I saw her staring

Учеба действует на тебя совершенно истощающе, честное слово. Создаётся впечатление, что каждый профессор на определенном этапе жизни берёт за правило выпивать по нескольку литров крови за экзамен, оставляя вас с мешками под глазами, упавшими показателями железа и совершенно потерянным видом. И ты даже не можешь сказать, было ли что-то подобное в прошлом году, воспоминания походят на один сплошной блюр, пробраться через который нет никакой возможности. Да и желания, если честно, тоже не нет, единственным желанием является «упасть в кровать лицом вниз и уснуть», на самом деле. Эта сессия жутко изматывает. И как же, милостивые боги, хорошо, что она наконец-то закончилась. — Эй, ты идёшь? – от двери слышится шум, что-то падает, по полу звонко стучат каблучки, а ты еле находишь в себе силы посмотреть наверх, с откровенным трудом поднимая голову и еле отрываясь от подушки. — Соня, какая же ты соня. Неужели надумала уснуть и проспать всё веселье? – возмущённо надувшись и упершись руками в бока, Рин смотрит немного исподлобья, её глаза мечут молнии праведного гнева. — Мы же только закрыли сессию, самое время потусоваться! Онни зовут нас в клуб через пару часов, если ты вдруг забыла. Разумеется, ты не забыла: как можно забыть, если у половины потока последнюю неделю мысли были не о том, как лучше подготовиться и выучить все билеты, а лишь о грандиозной попойке, предстоящей после этих самых экзаменов? Ты, если честно, не видела никакой прелести в том, чтобы после такого насыщенного стрессом месяца идти куда-то «тусоваться» до утра, где будет много людей, шума и алкоголя, и предпочла всему этому балагану просто наконец выспаться, отложив в сторону и подработку, и мелкие бытовые дела. Желания «тусить», шатаясь по караоке-барам и клубам до рассвета, у тебя не было совершено, не после всего пережитого. Это ты и стараешься выразить всем своим видом, через несколько секунд зрительного контакта уронив голову обратно в подушку и покрепче обняв её, будто в безмолвном крике всему миру, что поднять тебя из кровати можно будет, лишь убив... Рин на такое, к сожалению, совершенно не ведётся. За полтора года вашего соседства ты все чаще задаешься вопросом, откуда у этой невозможной женщины вообще появляется столько энергии, сессию же она сдает вместе с тобой, вместе с тобой просиживает бессонные ночи над учебниками, билетами и докладами... В общем, энергии в твоей соседке много, здравого смысла - не очень, так что одеяло она с тебя сдергивает рывком, от чего сразу же недовольно вопишь, когда холодный воздух лижет голые ступни и поясницу, забирается под задравшуюся футболку. — Ты такая жестокая, — гнусавишь ты, пытаясь зарыться лицом ещё глубже, но подушку цепкие наманикюренные пальчики Рин тоже забирают, оставляя тебя в грустном одиночестве. В целом, можно, конечно, уснуть и так, студент обязан уметь спать в любом положении и при любом уровне шума… Однако Рин всё ещё не собирается сдаваться, никак не реагируя на твои гримасы и попытки отвернуться к стене, прячась спрятаться от злобного и недружелюбного мира. — Давай, вставай скорее, иначе мы не успеем накраситься! — Рин с силой, которую не заподозришь в её хрупком и нежном теле, тянет за плечи, вынуждая тебя сесть, со страдальческим стоном пряча лицо за ладонями. Планы на вечер явно накрываются медным тазом в прямой трансляции с места событий, и мимоходом ты даже жалеешь, что вообще позволила вашим отношениям из просто соседских перерасти в дружеские. То есть Рин, конечно, отличная девушка! Добрая, чуткая, сострадательная, очень умная и активная… Но именно в последнем и кроется суть проблемы: иногда твоя соседка просто кошмарно настойчива, а никаких сил противостоять этому милому, но очень деспотичному существу, просто не находится даже сейчас. Истощив все свои запасы энергии за период трёх недель зимних срезов, сейчас ты способна лишь плыть по течению, выжидая, когда же бурный поток, внезапно подхвативший тебя, смилостивится и оставит вновь на берегу обсыхать и бессмысленно смотреть в пустоту. — Зачем краситься, все и так видели, какая я без косметики, — поводишь ты плечом, невольно ощущая, как без одеяла становится всё более холодно. Спать в летней пижаме было хорошо только под теплым пуховым одеялом, но сейчас оно валяется на полу у кровати, и поднимать его ты не рискуешь, опасаясь действительно рассердить Рин. Всё же с её стороны довольно мило заботиться о твоей отсутствующей как класс социальной жизни, даже если твоим первым порывом на её вмешательство было закутаться в это одеяло как в кокон и носа оттуда не казать до самого утра. — Ах, ну какая ты скучная, — шутливо обвиняет Рин, ткнув наманикюренным пальчиком. Который ты, впрочем, почти сразу пытаешься откусить, под весёлый визг соседки звонко клацая зубами. Теперь квиты. — Даже если и видели, что с того? Увидят ещё раз, в новом свете! К тому же там будет не только наш курс, чем ты слушаешь! Вдруг понравишься кому-то из младшеньких, — захихикав, Рин подмигивает и отходит к своему шкафу, чтобы настежь распахнуть створки. Пара кофточек, не упустив возможности, тут же сваливается с забитых полок, больше ничем не сдерживаемая. Сама Рин не обращает на это никакого внимания, сосредоточенно роясь в горах одежды. — Или подойдёт какой-нибудь оппа и забудет, что хотел, пленённый твоей красотой! — Скажешь тоже… — фыркаешь ты, смущённо ворча уже скорее из природного упрямства, чем от действительного нежелания куда-то идти. Чужой энтузиазм отвратительно заразен, и стоит с неутешением признать, что ты действительно давненько никуда не выбиралась. Последнее, что ещё хоть как-то можно подогнать под эту категорию – редкие вылазки со всё той же Рин в ближайшую кафешку, чтобы посидеть часик, наслаждаясь редким осенним солнцем и попивая чай в красивых кружечках. Это немного удручает, несмотря на то, что ты не являешься королевой вечеринок и никогда к этому не стремилась. В конце концов, когда ещё гулять, если не в годы студенчества? Со всей этой учебой время летит с невероятной скоростью, после зимних срезов нужно будет начинать что-то делать с курсовой (к собственному стыду, ты не задумывалась об этом совершенно с начала учебного года), и тогда снова ни желания, ни времени сходить на обыкновенную студенческую гулянку точно не будет. Стоит пользоваться шансом, пока он есть. — Вот и скажу, обязательно скажу! — решительно хлопнув в ладоши, заставляя тебя вздрогнуть, громко говорит Рин, а после с тихим «аха!» наконец высовывается из шкафа, держа в руках… что-то. Совершенно не понятно, что именно, можно лишь утверждать, что это «что-то» является элементом гардероба. Каким именно - тоже сложно сказать. Ткань загадочного предмета одежды полупрозрачна и легка, – ближе к сатину, нежели к шёлку, – и посекундно сверкает в свете лампы тысячей вшитых пайеток и блёсточек, словно дизайнер этого чуда вдохновлялся диско-шарами. Однако саму Рин, как, очевидно, хозяйку вещи, её загадочность и неопределенность не смущает ни капли. Чуть повертев ту в руках, она комком швыряет ткань в твою сторону, вынуждая ловить на лету. Пол вы, конечно, мыли, но когда это было сделано в последний раз, ты утверждать не берёшься. — И… что это? — уточняешь с недоумением, вертя действительно приятную на ощупь текучую ткань в пальцах, ощущая, как подушечки царапаются о бесконечное количество маленьких блестяшек. Куда это надевается, кроме как, возможно, на голову в качестве банданы, всё ещё неясно. — Как это что? Твоя одежда! — восклицает Рин с интонацией «это бы и детсадовцу понятно», и на мгновение тебе становится почти обидно. Но потом приходит понимание, что, на деле, как раз детсадовцу-то, возможно, и понятно. Маленькие дети не зашли ещё так далеко в познании мира вокруг, ограничивая для себя значение всех вещей лишь набором базовых функций. Действительно, раз ткань – то одежда, не полотенце же. — Да я голышом буду более одета! — сразу же оценив кусок ткани в новой перспективе, возмущённо откидываешь ты его на чужую кровать, сдерживаясь, чтобы не начать молиться Будде или ещё кому-нибудь просто на всякий случай, а затем не полить блестящую тряпочку святой водой. — Ну и дура, — гораздо более спокойно отвечает Рин, плюхаясь рядом с клочком несчастной одежды и сжимая в одной руке черные рваные джинсы, а во второй с некоторым трудом удерживая набитую косметикой сумочку. — Я же знаю, что у тебя нет нормальной одежды для тусовки. — Оно прозрачное, если вдруг ты успела забыть! Я реально буду всем желающим светить грудью! — в попытках защититься от крамольного срама, рефлекторно скрещиваешь ты руки на груди, будто уже сейчас прикрываясь от чужих взглядов. Не так чтобы особо