Что помнят звёзды: отражения в Осколках

      — Запомни: то, что я тебе сейчас покажу, должно остаться между нами, — необычный для Эгона заговорщический шёпот пробудил в Катерине лишнее недопонимание. Но и любопытства было достаточно. Она лишь покорно кивнула, и зашла вслед за мужчиной в открывшуюся автоматически дверь.       Запретное доныне место оказалось для неё открытым. Как и всплывшая в один миг тайна, о которой её незадачливый супруг умудрился проговориться вчера за ужином. Что ж, по крайней мере, между ними станет на одну тайну меньше.       Однако сам факт её наличия удручал Катерину. Уж она-то рассчитывала, что печальный опыт её матери не настигнет её, и их жизнь не разрушится лишь из-за того, что кто-то слишком много молчал, и не любил говорить правду.       Проще говоря — врал.       — Что это значит, Эгон? Почему ты мне раньше об этом не сказал? — очутившись в залитом светом просторном помещении, где всё, казалось, было специально всё отбелено и продезинфицировано, Катерина невольно прижалась к руке мужа, обняв его. Что-то здесь навевало медициной — и эти халаты, и стерильная обстановка... И запах. Запах был не похож на тот, что царил в обычных больницах. Было в нём что-то... Пластиковое. С примесью стали. И чуть-чуть сладковатый, одурманивающий...       — Они... Здесь живут? — Не унималась женщина, с волнением разглядывая высокие чистые своды и покамест следуя за молчавшим учёным. Тот шёл рядом, не отпуская руки любимой жены. Он с дружелюбием приветствовал коллег и снова опускал глаза — так, будто что-то натворил, и теперь хранил молчание. Будто не зная, что и сказать.       Лишь когда они зашли в прозрачную капсулу лифта, и Эгон нажал на кнопку последнего этажа, он наконец смог выговорить:        — Ты только не волнуйся слишком... Хорошо? Я... Смогу всё объяснить, — он ласково улыбнулся, коснувшись округлого живота своей жены. Та улыбнулась в ответ, коснувшись пальцами его руки.       Лифт дёрнулся и мягко покатил вверх, минуя белоснежные и почти пустые этажи.       Шёл июнь — первый месяц лета, и долгожданное рождение их первенца должно было состояться уже в июле. Счастливый отец не мог поверить, что эту будет уже так скоро. И Катерина стала будто бы краше. С каждым днём она расцветала всё больше и больше — в её глазах появился блеск, так любимый Эгоном, и щёки налились здоровым румянцем. А главное — она стала чаще улыбаться, и говорить с улыбкой ей было гораздо легче. А несчастливые воспоминания проскальзывали всё реже и реже... Да, спасибо за это его родной (или нет?..) матери — она провела хорошую работу, обеспечив невестку должной психотерапией и поддержкой.       Мать... Так мать она ему или нет?.. Она словно ждала его в больнице, сразу заняв место клинического психолога и помогая ему, ребенку с травмой и амнезией, адаптироваться в совершенно новом для него мире. Это выглядело по меньшей мере логично. Но личная привязанность сыграла бо́льшую роль в формировании доверительных, — и, что уж говорить, родственных — отношений. И именно это Эгон отмечал как нечто... Странное. Разве он не должен был её вспомнить сразу?.. Или всё было так плохо с его памятью, что даже такой мощный триггер не смог её пробудить?       Блик. Блик скользнул по его щеке, по единственному глазу — в нём мелькнуло хрустальное понимание окружающего мира и смутная догадка его собственного существования. Так много всего вокруг... Против такого маленького ничто.       — Я верю тебе, Эгон, — спустя паузу, произнесла Катерина. Женщина мягко взяла его ладонь в чёрной перчатке и посмотрела ему в глаза — о боги, эти голубые глаза, на смуглой коже!.. — и добавила, кротко пожимая её, — я... Просто не хочу чувствовать себя... использованной? Это было бы очень жестоко, ты ведь... Понимаешь?       Она будто с трудом подбирала последние слова, и Эгон чувствовал в ней внутреннюю борьбу. Поэтому, его губы дрогнули, а ладонь замерла над тонкой суховатой рукой, что была так ласкова к нему, несмотря на возникшее между ними недопонимание... Как же оно напрягало!.. Особенно в такой деликатный момент их совместной жизни.       Тёплая замша коснулась кожи женщины, и она услышала то, что рассеяло в ней взвившиеся сомнения:        — Послушай, я... Я не хотел бы, чтобы ты себя так чувствовала. И поэтому пригласил тебя сюда. Хотя это место закрыто для большинства, но этот случай... Он особенно важен для нас. И я постараюсь всё прояснить. Пожалуйста, помни, что я люблю тебя, и желаю тебе только добра. Не бойся меня, не бойся быть обманутой. Потому что... Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.       — Любишь?.. — Повторила женщина, как-то пытливо вглядываясь в лицо своего мужа. Тот кивнул:        — Люблю. Знаешь, ведь никто ещё так не учил меня любить, как это делаешь ты. Поэтому... Всё мои тайны принадлежат тебе. Вся моя жизнь... Всё, что я помню и знаю о себе. Оно — твоё.       Его тихий голос сквозил печалью. Но Катерина уже знала, что печаль его была не проста — она исходила от его неуверенности в себе и робких чувств к ней, порождающих боязнь. И уже от неё ветвились более сложные эмоции... И все их Катерина успела понять. Всего года совместной жизни хватило ей на распознавание личности этого странного, но теперь горячо любимого ею человека. Человек-загадка... Человек-невидимка. Человек, изменивший её жизнь, и теперь сам не знавший, как он во всё это угодил. Вернее, не до конца осознавший это, и потому не веривший.       Клац. Двери лифта плавно распахнулись, провожая гостей в залитый белым светом этаж.        — Ты — человек-загадка, Эгон. — Улыбнулась Катерина, рукою коснувшись его впалой щеки, и Эгон — с такой блаженной улыбкой! — склонил лицо набок. Катерина прошлась пальцами по непослушным светлым волосам мужа, поправляя их, и в тот самый момент, когда её запястье было аккурат напротив губ Эгона, она почувствовала тёплое касание — её ладонь оказалась мягко зажата его руками. И теперь он покрывал поцелуями её золотистую кожу. Не торопясь. Так, будто их никто не ждёт, так, будто время не властно над ними. И никто не может этого изменить...

