По кусочкам

Lololowk'y потряхивает. Он натянут, как струнка, внутри всё дрожит, и мышцы напряжены до предела. Объятия чувствуются слишком непривычно, особенно, если это объятия от...самого себя. То есть, копии. Грубой, социопатичной копии. Это совсем разное. А может, нет? Lololowka стал злее. Только что он толкнул Джона и наорал на него. Он повысил голос. Отнюдь не вежливо высказал всë, что лежало на уме. Не так уж и далеко ушёл. Злой. Или просто нервный.. Джон тёплый. Можно даже сказать, горячий. Жар чувствуется даже через пиджак. Lololowka холодный. Ледяной. Руки бледные, кожа на ощупь прохладная. Будто обнимаешь бутылку со льдом, прикрытую тонкой салфеткой, а не двойника. Lololowk'е неловко. Он замирает и стоит столбом, смотря куда-то вперёд, игнорируя чужое ухо в поле зрения. Руки не поднимаются обнять в ответ. Вздох облегчения не срывается со слегка посиневших губ. Он не понял. На кудрявую макушку опускается ладонь. Неравномерными движениями поглаживает голову, настойчиво опускает её ниже. Lo расслабляет шею и укладывается подбородком на чужое надплечье. Тепло. Так удобнее. Тело всё ещё под напряжением, всё ещё трясётся. Мышцам уже больно от этого ощущения. Но потихоньку в них прокрадывается слабость. Ноющая, тяжёлая, неприятная. Lololowka всё ещё не понимает. Джон всё ещё обнимает. Lololowkа морщит лицо, стараясь держать себя в форме. Внутри начинает зудеть стыд и ещё большая усталость. Когда тебя жалеют, ещё труднее оставаться с сухими глазами. Парнишка щурит глаза, смотрит куда-то наверх, туда, где должно было быть солнце, а пока лишь.. жидкие серые облака. Старается прогнать слёзы. В горле ком, такой болючий и тяжёлый, что кажется, будто это сердце пытается вылезти наружу. Вот будет представление, если он расклеится на руках у человека, у которого от эмпатии только "и" в имени. Его же стебать будут до конца жизни. Нельзя, нельзя раскисать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдооох. Выыыдох. Lololowka осторожно расправляет плечи. Спина же наоборот, горбится, расслабившись. Ноги вдруг подогнулись, и парень еле успел спохватиться, чтобы не упасть. Как же он устал. Вечный нервяк, вечно трясущиеся руки, вечно забитые мышцы, вечно тревожная дрожь в животе, от которой спирает дыхание, вечная паника, вечное разочарование, вечное уныние и пессимистичная реальность. Как будто всё идёт по худшему из всех сценариев, которые вообще можно было представить. Джон обнимает крепче. Почему-то. Почему-то он его обнял. Почему-то он всё ещё продолжает обнимать Lololowk'у. Почему-то он всё ещё рядом. Это странно. Это совсем не похоже на Джона. Но Джон ни разу не оставил комментариев за эту длинную.. невероятно длинную минуту. Никакой обиды на толчок, на крики и резкие движения, никаких подколов по поводу происходящего, ничего. Ничего раздражающего или вгоняющего в неприятную горячую краску. Lololowka всё ещё не понимает. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Lololowka не собирается обнимать в ответ. Он ещё не знает, что ждёт его впереди. Он не хочет оказаться в ещё более унизительном положении. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Lololowka закрывает глаза. Места, где тело соприкасается с Джоном, горят огнём. Серьёзно, он живая, ходячая батарея в форме человека. Это.. хорошо. Точнее, неплохо. В общем, Lololowka давненько не грелся. Пожалуй, сейчас можно и забыть, кем является источник тепла. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Мысли, одна за другой, плавно покидают голову. Испаряются во влажном сером тумане, теряются в тени, юркают по укромным местам. Сердце перестаёт стучать, как молоток. Утихомиривается, пульсирует аккуратно, совсем не больно и не быстро. Лёгкие дышат медленно, равномерно, спокойно. Без надрывного сипения, болезненно резких вдохов, удушья. Комок в горле постепенно исчезает. Мышцы отпускаются и перестают чувствоваться. Голова перестаёт болеть. Или ему так только кажется, потому что он, видимо, отключился.