есть что прикрывать, с третьим размером самой Рин не сравнить, но своими достоинствами ты гордишься достаточно, чтобы не испытывать надобности в подобных авантюрах. — И вообще, ты прогноз погоды видела? Температура упадет так, что я посинею раньше, чем мы вообще куда-то дойдём, и даже не из-за алкоголя! — Да расслабься, все девочки такими будут, мы же тусить идём, а не докторскую защищать, — отмахнувшись ото всех претензий, как от чего-то несущественного, Рин зарывается в косметичку, позвякивая неизвестно чем. — Надень под неё какой-нибудь топ, и нормально будет. Максимум - куртку возьмёшь, но на танцполе всегда жарко даже зимой, так что она тебе не понадобится! — Ага, а обратно я потом как буду идти, тоже светя на весь Сеул сосками? — склочно уточняешь ты, всё ещё не впечатлённая перспективой шляться полуголой по ночным улицам. Да и в целом ты предпочитаешь гораздо более закрытый стиль одежды, самым открытым элементом гардероба считая парочку купальников и ту самую летнюю пижаму: тоже, конечно, почти прозрачную от своей лёгкости, но в этой пижаме ты и не ходишь никуда! А тут… — Да кому ты нужна со светящимися сосками? — Рин хихикает, доставая из сумочки несколько бутыльков с лаком, очевидно, и создававших большую часть шума. — Научно-исследовательскому институту Тэджона, факультету ядерной энергетики, — бурчишь ты просто из желания оставить последнее слово за собой. Соседка никак не реагирует, только перебрасывает одежду обратно к тебе на кровать, а потом и сама пересаживается ближе, на глаз примеряясь, какой из консилеров лучше использовать. Наконец определившись, каким тоном будут маскироваться до победного твои мешки под глазами, спустя минуту недовольного сопения, Рин откладывает консилер и тональник на простынь и достаёт остальную косметику. При одном взгляде на быстро растущую гору всяких приблуд, названия трети из которых ты и вовсе не знаешь, мысль о том, что нужно остаться дома, кажется всё более привлекательной. — А это точно необходимо? — практически ноешь ты, корча страдальческую гримасу в спину Рин, вставшей к своему столу, чтобы взять тканевый обруч. У тебя есть похожий, но используетсся он во время умывания, а не для того, чтобы убирать волосы во время нанесения макияжа… — Ты же знаешь, как я не люблю, когда на лице что-то есть. К тому же там будет жарко, ты сама сказала! У меня вся подводка стечёт за первые полчаса! — Не волнуйся, у меня специальная, водостойкая, — с неугасающим энтузиазмом заявляет в ответ Рин, ловким движением надевая обруч так, чтобы челка больше не закрывала лоб. — Да и не буду я прямо уж так тебя красить, ты и без косметики красивая. Ещё бы спала больше… — Напомни мне, сколько банок кофе ты выпила в последний раз, когда мы сидели всю ночь? — фыркаешь ты в ответ, и Рин негромко хихикает, хлопая при этом невинно ресницами и всем своим видом вопрошая: «Кто, я? Да ни в жизнь, офицер!». Образ глупенькой крашенной блондинки ей ужасно подходит, тут и спорить не нужно. — В общем, не волнуйся! В клуб, конечно, обычно красятся наоборот посильнее, но я постараюсь не очень усердствовать… — на это обещание ты только вздыхаешь и смиренно прикрываешь глаза по команде, когда Рин проходится по щекам ватным диском с чем-то резко пахнущим. — Не то чтобы меня это обнадёживало. — Но такая забота от соседки действительно приятна. — Сиди и не дёргайся, — судя по интонации, Рин наверняка закатывает сейчас глаза: это ты научилась различать за полтора года совместной жизни влёт. Так что послушно сидишь и не дёргаешься, дожидаясь, когда та закончит колдовать над твоим лицом. Рин касается довольно аккуратно, почти профессионально, и на деле ты почти дремлешь, прислонившись к стене спиной и вяло реагируя на все внешние раздражители, только невнятно мыча, когда Рин поворачивает твою голову в разные стороны или смотрит, как лег новый слой макияжа под светом лампы. * Как вы оказываетесь в пятом по счету клубе, ты уже не запоминаешь. В машине снова темно и душно от набившегося народа, пахнет перегаром, потными людьми и приторно-сладкими духами, вызывающими только желание высунуть голову в окно и, проветриваясь, свесить язык, точно большая собака. Рин пьяно хихикает и шепчет что-то на ухо, но её слова смазываются, тонут в гомоне остальных и в бессмысленных звуках радио. Ты лишь машинально киваешь, не вдумываясь в услышанное вопросе, но Рин, удовлетворившись и этим, перестаёт так прижиматься и отворачивается к ещё какой-то девушке; лицо той смутно тебе знакомо, но точно сказать, на каком курсе и факультете она учится, ты не сможешь бы и за миллиард вон. Зато Рин явно ту знает: болтают они как старые знакомые, не видевшие друг друга несколько лет, так что можно снова сосредоточиться на пятнах уличных фонарей и дворах, мелькающих за окном темными провалами, и игнорируя слабую головную боль. Алкоголя в тебе - пара стопок соджу, совершенно не та доза, после которой уносит… Но всерьёз напиваться смысла просто нет, а для того, чтобы отпраздновать окончание сессии, этого более чем достаточно. Да и алкоголь ты в принципе не любишь. Двигатель такси мерно фырчит, создавая слабую вибрацию, за затемнённым стеклом разноцветные вывески и квартирные лампы смешиваются в один световой поток, знакомое тепло Рин под боком немного усыпляет, несмотря на все остальные неудобства, и можно бы подремать, стоя на очередном светофоре, однако чем ближе машина подъезжает к клубу, тем громче кричит музыка. Как только ты вылезаешь из машины, организм смахивает всякую сонливость: от низких битов даже пол под ногами слегка вибрирует, заставляя сердце ускорить бег. Воздух зимний и холодный, колет голые плечи и голени, поэтому, не дожидаясь, пока кто-нибудь из парней разберётся с оплатой, ты прошмыгиваешь в гостеприимно распахнутые двери, не обращая внимание даже на вскинувшегося было охранника у дверей. Лишь бы быстрее в тепло. Снова душно, снова тянет сигаретным дымом от входа, немного потом и немного - алкоголем. Народу в клубе тьма тьмущая, последние секунды какой-то иностранной композиция сменяется, и теперь это что-то старое, кажется, «Super Junior», которых толпа на танцполе встречает радостными возгласами и начинает двигаться ещё энергичнее. Это бесконечное море чужих рук, голов и тел выглядит немного гипнотически: всё постоянно меняется, перемещается, люди подходят и отходят, говорят, стараясь перекричать музыку. Кто-то даже обливает себя водой, пытаясь охладиться, и это при том, что температура даже днём выше нуля не поднималась! От такой картины, несмотря даже на разгоряченную духоту клуба, становится немного холодно, так что, зябко обхватив руками плечи, ты ищешь, как бы отойти подальше от столпотворения, не рискуя оказаться втянутой в этот кошмар. — Ты снова забьёшься в уголок и будешь стоять там? — заставляя тебя дёрнуться от неожиданности, прямо в ухо кричит Рин, и голос её выражает огромное неодобрение, хотя сама она, цапнув за руку, тут же тащит тебя подальше от толпы, к лестнице на второй этаж. Там, наверное, вип-зона или что-то такое: ты пробегаешься взглядом, но замечаешь у перил наверху только пару мужчин лет сорока, у каждого в руке по бутылке пива: ничего интересного. Ну да, в такое время обычно гуляют только студенты, все остальные уже давным-давно спят, отдыхая перед новым днём, не самый разнообразный контингент… — Ты же знаешь, мне плохо становится, когда воздух такой спёртый, — отвечаешь ты, пожав плечами; музыка на пару секунд стихает и можно не надрывать глотку. Рин морщит недовольно нос, однако не спорит – действительно знает, видела своими глазами. Иметь в друзьях такую понимающую соседку определено хорошо. — Опять все веселье пропускаешь, — только и говорит в итоге она, делая жалостливую мордочку, однако ты тоже слишком хорошо её знаешь, чтобы вестись на такие манипуляции, поэтому только успокаивающе похлопываешь по плечу несколько раз. — Я в любом случае уже здесь, можешь собой гордиться, — улыбаешься ты немного неловко, стараясь утешить Рин, а затем мягко подталкиваешь её к парочке однокурсниц, машущих ото входа руками в попытке привлечь внимание. — Со мной всё будет в порядке, правда. Иди развлекайся, тебя уже заждались. Обернувшись, Рин машет рукой тем в ответ и, бросив через плечо последний взгляд, действительно отходит, практически сразу растворяясь в толпе, отделяющей тебя и от диджейского пульта, и от дверей клуба, что автоматически делает побег невозможным. Не хватает ещё пытаться пробиться через них, особенно когда вся эта толпа рвётся к бару, чтобы освежиться после дэнс-брейка. Без Рин опять получается как-то слишком одиноко, разноцветные вспышки ламп немного слепят, от вновь грянувшей из колонок музыки