───── ✧ ─────

       — Но... Как же, Мария? Как же ты можешь оставить их так?.. Почему... Почему ты не можешь завершить этот эксперимент?.. Почему... Почему именно ты оказалась больна?..

Почему?

      Вопрос повис в одиночной палате, насквозь пропахшей лекарствами. Тусклый свет, проникая сквозь тюль, бледным золотом ложился на белоснежное больничное белье. Тишину пронизала монотонная работа аппарата ИВЛ и кардиографа; тяжёлые вздохи бесследно исчезали в ней, как в тумане. Тёмные углы, пустые коридоры удручали и пугали — уже одно нахождение здесь сокрушало любые надежды. И только слабая улыбка изможденной молодой женщины на больничной койке давала Эгону понять — она ещё не сдалась. В ней ещё горел азарт открытия. И пусть оно будет совершенно посмертно — она была уверена, что оно того стоит.       Эта женщина всегда очаровывала молодого, начинающего учёного, которого та взяла под своё крыло. И Эгон считал это словно бы неким знаком. Он и не думал, что внимание Марии было заслугой исключительно его таланта и достижений! Настолько юн, настолько зелен... Настолько неопытен, и в то же время жаждущий это отсутствие опыта стереть. С первых же своих шагов он полагался на неё, чувствуя себя как на тонком шесту посреди бескрайнего моря, беспокойного, тёмного, глубокого. Он шёл на неё, радея на это несгораемое светило познания!        — Ты же знаешь, Эгон, что ещё есть то, что человечеству понять не под силу, — точно старуха, или заржавевший механизм, проскрипела женщина. И Эгон понял — её силы были на исходе. С ужасом он обнаружил, что её нос — этот прелестный вздёрнутый носик — резко заострился, как клин. И внутри него всё рухнуло.       — Не волнуйся так за меня, — прохрипела женщина, и её рука, сухая как пергамент, коснулась плеча коллеги. Тот вздрогнул, словно задумавшись. — Никому на свете ещё не понять секрет наших изобретений... Так было всегда. И будет. Должен же кто-то толкать науку вперёд... Ценою своего безрадостного существования.       Она охрипла в конце и закашлялась, и с каждым вздохом её тело будто бы проседало в матрас. И Эгон с содроганием на сердце наблюдал за этим.       Это был июнь. Душный июнь, врывающийся тихим ветром в окно.

