О, я знаю как раз одного часовщика, вчера мимо его лавки проходил… Только я не уверен, что она вообще открыта… М-да. — Мужчина покосился на изглоданный огнём лист бумаги и цокнул языком. — А радио… Если нужно, можешь разобрать этот хлам. — Он провёл рукою в сторону столика, и с него, как кстати, скатился вниз болтик, остановившись у самой ноги Брюса.       Тот пригляделся и поднял упавшую деталь с пола. Негоже раскидываться полезными железяками, даже если неудавшегося механизма. Он фыркнул своим же мыслям.       — Ничего не вышло, говоришь? — Брюс перевёл взгляд на «радио» (или его остатки) на столе. Выглядело устройство интересно, но нежизнеспособно. Некоторым контактам не хватало завершения, будто Лютик хотел его к чему-то подключить. Брюс с подозрением покосился на мужчину. Что он там удумывал?       Покопаться идея звучала хорошо... Но тоже не жизнеспособно. Некоторые винтики были закручены так хорошо, что без дополнительной фиксации всего устройства крутились не они, а само устройство. Что ж. Ни возможности зажать отвёртку зубами, ни второй руки у Брюса для этого не было, и вскоре он и сам с раздражением швырнул инструмент на стол рядом.       — Да посрать. — Махнул он рукой и вышел на улицу. — Была бы сига, закурил бы. – Бурчал Брюс себе под нос, шаркая драными штанинами по подобию заднего двора.       Лютик покачал головой.        — Без второй руки тебе будет тяжко. Да и потом... Прикрутить на место руку, это ж не радио целое собрать... Я и составы в своё время присоединял, вагоны. Вроде никто не жаловался. — Тут Лютик замолчал, смущённо почесав щетину. — А может, это я просто не знаю...

───── ✧ ─────

      По залитому влагой асфальту, шаркая, бредёт подросток, лет 13-14. Он без зонта, и плевать он хотел, что он вернётся домой весь вымокший насквозь. Назло! Назло всем! Как самый типичный в мире загнанный в угол подросток, который обозлился на весь мир и не хочет мириться с его правилами. Только идти и идти, бродить и бродить, куда глаза глядят. И будто что-то искать.       Его глаза лучились от обиды — как голубые кристаллики льда под растрёпанной светлой копной отяжелевших волос. По веснушкам стекала вода — и пот, и дождь, всё смешалось воедино. Очень хотелось курить. И, конечно же, очень бы хотелось закурить рядом с мамкой. Ох уж бы она ему задала трёпку! Вот как сейчас, только что, за то, что он не делает уроки, и только и думает, что о карьере рок-музыканта. Но Лютц чувствовал себя особенным, и находил все эти мирские занятия скучными. Только ветер в голове, только душевные встряски, только музыка, только хардкор! И подработка на местной автозаправке. Жаль, что всего два часа в сутки, да и карманных мало... М-да.       Рядом останавливается машина. Юноша даже не оборачивается на шелест колес — мало ли какие рядом машины останавливаются? Но он оборачивается на оклик и видит отца, чувствуя себя уличенным. На его лице застыла злобная гримаса, которая, впрочем, тут же растворяется, стоило Эгону просто упустить из виду этот жест шкодливого подростка и пригласить его сесть в машину. Почему-то это всегда работало... Даже когда Лютц, — совсем мелким, — разбил отцовскую машину в гараже, отделавшись синяком и ссадиной, тот не кричал на него, не винил. Никогда не винил. Просто охал, просто вздыхал. Просто помогал. Но мальчик чувствовал его волнение как своё. Так же и сейчас — их переживания словно сконнектились, и теперь Лютц шёл ему навстречу.       Сев в машину, мальчонка прижимает к себе рюкзачок, и что-то хрустнуло. Лютц поджал ноги, боясь разоблачения. Но и в этот раз никто ему ничего не сказал. Никто не упрекнул! И он вздохнул с облегчением.       Некоторое время они ехали в тишине. Даже магнитолу выключили. Лютц смотрел в окно — здания мелькали одно за другим, скрываясь в пурпурной дымке дождливого вечера. Он будто боялся пересекаться со взрослым, даже если и доверял ему всеразмерно. Откровенно говоря — Эгон был единственным в его жизни, кто понимал его без слов. У них было много общих увлечений, и их взгляды во многом сходились. Как же они уживаются с мамой?.. Загадка. Они же совсем разные! Настолько, что даже сферы их деятельности диаметрально различались. Гуманитарий и технарь... Фе.       Они едут по городу неспеша, пропуская дома. Когда они проехали мимо их дома, юноша понял, что, видимо, намечался разговор. И Лютц к этому был морально готов.       — Ты снова убежал из дома? — тихо начал Эгон, и в его голосе не слышно ни капли попрекательства. Так, чистое любопытство, смягчённое родительской заботой.        — Я сам ушёл, — вдруг выдаёт Люциус, ни к селу ни к городу. Но Эгон лишь склонил голову набок, будто прислушиваясь.       — С мамой поругались? — уточнил он, мягко повернув руль, и Лютц заметил, как они выехали на безлюдную мостовую.       И тогда он решил, что пора. Вот она, благодатная минута откровений!       — Да она вечно ко мне придирается, что бы я ни сделал! Такое ощущение, будто во всем мире только я один могу быть во всём виноват. Стиральная машина забита? Люциус! Вещи не прибраны? Люциус! На заднем дворе дома собака нагадила? Опять Люциус! Почему я должен за всеми убирать?       — Потому что ты такой же член семьи, как и все мы, — пояснил Эгон, сворачивая на набережную. Залитая водой дорога была совершенно пуста, и поэтому они могли неспеша проехать вместе, беседуя и пытаясь понять друг друга.       — О, а почему тогда Оскару всё спускают с рук?!       — Потому что он всё сам делает за собой, и ему не нужно об этом напоминать.       Лютц надулся. Он помнил. Помнил сквозь навесу сна и детского восприятия, как посреди ночи в соседней кроватке снова раздаётся надсадный плач его брата. И родители, вместо того, чтобы оставить малютку хоть с кем-то, убегают в неизвестность вместе с задыхающимся ребёнком на руках. Правда, потом приходила бабушка, мрачная и сонная. Она устало справлялась, как там её дорогой внук, не нужно ли ему поменять простынку или почитать сказку, на что Лютц молча отворачивался к стенке, считая узоры на обоях. Тикали часы. Уже было довольно поздно, ведь уже начинало светать. Тонкая рыжая полоска из прихожей ложилась посреди льняных обоев. Всё пахло сладко. Чистотой. Одиночеством.       Такое ощущение, будто про него все забыли... и это подтвердится на следующий день. Все разговоры только лишь о брате. О его недуге. Конечно, немного эгоистично думать лишь о себе в то время, пока где-то в белоснежных простынях лежит его брат под капельницей. Даже тогда маленькому Люциусу хватало немного эмпатии, чтобы это понять. Он проглотил это. Проглотил и то, что брат отказался играть с ним потом. Родители объясняли это тем, что он не готов, что он не восстановился. Но Лютц не поверил, не сдержался, и — закричал. Да, он впервые за долгое время молчания устроил истерику. И был за это отчитан. Его вообще всего отчитывали. На крики, за драки, за слишком громкий и быстрый бег. Единственный, кто более-менее был к нему мягок — это отец. И поэтому слышать от него это сейчас было по меньшей мере... Обидно?       Лютц уже готов был попросить остановить машину, но Эгон будто предвосхитил его желание:        — Кажется, мы говорим сейчас не совсем об одном и том же. Погоди минутку. Он затормозил машину. «Дворники» густо сливали жидкость с лицевого стекла автомобиля, не успевая прояснить взор. Серое небо едва пропускало сквозь себя золотистый проблеск солнца, заливая пустую мостовую ароматной водой.       Повернувшись к сыну, Эгон проговорил, держа руку у него на плече:       — Она беспокоится за тебя. Больше, чем кто-либо ещё.       — Даже больше, чем ты? — скосил глаза Люциус.       Эгон усмехнулся.       — Пожалуй, что да. — Он помолчал, чтобы собраться с мыслями, и продолжил. — Твоя мама пережила страшную потерю. И поэтому она боится теперь потерять всех, кто ей дорог. Меня, тебя, Оскара, свою мать... Твою бабушку. Ей больше никто не нужен, и она сделает всё, чтобы с нами всё было в порядке. Пожалуйста, Люциус. Будь терпеливей с ней. Ей тоже очень нелегко. Я могу поговорить с ней, но ничего не обещаю. Однако я знаю одно: она любит вас. И меня, конечно, тоже. — Улыбнулся он под конец, и юноша вторил ему улыбкой, полной облегчения.       — Хех... Спасибо. А то однажды она мне так запретит дышать!       Эгон со смехом потрепал его за мокрые волосы:       — Ну, это ты перегнул. Не такая уж она и строгая. Ты бы знал, как заливисто она умеет смеяться!       Лютц фыркнул; солнечные блики запрыгали на его веснушчатых скулах. Увидев это, и сам Эгон испытал облегчение. Он собрался было снова дать газу, как спохватился и указал на рюкзак, из которого торчали края упаковок от чипсов.       — Это ты накупил на свои карманные?       — Ага. Мама снова запретила мне доступ. — Он демонстративно вскрыт пакет и захрустел целой пригоршней. — На последние деньги всё купил... Перед смертью не надышишься, ведь так?       Его волосы снова взлохматили, на этот раз чуть твёрже.       — Не мели ерунды, помирать тебе ещё рано, — добавил он добродушно, и, подумав, залез в карман плаща за бумажником. Вскоре перед глазами Лютца оказались две аккуратно сложенные купюры номиналом в десять евро.       — Только не говори об этом маме.       Но Лютц всё не решался. Ведь... Ему же запретили? Как же так? Был такой соблазн нарушить запрет, но вдруг... Это подвох?       — Лютц, милый, нам надо ехать домой. Возьми купюры, и мы поедем.       А, чёрт бы с ним! Купюры схвачены и даже проверены. Вдруг его разыгрывают? А что, папа вполне может... Не со зла, правда. Но он сидит совершенно спокойно, как и прежде, улыбается вон. Такой простой и такой добрый. Лютц, помявшись, вдруг изрекает на волне всплеснувшего доверия:       — А я сегодня знаешь что во сне видел?        — Хм? Что же? — Интересуется отец, заводя автомобиль.       — Поезда! И вокзал... Кажется, даже паровозы были. Такие громадные! Я чуть не задохнулся в дыму... А оказалось, это Сахарная мордочка на моём лице уснула.       Эгон от всей души захохотал, повернув ключ зажигания, и под неловкую, но счастливую улыбку юноши машина трогается с места.