в висках начинает пульсировать вернувшаяся головная боль. Клубный ремикс ещё чего-то, уже непонятно чего, звучит абсолютно безвкусно, по твоему скромному мнению, так что, оглядевшись и не заметив хоть какой-то системы охраны, всё же идёшь к лестнице и с каждым шагом поднимаешься всё увереннее. Сирена не начинает кричать, секьюрити нигде не видно, и это немного странно, потому что вип-зона должна охраняться хотя бы от таких непрошеных гостей, как ты сама… Но то ли клуб не настолько хорош, чтобы все хотели посидеть в настолько почётном месте, то ли изначально так и было задумано. На втором этаже ты оказываешься, не встретив по пути никаких препятствий, и расслабленно выдыхаешь. Вдоль стены от пролета лестницы и до угла какой-то сумасшедший дизайнер решил построить крохотные окна, почти иллюминаторы, которые, тем не менее, открывались наружу. Свежий воздух, – терпкий, морозный, – наконец заполняет лёгкие, даёт силы ещё немного продвинуться вглубь второго этажа. По коже бегут мурашки, но это легко игнорировать, как и чуть затихшую мерзкую пульсацию в висках. Колонки больше не направлены прямиком на тебя, они где-то бесконечно далеко внизу, как и цветные прожектора. На втором этаже только приглушённые, тусклые жёлтые лампы и розовые светодиоды, практически утопленные между стенами и полом. Это действительно гораздо лучше. Крики и гомон толпы остаются позади, переставая нагружать мозг, и всё ощущается гораздо свободнее, чем в любом из предыдущих клубов, в которых ваша многочисленная студенческая компания успела отметиться, пыша энтузиазмом. И желанием надраться. Телефон негромко жужжит, так что, отвлекаясь от рассматривания интерьера, ты лезешь в сумочку, одолженную у Рин вместе с остальным образом клубной дивы. Пара сообщений в Баббл, реклама какого-то салона красоты, часы исправно демонстрируют «01:43 am», а батарея - сорок семь процентов заряда. Лучше, наверное, поберечь, в общежитие можно будет вернуться в лучшем случае часа через полтора, подкупив охранника на входе сигаретами и соджу… Поэтому, отправив реакцию на прилетевшее в общий чат курса селфи, ты закрываешь Католк и снова обводишь взглядом второй этаж. В самом углу, на противоположной от лестницы стороне, где от пола оставили только метра три эдакого навеса, огороженного коваными перилами, чтобы никто, видимо, не свалился, продолжают стоять мужчины, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Это к лучшему, поэтому ты скользишь взглядом дальше и натыкаешься на несколько компаний, оккупировавших довольно удобные на вид диванчики. С такого расстояния плохо видно, и никто из людей не сидит прямо под лампой, так что свет до них доходит только по касательной. Можно бы успеть испугаться, не нарвалась ли ты на какую-нибудь мафию, однако все незнакомцы выглядят достаточно молодо, без намеков на жуткие татуировки, шрамы или моржовые усы, которыми обязан был обладать любой стереотипный мафиози. Конкретный возраст определить сложно, но наверняка это тоже студенты, так что, успокоив не вовремя проснувшуюся паранойю, ты подходишь к барной стойке, занявшей третий угол и расположившейся ближе всего к лестнице. Неплохой маркетинговый ход, надо полагать, если первое, что видит человек, поднимаясь в эту своеобразную «вип-зону», - это выпивка. У стойки, помимо протиравшего стаканы бармена, сидят несколько девушек, уже довольно пьяных, судя по тому, насколько невнятной кажется тебе их речь. Негромко вздохнув, ты просишь у бармена стакан какого-нибудь сока (алкоголя на сегодня тебе точно хватит), терминал привычно пиликает, списывая с телефона оплату, а полученный стакан - не слишком приятно холодит руки. Но это всё ещё лучше, чем под одобрительные возгласы толпы вливать в себя спирт, умирая внутри. Поблагодарив бармена, выглядящего тоже довольно уставшим и невольно вызывающего всем своим видом сочувствие, ты разворачиваешься, собираясь отойти, однако сразу же тормозишь, заметив движение краем глаза, а свободной рукой накрывая стакан и не давая его содержимому пролиться на чужую белую блузку. Икры неприятно ноют от резкой остановки, пальцы - от того, как сильно ты сжимаешь стакан обеими ладонями, не позволяя упасть. — А, дерьмо, — ругаешься ты, ощущая, как только что полученный сок мгновенно делает ладонь мокрой и липкой и стекает по пальцам вниз. В нос бьёт слабый цветочный аромат духов, гораздо более терпимый, чем то разнообразие парфюма, которым сегодня воспользовались, кажется, абсолютно все девушки, решившие повеселиться в этом клубе. Тёплые чужие ладони на талии вдруг касаются неприкрытой кожи и опаляют жаром. — Извини. — Негромкий смех все же заставляет тебя поднять голову, отводя взгляд от собственных рук с судорожно стиснутым стаканом. У девушки напротив — длинные волосы, вытянутые миндалевидные глаза, аккуратный макияж и приятная улыбка. Невольно сглотнув, ты делаешь шаг назад, как только ваши взгляды сталкиваются, и упираешься спиной в барную стойку. Даже холодное лакированное дерево и сквозняки второго этажа почему-то не жгут кожу так, как пальцы незнакомки. Алкоголя точно достаточно на сегодня, как и людей. Может, уйти в общежитие прямо сейчас?.. — Нуна-а-а, что такое? — пьяненько тянет девушка из сидящих на высоких барных стульях, а остальные тут же начинают хихикать, оставляя тебя растерянно хлопать глазами. А почему «нуна»-то?.. — Всё в порядке? — игнорируя чужой смех, со вполне искренним беспокойством уточняет незнакомка, и ты киваешь даже раньше, чем успеваешь задуматься, действительно ли все в порядке. — Извини ещё раз, я не рассчитывала, что ты так резко повернёшься, думала, смогу обойти. Её брови изгибаются домиком, а пухлые губы немного вытягиваются, и всё выражение лица её такое очаровательно-виноватое, что твоё сердце невольно пропускает удар, прежде чем ты берёшь себя в руки и успокаивающе киваешь ещё раз. — Всё в порядке, не волнуйтесь, — используешь более формальный тон и приподнимаешь уголки губ, чтобы добавить своим словам убедительности. Всё точно было не в порядке с самого начала этого дня и заканчивая сложившейся ситуацией. Но небольшая авария, в которой не пострадало ничего, кроме твоих собственных нервов, кажется событием абсолютно незначительным. В конце концов, даже одежда не испачкалась; только руки стоит вымыть, поскольку липкая сладость сока неприятно стягивает кожу. — Нет-нет, я виновата. — Девушка, игнорируя твои слова, продолжает в той же неформальной манере, заставляя тебя невольно дернуть щекой в попытке подавить вспыхнувшее на секунду раздражение. Ну хочет человек извиниться, пускай. Не срывать же на нем своё плохое настроение от нежелания находиться где-либо кроме постели… — Давай куплю тебе что-то вместо этого? Он же грязный теперь. Наманикюренный пальчик тыкает в стакан, который ты так и продолжаешь удерживать двумя руками, хотя надобности в этом никакой уже нет. Раздается совсем тихий звон, который никто, кроме тебя, кажется, и вовсе не слышит, слишком уж шумно в клубе, звук с первого этажа поднимается и будто отражается от потолка, и слишком далеко расположены остальные люди. Однако этот звук немного отрезвляет, заставляя тебя встряхнуться и прийти в себя, а не просто стоять столбом и молчаливо следить за развитием ситуации. — Я не брезглива, — говоришь ты коротко и спокойно, но достаточно резко, чтобы дать понять – в подобных извинениях ты не нуждаешься. — Всё действительно хорошо, не стоит беспокойства. — Тем не менее, упрямое выражение лица напротив заставляет тебя с мысленным вздохом добавить, отставляя стакан на лакированную поверхность барной стойки: — Будет гораздо проще, если вы просто покажете мне, где уборная. Хочу вымыть руки. Девушка, кивая, отчего-то сияет, будто начищенный медяк, и разворачивается, с видом опытного капитана дальнего плавания окидывая взглядом помещение, вероятно, отыскивая нужную комнату. Однако почти сразу становится понятно, что до капитана корабля ей очень далеко, потому как, покачнувшись от слишком резкого движения, незнакомка лишь коротко ойкает, заваливаясь набок и проигрывая гравитации. Плюнув на то, что рука всё ещё испачкана в соке и теперь чужая красивая блузка с оборочками точно окажется заляпана, несмотря на все более ранние усилия с твоей стороны, чтобы этого не допустить, ты ловишь несчастную и рывком прижимаешь к себе, выравнивая подкосившиеся ноги, мимолётно отмечая, что каблуки с алкоголем той точно не стоило сочетать. Вот так, уже совсем нос к носу, точнее, к затылку, девушка вдруг оказывается выше на пару сантиметров, но это опять каблуки, и волосы вдруг у нее жутко рыжие в ярком свете диодов барной стойки, почти красные, пахнущие чем-то приятно-травяным, что унимало головную