...sie liegt in meinen armen,

Ich kann es nicht ertragen.

Es war ihr allerletztes wort —

Ich liebe dich, dann ging sie fort.

Dann ging sie fort... *

      ... Это был июнь — день первой встречи с Катериной. День, ознаменованный утратой. Которую один глушил в себе, а другая — в вине.

      Ценою безрадостного существования...

      Да, пожалуй, так и было.       Эгон вспоминал те дни, которые он мог вспомнить, и они протекали в его голове так мягко, так тепло, как солнечные лучи. Особенным событием — можно сказать, поворотным, — стала его встреча с коллегой по курсу. Но, если она была к тому времени уже заведующим крупной лабораторией, то он только учился на 3 курсе. Желторотый и застенчивый юноша, он почему-то сразу привлёк её внимание. Внимание Марии Винчестер.

      «В тебе есть стремление. В тебе есть амбиции. В тебе есть страсть сделать чужую жизнь лучше. Иногда даже за счёт своей. Мне это нравится.»

      И она сразу пригласила его туда. До сих пор всем студентам двери были закрыты, туда не допускался никто, только высококвалифицированные специалисты. Профессора, доктора, аспиранты!.. И там, этому неуверенному в себе, но талантливому юнцу, приходилось держаться особняком. Он видел сквозь стеклянные витрины, как проходили бурные реакции неизвестного назначения, но он сходу мог определить возможные реагенты. Он видел, как запускают опытные образцы неких механизмов, и как те вдруг с треском взрываются. Дым, искры. Смех и объятия. Общность коллектива. Пузырьки воздуха в странных капсулах величиной с человека. Что же там может храниться?..       Но ответов ему никто не дал. Мария сразу отвела его в особый отдел я посвященный последним разработкам в области нейробиологии.       — Но... Но я даже не биолог... — Пытался отмазаться Эгон. Но делал это так неловко, так неуверенно (ещё бы, никто не хотел бы покидать лабораторию, на его-то месте!), что девушка остановилась подле входа и рассмеялась.        — Ну что ты, глупенький. Биологи нам уже не нужны, — она отворила дверь, и зал ослепил Эгона своей стерильной белизной. — Мы будем изучать твой мозг. Если ты, конечно же, позволишь.