боль не хуже чая с ромашкой, который мама обычно заваривала, когда после целого дня в школе тебе нужно было ещё делать домашку, а голова уже не соображала. Сердце на пару секунд начинает биться где-то в глотке, не давая пройти воздуху, и от этого ты только сильнее тянешь носом чужой запах, зарываясь в него, как в мягкую подушку, заполняя лёгкие под завязку. Незнакомка дышит загнанно, явно успев испугаться, но падать больше не спешит, как и заваливаться назад, на тебя, снова теряя равновесие. А ещё она теплая, контрастирует с твоими собственными ледяными руками, и это приятно, и от этого тепла чуть колет подушечки пальцев. — Живая? — хрипло уточняешь ты, всё же сглотнув, но не топрпясь отстраняться. Частично чтобы насладиться этим ощущением ещё немного дольше, частично - чтобы удостовериться, что больше никаких аварийных посадок не случится. — Д-да, да, спасибо. — Ответ поступает через секундную паузу, а затем, ещё через секунду, совсем не к месту, та продолжает: — Я, кстати, Йеджи. — Вот как, — невольно растерявшись, говоришь ты так же невпопад и потерянно моргаешь, отвлекаясь от мыслей и возвращаясь к этому странному диалогу. Йеджи – ну прямо как айдолка – тоже не спешит отстраняться, и возникает новая, немного неловкая, по крайней мере для тебя, пауза. На первом этаже всё ещё шумно, девушки неподалёку пьяно хихикают, кажется, флиртуют с барменом. Та самая компания парней за столиком метрах в пяти от вас тоже взрывается смехом над какой-то шуткой, и никому, осознаешь со внезапной четкостью, нет до вас дела, словно находитесь вы в совершенном одиночестве. Это напрягает и самую толику смущает, пульс снова подскакивает, поэтому ты выдавливаешь из себя слова, чтобы просто хоть что-то сказать: — Извини, твоя рубашка… — А, ерунда! — Йеджи наконец приходит в движение, разворачиваясь прямо в твоих руках, и теперь её лицо даже ближе, чем до того; горячее дыхание касается кончика твоего носа, опаляя снова жаром и немного - запахом алкоголя. Йеджи улыбается как маленькое солнышко, неожиданно широко пяти минут знакомства, и от этого, кажется, становится только жарче, поэтому практически отшатываешься, делаешь два шага назад, снова вжимаясь в стойку спиной, будто бы в попытке остыть. Помогает откровенно слабо, руки всё ещё помнят ощущение теплоты чужого тела, даже сквозь довольно плотную ткань одежды. Это чувство видится выжженным на подкорке мозга: если закрыть глаза хотя бы на секунду, можно восстановить все в мельчайших подробностях… А, дерьмо. Не стоило пить вообще. На каких дуростях мозг клинит. — Она выглядит дорогой, — замечаешь, качнув головой, чтобы отвлечься и отвлечь свой глупый мозг. Теперь жаль вполне искренне, потому что рубашка красивая, на деле, пусть и не в том стиле, который обычно носишь ты. Даже если пятно сока, по форме почти сложившееся в отпечаток руки, отстирается, сейчас поблизости стиральных машинок не наблюдалось, поэтому незнакомке… Йеджи. Её зовут Йеджи. Йеджи придется ходить с пятном от сока на рубашке до самого возвращения домой, и это займёт неизвестно сколько времени. Так что жаль действительно искренне. — Пустяки, — она снова улыбается, чуть пьяно, но искренне, и машет рукой, словно бы подобное было действительно чем-то не стоящим внимания. — Может, смогу под краном замочить… — Не лучшая идея, — сразу же возражаешь, хмуришься и качаешь головой, не давая развить мысль. — Не думаю, что рубашка успеет высохнуть и за два часа, а сейчас довольно холодно. Ходить в мокром – самый быстрый рецепт для простуды. — М-м, ты права, — Йеджи говорит немного нехотя, будто бы действительно разочарована в провальности идеи, однако уже спустя секунду её лицо снова приходит в движение, эмоции несколько мгновений сменяют одна другую. Ты затрудняешься, если честно, определить, о чём конкретно думает новая знакомая, поэтому и на вытянутую руку смотришь несколько непонимающе. — Что? — уточняешь спустя несколько секунд, в которые Йеджи, видимо, определившись с чем-то, сверлит тебя требовательным взглядом. — Возьми меня за руку, — поясняет она немного капризным тоном, дуя губы. Это смотрится странно, но сама по себе Йеджи действительно миленькая, и если бы кому-то другому можно было прямо в лицо сказать, что ведёт он себя откровенно по-детски… Но Йеджи миленькая. Настолько, что подобное поведение даже не вызывает испанский стыд. Вместо этого, делая ситуацию ещё немного более дурацкой, повторяешь, словно заевшая пластинка: — Что? — Боюсь, я и двух шагов не пройду сама, — Йеджи лишь тихо хихикает и снова немного дует пухлые губы, делаясь только очаровательней. Эй, мироздание, это нечестно. — Так что будет лучше, если ты возьмёшь меня за руку. Это предложение, в отличие от предыдущего, довольно рационально и логично, а потому – довольно неожиданно слышать его от настолько пьяного человека. Ты и сама немного сомневаешься в способности Йеджи спокойно передвигаться: всё же она практически упала дважды за последние пять минут, и это, если честно, так себе статистика. — Хорошо, — вздыхаешь со всем смирением мира, отвечая немного нехотя, потому что, ну правда, было бы гораздо проще, если бы тебе просто показали нужное направление. Парами в туалет ходят только школьницы и Стрэй Кидс. Но спорить желания нет, потому что, неожиданно для самой себя, ты всё же находишь компанию Йеджи довольно… комфортной, несмотря на то, что с малознакомыми людьми обычно тяжело настолько сильно раскрепоститься. Особенно если эти люди ещё и пьяные, пьяниц ты и вовсе не переносишь на дух. Йеджи, просияв улыбкой, сразу же хватает обеими ладонями за предплечье; короткие ногти, покрытые лаком, немного царапают, но это ощущение секундно и оставляет после себя только блеклые тонкие полосы на коже. И мурашки, взбегающие по руке до самого горла, что становится очередной неожиданностью за этот вечер. Слишком много неожиданностей, если говорить честно, но не так чтобы у тебя был выбор, да?.. Туалет обнаруживается дальше по коридору, окружённый дверьми в приватные комнаты. Их наличие вообще несколько обескураживает, потому что, ну, клуб не выглядит настолько уж хорошим, чтобы иметь не просто вип-зону, а ещё и отдельные комнаты в ней, но устройство клубов в целом тебя мало интересовало, с психологией это перекликалось настолько отдаленно, что оставалось лишь пожать плечами на такие выверты судьбы. Свет опять слишком яркий, он вспыхивает резко, мгновенно, стоит только щёлкнуть выключателем, и Йеджи, державшаяся до этого вполне сносно (и даже не пытавшаяся снести собой дверь или стену), болезненно шипит, отшатываясь. Ситуация на этот раз совершенно идентичная, ты со спины обнимаешь её, а Йеджи только шумно выдыхает, прижимаясь ближе, и рубашка наверняка снова пачкается в соке, но это ладно, это ерунда. Уникальное дизайнерское решение. Вполне в духе этого клуба. Что не ерунда – так это желание продолжать стоять в этой странной, неудобной позе, просто затем, чтобы Йеджи тоже осталась стоять. В конце концов, обнимать её – приятно. Йеджи под ладонями теплая, очень, и довольно худая, если честно, но ребра не слишком прощупываются, просто есть понимание, что весит она не очень много. Это, наверное, хорошо, потому что иначе вы бы точно уже оказались на полу… Но эта мысль приходит и уходит, она мимолётная, как скользящий на потоках ветра пожухлый лист. Она секундна, и это восприятие мозга разительно отличается от ощущений тела, потому что Йеджи все ещё теплая, и это тепло - константа, она никуда не исчезает через мгновение, отвоевывает себе право стать новой реальностью. Йеджи теплая и мягкая, у неё приятный шампунь и сладкие духи, она снова несколько испуганно, загнанно дышит, восстанавливая равновесие, и её живот тоже немного двигается. Её не хочется отпускать, вот совсем, не хочется двигаться, хочется только закрыть глаза и раствориться в этом тепле, в податливости сминаемой пальцами кожи. Рядом с Йеджи действительно хорошо и спокойно; этому стоило бы удивиться, беря во внимание бедовость самой Йеджи, но в голове вдруг так тихо и спокойно, мысли движутся вяло-вяло, как большие ледники, а время словно замедляется, позволяя смаковать краткие секунды, потому что на самом деле почти сразу Йеджи выпрямляется снова, делая шаг вперёд. — Спасибо, что ловишь. У тебя отлично получается, — она мурлыкает довольно негромко, совсем не повышая голос, но комнатка женского туалета небольшая, всего с двумя кабинками и рукомойником, поэтому звук отражается от белых кафельных стен. Музыка гремит совсем отдалённо, где-то вниз и назад, так что слышимость отличная, и плечи на несколько секунд покрываются гусиной кожей от чужого голоса. Поспешно накрываешь их руками, почти обнимая себя, и трёшь, словно бы пытаясь согреться, хотя на самом деле тебе едва ли холодно. Совсем наоборот, жар поселяется в ладонях изнутри, добирается по венам до сердца вместе с кровью, а оттуда разливается по всему остальному телу. Это приятное ощущение, но непривычное, а оттого - неуютное и нервирующее. Стоит поскорее закончить с этим всем, серьезно, и вернуться в свою тихую темную комнату, где все понятно и знакомо. Если со стороны Йеджи виноват алкоголь, то с твоей, наверное, будет логичнее всего обвинить усталость, недосып и вот это вот всё, преследующее каждого студента во время сессии. Иначе объяснить то, почему с места ты всё ещё не двигаешься, не получается. Лампа в туалете яркая, до рези в глазах, но зато лучше видно и темные пятна сока на рубашке, и немного сползшую в уголок глаза тушь, и пьяный весёлый блеск в глазах Йеджи. Возмутительно красивой даже в таком мерзком освещении Йеджи. — Ай-ай-ай, сейчас же и себя запачкаешь, — зрительный контакт нарушается, когда она переводит взгляд на твое плечо – точнее, на ладонь на плече, и ты даже не сразу понимаешь, что случилось, слишком глубоко утонувшая в любовании. Йеджи помнит лучше, она тянет ближе к краникам, включает воду и заставляет убрать руки, сразу же касаясь плеча мокрыми пальцами. Мурашки на этот раз колючие, но они неплохо справляются с тем, чтобы заставить прийти в себя, переставая зависать, словно допотопный компьютер у бабушки в деревне. Сок на ладони, да, точно, который давно уже высох, если честно, весь вытертый о несчастную ткань рюш и хлопка. Но Йеджи на это, кажется, плевать хотела, она отмывает невидимую грязь с кожи с завидной настырностью, отчего кровь приливает только сильнее, от трения плечо краснеет. — Эй, всё в порядке, я справлюсь с этим, — возражаешь довольно слабо, попросту ошарашенная этой кипучей энергией, но отстраниться даже не пытаешься, потому что пальцы у Йеджи снова тёплые, ни капли не остывшие от ледяной воды, и касаются, несмотря на резкость движений, весьма осторожно. А дыхание на шее - и вовсе горячее, она забавно сопит, упрямо хмурясь, и это делает тебя совсем слабой. — Ты испачкалась из-за меня, значит мне и убираться, — только сочтя плечо достаточно чистым, Йеджи отстраняется, хоть и продолжает слабо хмурить брови. От желания провести подушечкой пальца по тонкой переносице вверх, разглаживая образовавшуюся складку, немного колет ладони. И неприятно тянет где-то под клеткой ребер, потому что из вас двоих действительно пьяна только Йеджи, а позволять себе такие вольности с незнакомыми девицами, даже если они сами практически липнут ближе, ты не собираешься. — Я могу сама, — снова пытаешься, в неудовольствии поджав губы. С этим действительно нужно заканчивать, пока уставший мозг не выкинул очередной фортель на волне интоксикации. — Но я же извиняюсь, — Йеджи снова немного дует губы, и влажный блеск в её глазах – просто отсвет дурацкой, чертовски яркой лампы в потолке, но даже намёк на то, что это очаровательное создание может заплакать, мгновенно выбивать из головы и упрямость, и независимость, и собственные принципы. Эта девчонка делает из твоего мозга гребанный кисель, ну какого хрена? — Анэ… — слабо булькаешь, звук оседает где-то в гортани, когда Йеджи за запястье тянет ближе к раковинам. Она снова включает воду, и кажется, что наконец-то хотя бы в этом тебе дадут больше свободы, но эта чертовка, заставляя сердце глухо колотиться в ушах барабанным боем, совершенно не торопится выпускать руку из своих ладоней. Наоборот, она сосредоточенно хмурит брови, немного склонившись, потому что тени заслоняют собой свет, и проминает ладонь большими пальцами, практически массируя, до того тщательно пытаясь отмыть кожу от сока, который, на деле, исчезает почти сразу в водостоке; на ладони его действительно практически не было, весь остался на её же рубашке. Йеджи это, кажется, не смущает, она лишь хихикает, когда капли летят во все стороны, стоит тебе невольно дернуть пальцами. Прикосновения приятные, медленные и неторопливые, Йеджи сама не замечает, как покачивается немного, слишком увлеченная своим делом, как не замечает и твоих горящих румянцем скул. Вся эта ситуация до ужаса неловкая и смущающая, но и просто отдернуть руку нельзя, особенно когда Йеджи вдруг переплетает на несколько секунд пальцы, двигает рукой и удовлетворённо кивает сама себе, снова начиная смеяться тихо. Что здесь смешного – ты понимаешь плохо, мозг слишком сфокусирован на ощущении её руки в твоей; та немного меньше и изящнее, с длинными пальцами, без мозоли на среднем от постоянного ведения кучи конспектов. Йеджи выпрямляется, опять чуть покачнувшись, но держится руками за раковину, поэтому уже не спешит упасть в какой, четвертый раз за этот вечер? Тепло её ладони исчезает, тая фантомным следом, и на секунду появляется сожаление, но ты не успеваешь его обработать и понять причину, потому что мозг снова выдает синий экран, уходя на перезагрузку, а Йеджи… Йеджи, кажется, не умеет спокойно стоять и минуты, особенно под действием алкоголя. Поэтому, чтоб её, начинает раздеваться, и это не то, к чему твоё несчастное сердце будет готово когда-либо вообще. И уж особенно не после настолько обширной и продолжительной гейской паники. Серьезно, вы в туалете не больше десяти минут, хотя по ощущениям проходит не меньше получаса, и всё это время Йеджи делает что-то, что заставляет какую-то маленькую часть внутри тебя вопить от ужаса, потому что какого чёрта? Конечно, женский туалет в клубе – это практически сакральное место, но под этим обычно подразумевается «держать волосы твоей подруге, пока она приходит в себя и в перерывах убеждает ещё одну девушку, уже менее знакомую, что её парень - мудак», а не… чем бы ни было происходящее сейчас. Это даже назвать как-то внятно не получается, потому что с тобой такое честно впервые, всё это, и как реагировать – ты понятия не имеешь. Инструкции, что делать в ситуации, когда вы знакомы жалкую четверть часа, а тебе уже не хочется расставаться примерно никогда, взрослые и умные люди выдать не удосужились. Йеджи, похоже, в отличие от тебя мыслительным процессом не здорово обременена, порядочное количество выпивки просто заменяет его, поэтому она действительно раздевается, стучит ногтями по мелким пуговкам, которых на рубашке страшное количество, и что-то тихо напевает, глядя в зеркало. Это смущает только сильнее, и надо бы отвернуться, надо бы окликнуть, спросить, какого черта она делает, но единственное, на что хватает твоей совести и стыда – покраснеть только сильнее, потому что пялишься ты до кошмарного пристально. Что делает ситуацию хуже и лучше одновременно, так это каблуки, которые в одно и то же время хочется сломать как-нибудь окончательно и возвести в ранг святых великомучеников, потому что в этот вечер они служат верой и правдой гравитации, но не своей хозяйке. Йеджи качается снова, пытаясь выпутать обе руки из узких рукавов одновременно; задачка действительно сложная для залитого спиртом мозга - она хмурится и жует нижнюю губу в сосредоточении, однако никаких успехов ей это не приносит. Во рту пересыхает, и приходится тяжело сглотнуть, прежде чем ты вспоминаешь, что нужно, вообще-то, дышать, и это во-первых, а во-вторых – всё же что-то сказать. — Эй, прекрати, — говоришь максимально мягко, негромко, надеясь, что факт слишком охрипшего голоса не слишком заметен. Падать на кафель больно, поэтому одной рукой все же обнимаешь Йеджи, отворачивая от зеркала, а второй тянешь за рукав рубашки, позволяя одежде наконец спокойно соскользнуть. — Зачем ты это делаешь? Вопрос получается ещё более тихим, но Йеджи недовольно бурчит что-то прямо тебе в плечо, кажется, недовольная тем, что ей опять нужно смирно стоять, поэтому и вопрос, конечно же, слышит. Прежде чем ответить, она негромко пьяно икает, и снова заливается тихим смехом, от которого сердце на мгновение замирает, а после, ёкнув почти болезненно, возвращается к своему слишком быстрому бегу. Если ещё и давление поднимется, в твоей головной боли на следующее утро будет виновато вовсе не похмелье, а эта чертова лисица. — Ну, не буду же я её на себе застирывать, правда? — Йеджи приподнимает брови, чуть отстранившись, доверчиво заглядывая в лицо, словно бы действительно уточняет «не буду же? Не совсем же я дура?». Её глаза распахнуты широко, а рот немного приоткрыт, делая всё выражение по-наивному открытым, и она так непозволительно близко, мнет в руках испачканную блузку, чуть переминаясь с ноги на ногу, но совершенно не отстраняясь, и тебе вдруг хочется плакать, потому что поцеловать её сейчас – единственное, чего ты жаждешь с такой силой, с которой не хотелось ещё ничего и никогда в жизни. И это