───── ✧ ─────

      Он не мог не взять её детей под свою опеку. Пусть у них теперь не было ни отца (по крайней мере, юридического), ни матери, зато Мария могла рассчитывать на него и после своей смерти. Всё её детище стало его.       В том числе и маленькие Айно с Астрид. Совсем крохи, они лежали, завёрнутые в белые пелёнки, ещё не понимая, что им придётся провести всю свою жизнь в стенах этой лаборатории. Ведь так завещала их собственная мать, тем самым обрекая малышек на безвылазное существование.       Но, пожалуй, это было единственное, с чем Эгон был несогласен.       — Девочки должны жить в обществе, должны учиться сосуществовать с обычными людьми, общаться со сверстниками...       Учёный держал на руках малышку, как две капли воды похожую на свою мать — даже рыжий пушок на её голове топорщился так же забавно, как и у Марии.        — Любопытно, как я смог разглядеть в этой куче складок и морщин её лицо... — Задумался он, покамест маленькая трёхмесячная непоседа тянулась к его большой ладони. Другая же девочка лежала смирно, с интересом разглядывая своих новых родителей.       — Это чудесно, что с самого начала им так повезло с условиями.        — Да, но... — Эгон выглядел как никогда озабоченным. — Знаешь, мне ведь казалось, что Мария не могла иметь детей. По крайней мере, я это помню особенно чётко... Она говорила мне об этом, и об этом было не раз прописано в её документах. Однако... Однако её ДНК-профиль на сто процентов схож. И у этих девочек тоже...       В комнате стало тихо. Только Айно громко гулила, играя с пальцами своего названного отца.       — Должно быть, это чудо. Я понимаю её, как женщина, это такое счастье... — Катерина пригладила волосики белобрысой девочки, и та умильно улыбнулась.        — Я не верю в чудеса, Катерина. — Отрезал Эгон, и Айно, как почувствовав, захныкала. — Я не стал бы опираться на то, что требует подтверждения. Хоть какого-то... Возможно, она что-то от меня скрывала. Ведь... Ведь я же наблюдал за их ростом! За их развитием!.. ещё с той поры, как их переместили из матки в пробирки, а затем и в инкубаторы... Я всё видел собственными глазами. Я следил за заполнением документом так тщательно, чтобы ни одна секунда их жизни не была пропущена, понимаешь? И ещё... Что за странная болезнь... Унесла её из жизни?        — Рак?.. — Шёпотом предположила женщина, так опасливо, будто столкнулась с тайной гражданских масштабов, а не личной трагедией своего мужа.        — Может быть. По крайней мере, симптоматика была очень схожа. Но знаешь, что самое потрясающее? — Эгон выдержал паузу, чтобы Катерина обратила свой взгляд на него. — Тщательное обследование не выявило никаких опухолей. Никаких метастазов. Все анализы, исследования подтверждали её полное, абсолютное здоровье, но, тем не менее, её жизнь утекала из неё как из прохудившейся мензурки... Только к концу её безрадостного существования всё стало настолько плохо, что она перестала ходить. Её кости стали хрупкими, и могли сломаться так же легко, как тростинка... И ещё...        — Эгон... — Ошеломлённо промолвила женщина, кутая Астрид в тёплую курточку.        — А... — Учёный было сконфузился, но продолжил. — Я слишком увлёкся, и...        — Нет, нет. Не в этом дело. — Женщина поднялась. — Должно быть, ей было что скрывать. Должно быть, в погоне за своим женским счастьем она решила обратиться к чему-то другому...       — К чему? К чему же, Катерина? — Эгон напряжённо сжал губы. И Катерина всем своим существом прочувствовала его горечь. Горечь потери, осевшую когда-то и в её сердце.        — ... Быть может, если... Если наука оказалась бессильна ей помочь... Должно быть, это проклятье. Отец мне много рассказывал про подобное, когда я была маленькой.       Эгон замолк; его глаза обратились к дремавшей на его руках малышке. Катерина же баюкала лежавшую рядом сестрёнку Айно. Отсутствие отца в жизни Катерины нисколько не обременяло ни её, ни её мать. «Но каково будет этим маленьким ангелочкам?» — думала она. Она не торопила супруга с выводом, думая в это время и сама. Отразилось ли позднее состояние их матери на самих девочках, и насколько это заметно внешне?.. Но малышки были вполне здоровы. По крайней мере, они выглядели и вели себя вполне как нормальные дети их возраста. А не постигнет ли их участь этой Марии?.. Вдруг это заложено в их генах, и это всего лишь вопрос времени?..       — Ты знаешь... — Неожиданно начал Эгон. — Твои слова не лишены основания. Так что... Я подумаю над этим. И проверю ещё раз все архивы. К тому же... — Мужчина потёр переносицу, будто сам не веря своим словам. — Я готов теперь поверить чему угодно. Лишь бы это помогло мне раскрыть правду.