нечестно, ужасно нечестно, даже в прошлых отношениях, когда, казалось бы, от любви кровь в венах кипела, ты не ощущала настолько ярко желание просто целовать, изучать эти губы и рот, держать кого-то к себе так близко, что можно действительно услышать тревожный бой сердца под толщиной грудной клетки. Это желание ошеломляет, сбивает с толку, с ног, словно огромная волна, тайфун, затапливающий все внутри бесконечной нежностью и желанием. Это плохо, плохо-плохо-плохо, это просто ужасно. — Мне казалось, мы уже договорились о том, что не будем мочить одежду, и уж тем более снимать её, — с трудом сглатываешь враз ставшую вязкой слюну, последним усилием воли отводя взгляд, чтобы смотреть куда угодно, но не в лицо Йеджи. Алкоголь должен был уже давно выветриться: в отличие от одногруппников ты практически не притрагивалась к выпивке, и от понимания, что на градус своё собственное поведение списать ну никак не выйдет, лишь хуже. Когда Йеджи недовольно дёргает плечом, ты так же дерганно отступаешь на шаг, размыкая странные полу-объятия, и снова смотришь куда угодно, но не на неё, просто во избежание. Так с собственными эмоциями разбираться куда легче, даже когда объект внезапных чувств стоит совсем рядом, только руку протяни, и из одежды на ней - только красивый, кружевной лиф, потому что свою рубашку она все же сует под холодную воду и капает мылом с дозатора, выглядящего не лучшим образом. Тем не менее, мыло в нем действительно есть, поэтому рубашку спасти всё равно не удается, теперь её нужно замочить хотя бы для того, чтобы убрать зеленоватую пену. Это фиаско. Окончательный и полный провал, смерть любой надежды на то, что Йеджи получится уберечь хоть немного от простуды, а тебя саму – от новой волны жуткой гейской паники, потому что грудь у Йеджи… ну, красивая. Аккуратная, не слишком большая, не выглядящая как-то инородно на худом теле, и белье тоже красивое, темно-красного цвета, в сочетании с кремовой кожей – убийственное комбо, на которое хочется смотреть. Но ты выше этого, ты не чертов мужлан, думающий головкой вместо головы, поэтому закрываешь глаза, смиряясь с тем, что сама домой поедешь всё же в топе, а потом ещё будешь оправдываться перед Рин за пропажу вещи… Хотя, тогда можно будет попросить номер, чтобы была возможность вернуть это прозрачное безобразие, по ошибке названное одеждой, и потом хотя бы попытаться подружиться, узнать о Йеджи что-то ещё, помимо того, что гравитация её не очень любит… — Просто заберу рубашку у оппы, — а. А. У неё есть парень. Ага. У неё есть оппа. У которого можно попросить одежду или понести на руках. С которым не стыдно ходить по улице за руку. Который является мужчиной. Который не является тобой. Очнись. Йеджи просто пьяная, так бывает, и все её действия не несут никакого подтекста. Йеджи просто выпила слишком много, поэтому даже раздеваться не стесняется, хотя вы знакомы такой до безобразия короткий отрезок времени. Йеджи – занята, и ни на какие свидания её нельзя звать, даже если очень хочется, как и целовать в слишком светлом туалете неизвестного клуба. Сердце болезненно сжимается, а губы кривятся в жалком подобии усмешки. Очнись, дурочка, твои желания никому не интересны. Хватит фантазировать о несбыточном. — Что ж, это хорошая идея, — киваешь, а затем отворачиваешься, упираясь взглядом в стену напротив, с одиноко висящим пустым раздатчиком полотенец для рук. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, давишь ногтями в ладони так, чтобы остались лунки-полумесяцы, но даже такой дискомфорт не слишком помогает, нос чуть щиплет и хочется плаксиво скривиться. Но это уже совсем как-то жалко, словно ты капризный ребенок, не получивший в магазине красивую игрушку. Это мерзко, и у тебя нет никакого права портить кому-то отдых из-за собственной глупости. На что ты вообще надеялась? Это всё изначально было одним большим недоразумением. Вероятно, как и то, что ты вообще решила сходить в клуб, ха! Нужно написать Рин, да. Что ты возвращаешься в общежитие и искать тебя не нужно. — Тогда пойдем? — Йеджи сияет улыбкой, явно довольная, что с ней наконец в чем-то согласны, а ты качаешь головой, призывая на помощь свой самый скептический взгляд. — Я тебя никуда не выпущу в таком виде. — Что? — Йеджи растерянно моргает, теряя мысль и связь с сервером, замирая с чуть приподнятой ногой. — Ты никуда не выйдешь в одном лифчике. Ты себя вообще видела? — окидываешь снова скептическим взглядом с головы до ног, пытаясь убедить мозг в том, что ничего страшного в этом нет. — Лучше надень-ка это. И, не от большого ума явно, ты делаешь ровно то же, что сделала Йеджи пятью минутами ранее. То есть начинаешь раздеваться, стягивая через голову блестящую ткань, не заботясь об остатке макияжа и брезгливо двумя пальцами вытягивая волосинку, застрявшую между парочкой особо крупных страз. — Что? Нет! — Йеджи, кажется, паникуя, широко машет руками и даже головой мотает, но слегка, уже наученная горьким опытом. — Всё в порядке, это же буквально несколько метров! — Всё равно нельзя, — хмуришься, упрямо поджимая губы, и старательно кутаешь Йеджи в свое прозрачноватое нечто, прикрывающее хорошо если хотя бы треть живота. — Это у меня топ, спортивный, а у тебя – белье. Мало ли какие извращенцы в клубах обитают, а? — Всё будет хорошо-о, ну же, — Йеджи хнычет, недовольно супясь, будто маленькая девочка, которой не позволили съесть ещё одну конфету за ужином. — Я же сказала... — Меня не волнует, как близко твой оппа, — фыркаешь, проглатывая собственное раздражение, глупую обиду и ревность. Вина Йеджи была только в совмещении высоких каблуков с высоким градусом, никак не в том, что чёртовы гормоны решили устроить американские горки, заставляя мысли при одном только взгляде на острые, обтянутые кожей косточки ключиц уплывать в совершенно неправильном направлении. — Я не выпущу тебя бродить в одном лифчике, смирись. — Ты ужасная, — Йеджи вздыхает, однако перестает сопротивляться, и это хорошо, потому что с терпением в стрессовых ситуациях, а происходящее определенно к ним относилось, у тебя было ни к черту. — Сочту за комплимент, — выдыхаешь с облегчением, прикрывая глаза и наконец позволяя себе отстраниться. Помогает слабо, если не вообще никак, потому что ладони от соприкосновения с нежной шелковой кожей всё ещё горят, будто бы окунутые в лаву или воды Стикс. От сладкого чужого парфюма все же немного тянет в висках после такого тесного контакта, а маленькое помещение с вывеской «restroom» заставляет ощущать себя законченным клаустрофобом. Потому что Йеджи снова слишком близко, потому что от нее словно бы совсем некуда деться, и это делает и без того противную ситуацию гораздо более мерзкой. Хочется поскорее обратно, домой, в общежитие, забраться под одеяло и плакать, жалея себя-любимую и свой талант влюбляться в вот совсем не тех людей... Но личная и общественная ответственность пересиливали глупые порывы души, поэтому сначала Йеджи требовалось довести до её бойфренда, передавая с рук на руки. Оставлять её, особенно в таком состоянии, не позволяла ни совесть, ни рассудительность. В конце концов, новости ты старалась не читать ввиду нехватки сил и эмоционального ресурса, но громкие дела об очередном изнасиловании доходили и так, в Корее с этим было тоже противно, гораздо противнее, чем ощущалась твоя собственная ситуация. В этом Йеджи тоже не была виновата. Выход из небольшой комнатки, практически подсобки, был как глоток свежего воздуха, хотя бы потому, что в коридоре пахло более привычно: немного табаком, немного выпивкой и людьми, совсем слабо – травкой. Вероятно, одна из приватных комнат была уже занята для более... плодотворного отдыха, но тебя это волновало в последнюю очередь. Первостепенной же задачей было наконец вернуть Йеджи, и если не бойфренду, то хотя бы подружкам; те, конечно, трезвостью тоже не отличались, но за неимением альтернатив. Однако бойфренд оказался действительно реальным, пусть и звучало это дурацким каламбуром, пусть его поиск и вышел немного сумбурной задачей со звездочкой. Было, в общем-то, не привыкать, преподавателей по всему зданию университета обычно искать приходилось, бегая с этажа на этаж, сейчас же поиски ограничивались комнатами и лестницей вниз. Изначально же Йеджи и вовсе подошла к тем мужчинам, которых ты приметила ещё в самом начале. От перил они отошли, переместившись за соседний от шумной компании столик, и диалог Йеджи с одним из них было слышно совсем плохо, до тебя долетали лишь обрывки фраз: — ...домой... нет, я знаю... — по губам Йеджи плавала неуверенная улыбка. — Помнишь...? Если нужно... — мужчина же наоборот хмурился, бросая на тебя короткие нечитаемые взгляды. Не так чтобы это прямо заставляло нервничать, но невольная мысль о том, не нарвалась ли ты всё же на какой преступный синдикат, периодически мелькала. — ...с ним! — невнятное фырканье с налетом возмущение оборвалось, когда и сама Йеджи украдкой бросила в твою сторону взгляд. Учитывая, что ты сама смотрела неотрывно, всё ещё несколько беспокоясь о вопросе безопасности, взгляд незамеченным не остался, однако его суть всё ещё оставалась загадкой. — Поэтому? — все так же немного скептично уточнил всё так же безымянный мужчина. Йеджи в ответ энергично закивала, и на этом обмен любезностями был завершен. — Ты его знаешь? Всё нормально? — стоит отойти на пару шагов, едва слышно уточняешь. Вопросы, конечно, немного глупые, хотя бы потому, что, не знай Йеджи этих серьезных дядечек, то и разговора бы у них не вышло. Но помимо нелогичного желания просто прижать её к себе и целовать до припухших губ, в тебе просыпается куда более логичное и знакомое стремление оберегать, даже если при этом выглядишь ты словно курица-наседка. — А, ну, — ответ получается такой неуверенный, с заминкой, но дальше копать смысла не было, даже если подобное заставляет хмуриться только сильнее. — Это просто для моей безопасности. — Прозвучало небезопасно, так и знай, — поджимаешь губы в неодобрении. Йеджи, чего в ней нельзя было заподозрить, талантливо притворяется, что не слышит последнюю фразу. Вместо этого, вильнув чуть в сторону, она подходит к той самой шумной компании, и стоит окончательно перестать чему-то удивляться, раз уж даже с ними Йеджи была знакома. С парнями, правда, диалога не выходит, только короткое прощание, а на вопрос, куда подевался её благоверный, Йеджи немногословно указывают ниже, в сторону первого этажа; кажется, здесь трезвенников тоже не нашлось, раз на более конструктивный разговор никто сил не нашел. Молодежь, что с них взять... — Пойдем, — Йеджи машет быстро рукой и цокает каблуками по полу в некоторой торопливости (и вероятной замерзнутости), поэтому нагнать её выходит уже у самой лестницы. Нагнать и сразу же обвить руками, уже почти привычным жестом прижимая к себе, заставляя опереться спиной на грудь. Лестницу самостоятельно преодолеть ты ей точно не позволишь, игнорируя любые позывы собственного разума убраться как можно дальше от ярких всполохов рыжих волос и собственного разочарования. — Думаешь, твой оппа меня простит, если скатишься к нему под ноги со сломанной шеей? — получается на удивление беззаботно, в некоторой степени ядовито, но с голосом справиться удается, даже когда дыхание застревает между ребрами, спеленанное и укутанное ворохом ощущений и эмоций. Йеджи с удивительной доверчивостью позволяет себя касаться, нарушая личное пространство, и даже на алкоголь это не очень получается списать, но дальше себе думать ты просто запрещаешь. Уговор был простым: довести её до Хании, или как там звали этого парня, а после с честью удалиться домой и поплакать в подушку на тему собственной несчастности и предмета занятости красивых девушек, на которых у некоторых бедных бисексуалок случаются краши. В конце концов, ты же тоже заслуживаешь счастья, верно? — А ещё, помниться, ты что-то говорила о том, что это всего лишь несколько метров. Но разумеется, вселенная к твоим молитвам глуха, слепа и, кажется, нема в довесок, потому как даже на глумливый смех это не было похоже. Стоит спуститься на первый этаж, как музыка и людской гам, от которых ты стремилась сбежать, вновь бьют по ушам, да так наотмашь, что пальцами невольно вцепляешься в Йеджи крепче, справляясь с собой. Та лишь вздрагивает, но ты сама замечаешь это постфактум, по тому, как она оборачивается, и взгляд, несколько расфокусированный, но вместе с тем парадоксально внимательный, скользит по лицу, что-то выискивая. — Не любишь людные места? — со внезапной сочувственностью уточняет вдруг Йеджи, и от крошечного жеста взаимной обеспокоенности и заботы что-то внутри неумолимо тает, чтобы затем в секунду заледенеть. — Хани тоже не фанат подобного, но остальные его уговорили, в конце концов, общая афтепати. Желудок, ухнувший вниз, обжигает молниеносной и колючей, злой ревностью, и, чтобы срочно отвлечься и от себя, и от мира, улыбаешься тому, как мило Йеджи справляется с английской беззвучной «эр». — Вы тоже сессию закрыли? — уточняешь негромко, хватаясь за возможность сменить тему так цепко, словно бы ничего другого в этом мире не существовало (ложь, Йеджи всё ещё является его непосредственной частью). — Ах, ну, можно и так сказать? — переступив с ноги на ногу, сразу отведя взгляд, бормочет она, вновь прячась в нехарактерном смущении, будто слизняк в раковине. Метафора, разумеется, не самая удачная, но никак ещё это ощущение объяснить не выходило. У Йеджи, похоже, был какой-то секрет, и раскрывать его она не планировала, несмотря на, казалось бы, более чем дружелюбную, по крайней мере, с её стороны, атмосферу между вами. Смысла давить, пытаясь вызнать причину нехарактерной заминки, ты вновь не увидела - в конце концов, тайны человека, с которым вы, вероятно, больше никогда не увидитесь, никакой эмоциональной и интеллектуальной выгоды не несли, так стоило ли ради секундного интереса портить мимолетно выстроенные отношения? Уж лучше ты, если и останешься в её памяти, будешь чем-то светлым, всегда готовым прийти на помощь, нежели мелочным человеком, которого как мотылька на верную смерть вело переливчатое сияние чужих тайн. — Как мы будем его искать? — снова меняя тему, но не делая ситуацию особо лучше, пытаешься от философского настроя вернуться к более конструктивному. Чем быстрее это закончится, тем быстрее ты окажешься в общежитии, да. — Думаю, мы ищем что-то отдаленное от танцпола, — переставая выглядеть наконец так, словно ей было ужасно неуютно, отозвалась Йеджи, проводя пальцем по измученной нижней губе, на которой почти не осталось помады. Мужественно делая вид, что совсем не залипаешь на этом жесте, качаешь в неопределенности головой, ожидая продолжения. Всё же, описание «далеко от танцпола» оставляло весьма приличное пространство для поисков, а хотелось какой-то конкретики. — И подальше от окон. Ну, и людей, разумеется. Но там где окна, там обычно и люди, так что в понятие входит. — Если твой... парень... так не любит шум и людей, почему он вообще не остался наверху? — только и вскидываешь брови, прижимая в секундной заминке Йеджи ближе к себе, чтобы двое явно очень увлеченных друг другом парней случайно её не сбили. Сердце на мгновение застревает в глотке, но ты только шумно сглатываешь, уже порядком раздражаясь на этот глупый орган. Не может, что ли, вести себя спокойнее, ситуация и так складывалась отвратительная. — Хани всё же тусовщик в душе, — Йеджи хихикает, и от скользнувшей в её голосе нежности становится ещё гаже. Сразу же понятно, что о не-близком человеке с такой интонацией и выражением лица едва ли говорят, только о ком-то дорогом и любимом. — А ещё он немного дурной мальчишка, и считает, что если уж отрываться, то по полной... При этом каждый раз забывая, что хватает ему пары кружек пива или соджу, чтобы захмелеть, а потом сидеть очень печальной белкой половину вечера где-нибудь в уголке и писать свои очень грустные песни, шипя на любую попытку его социализировать. Она звучит расслабленно, с доброй насмешкой и каплей ехидства в голосе, но мозг никак не реагирует. От обилия внезапно полученной информации вообще немного голова идет кругом, поэтому, ошарашенно моргнув, переспрашиваешь первое, что приходит на ум: — Так он на музыкальной специальности учится? — Эм. Скорее работает, да, — поведя невольно плечами, Йеджи снова улыбается, но на этот раз эмоция была явно напускной и не отражалась в её глазах, а улыбка так и норовила сползти. — Ещё немного, и я точно решу, что ты – дочка мафиозного босса, — делишься со вздохом, чуть отстраняясь, когда запах чужих духов снова начинает слишком сильно щекотать ноздри. — Слишком много у тебя секретов... Выражение её лица немного смягчается, однако улыбка остается такой же пластиковой. Йеджи выдыхает короткий, немного нервный смешок, и говорит что-то себе под нос, так тихо, что гомон и крики людей на танцполе совсем заглушают вероятный ответ. — Это немного сложно объяснить, — в итоге она всё же сдается, быстро ломаясь под вопросительным взглядом и изогнутыми бровями. С трудом сдерживаешь улыбку, потому что Йеджи всё ещё ужасно миленькая лисичка, на которую невозможно ни злиться, ни недовольничать. — Но я могу поклясться чем угодно, мы не состоим в мафии! — То есть всё же «мы». Скажи мне, это действительно мафия? Или какой-то культ? — киваешь с удовлетворенностью Шерлока Холмса, пришедшего к разгадке кода танцующих человечков. Йеджи обреченно хнычет, закрывая на миг лицо ладонями, а затем глядит сквозь пальцы с такой жалобностью, что сердце заново ухает куда-то в желудок вслед за здравомыслием. Хватает и секунды на осознание: для неё, для этой прекрасной, самой красивой и нежной девушки в своей жизни, ты сделаешь всё, что бы она ни попросила. Примешь со всеми неозвученными секретами, с наследством в виде разборок банд, кинешь весь мир к её ногам, словно дракон, открывающий для принцессы все сокровищницы, и положишь себя сверху, дожидаясь нового приказа. Однако Йеджи все равно продолжает быть милостивой, ужасно милостивой принцессой, поэтому просит лишь одно: — Давай сначала найдем Хани, ладно? Я объясню тебе всё... Ну, по крайней мере, попытаюсь. Хорошо? Что тебе остается помимо того, чтобы кивнуть? Ничего, совсем ничего. * Хания находится минут через десять, судя по твоему собственному, очень смутному ощущению времени. Безлюдных уголков в клубе не так уж и много, несмотря на то, что основная масса была сосредоточена на танцполе и вокруг барной стойки. Музыка все ещё гремит, но после отдыха в относительной тишине уборной уже не отдается в висках болезненной пульсацией, и ты в состоянии поддерживать диалог, однако Йеджи молчит, продолжая поджимать губы в неловкой улыбке, и тишину между вами можно счесть за лучшее. Как вообще подступиться к этой внезапной теме с секретами не менее внезапных знакомых ты не имеешь и малейшего представления, а потому бессмысленно водишь взглядом по отдыхавшим, пьяным и отдыхавшим пьяным людям. В конце концов, как именно выглядит Хания, ты тоже не представляешь, а потому участие в поисках видится тебе довольно бессмысленным мероприятием; Йеджи справится и сама, ты оставалась в роли молчаливой охранницы. Как и было предсказано, обнаружить пропажу вам довелось в практически самом темном углу помещения, равноудаленном от лестницы, окон, людей и выпивки. Хания опирался на тяжелую железную дверь, ведущую наверняка в подвал или ещё какое-нибудь техническое помещение, и атмосфера могла бы стать напряженной, потому как само по себе описание звучало довольно жутко, ты была с этим полностью согласна. Однако проблема заключалась в том, что при виде этого парня сердце пропустило удар, и совершенно точно не от страха. Захотелось совершенно искренне взвыть, пытаясь добиться от высших сил ответа, за что тебе вообще такое наказание; как в прошлой и нынешней жизнях ты оказалась такой ужасной грешницей, что судьба за один непродолжительный отрезок времени решила столкнуть тебя сразу с двумя людьми, выглядящими так, словно были ожившей сексуальной фантазией. Хания и сам оказался полностью в твоем вкусе: кожа, окрашенная в медовый цвет загаром, немного блестела, ловя редкие блики неоновых прожекторов; темные волосы, наверняка пушистые на ощупь, пребывали в художественном беспорядке, словно бы их постоянно ерошили, а глаза, чей окрас так и не удавалось понять за недостатком освещения, пробежались по лицу с некоторой растерянностью, прежде чем остановиться в явном узнавании на Йеджи. Завыть всё ещё немного хотелось, хотя бы из-за того, что в глупой голове вдруг появилось иррациональное желание стать ближе, так близко, чтобы на тебя смотрели с такой же искренней, влюбленной нежностью. И это было так бесполезно и безнадежно, болезненно до бессмысленности, что единственным решением, которое в этой ситуации кажется логичным... — Йеджи? — с изрядной долей удивления спрашивает Хания, и в этот же момент говоришь ты. — Отлично, раз уж вы нашлись, я пойду, — игнорируя даже логический довод мозга, что оба прекрасных творения, созданные величайшими скульпторами мира, были изрядно пьяны. Свою часть сделки с совестью ты выполнила честно, и самое время было сваливать подобру-поздорову, пока сошедшее с ума сердце не оставило на ребрах вмятину, стремясь выскочить из груди. — Подожди, зачем? — в голосе Йеджи скользит такая неприкрытая растерянность, что на мгновение ты теряешься и сама. Запястье обивают чужие пальцы, окончательно заставляя усомниться в собственной логичности, однако усилием воли мягко стряхиваешь прикосновение, отступив на шаг. — Мы нашли твоего парня, — улыбка горчит на корне языка пластиковой неестественностью, в который раз с усилием сглатываешь, не позволяя настоящим эмоциям проступить на лице. — Раз теперь ты в надежных руках, я могу быть спокойна и не волноваться о собственной безопасности при столкновении с мафией. — Но... Я думала... — она вновь хлопает глазами, выглядя потерянной, словно отставший от матери котенок, впервые один-на-один встречающийся со страшным и беспощадным внешним миром. Становится совестно, и одна часть тебя сразу же голосует за то, чтобы остаться, утешить и успокоить, пообещать, что никуда не уйдешь, вот совсем. Это плохо, это неправильно в первую очередь – по отношению к самой Йеджи, явно не рассматривающей сейчас ваше знакомство как что-либо, выходящее за рамки дружбы вообще, и вторая часть апеллировала к разумности, призывая как можно быстрее оказаться как можно дальше. Йеджи красива до умопомрачения, у Хании в комплекте шли широкие плечи, очаровательные мягкие щеки, припухлые губы и точно такой же растерянный взгляд. Вместе они были тем, что твоей слабой душе было никак не выдержать. — Йеджи? — зовёт тот снова, на этот раз немного хмурясь, так и не дождавшись, пока на него обратят внимание. — Ах, точно, — с легкой паникой в голосе Йеджи всё же оборачивается к своему парню и, дернув рукой в незавершенном жесте, смысл которого для тебя оставался загадкой, произносит: — Это мой парень, Хан Джисон. — Йеджи! — Хан, всё-таки Хан, видимо, «Хан-и», а не «Хани», звучит почти испугано, и ну правда, что, чёрт возьми, не так с этими людьми. — Приятно познакомиться? — диалог получается каким-то очень дурацким и бессмысленным, поэтому делаешь ещё один крохотный шаг назад. — Вы, ребята, типа косплееры, да? Ну, двойники в плане. Очень похожи на настоящих айдолов, серьезно. — Боже, это всё приняло какой-то совсем странный оборот, — Йеджи смеётся снова, но смех не звучит пьяно, лишь немного нервно (неужели протрезветь успела, пока туда-сюда шатались?), и ты не можешь с ней не согласиться. Поэтому руку из её ладони опять вырывать тоже не пытаешься, по крайней мере – пока, надеясь на хоть какое-то объяснение. — Позволь мне всё объяснить. — Уж постарайся, — поводишь плечами в неопределенном жесте и приподнимаешь брови, мысленно прикидывая, а каковы вообще шансы, что это что-то незаконное. Учитывая время и место событий, а также всё возрастающую подозрительность обоих участников этого дурацкого «шоу», шансы вполне были. Знакомство с мафией не было в твоём списке «идеальный вечер», даже в топ-20 не входило, замерев где-то на сто тысячной позиции. Несмотря на наличие пары тату, девочкой ты была весьма законопослушной: не пила, не курила, с плохой компанией не связывалась, дружила со старостой группы и вообще... — Э-эм, ну... — тем временем крайне информативно сообщает Йеджи, вынуждая изогнуть губы в призрачной усмешке, исключительно как дань абсурдности ситуации. — Сначала нужно будет подписать контракт, — вмешивается вдруг Хан, очевидно, заметив затруднение своей... Девушки? Точно девушки? — Контракт, — глупо повторяешь от неожиданности, — какой ещё контакт? Типа в случае смерти обвинений не предъявлять и обид не иметь? — Детка, где ты её нашла? — с явным недоумением в голосе интересуется Хан. Йеджи корчит ему гримасу и тут же успокаивающе улыбается тебе самой. — Обычный контракт о неразглашении, ничего такого! Это стандартная практика... — Для кого, якудза? Или наркокартеля? — Ехидно вскидываешь брови, но пальцы на секунду невольно сжимаются так, что белеют костяшки. — Что? Откуда ты вообще такое взяла?.. — растерянно переспрашивает Йеджи, и ты в прямом эфире наблюдаешь, как вянет её и без того слабая улыбка. — Ну сама посуди, на часах – полтретьего, мы в каком-то клубе у черта на куличиках, а ты отказываешься говорить, зачем я тебе вообще нужна. Я и его-то, — дергаешь головой в сторону замершего столбом Хана, — пошла искать с тобой просто потому что не хотела увидеть твое имя в утренних новостях. — Да что ты... Что ты такое говоришь... — слабо, едва слышно в гуле толпы, бормочет Йеджи, кажется, совсем растерявшись. На несколько мгновений совесть оживает снова, но упорно заталкиваешь её поглубже. — Слушай, всё не так серьёзно, — наконец отмирает Хан, примирительно вскидывая руки и протискиваясь между вами. Взгляд, брошенный на Йеджи, яснее всяких слов скандировал «дома поговорим», у твоей матери иногда бывало такое же лицо. — Просто контракт о неразглашении, чтобы у нас потом не было проблем с агентством... — Агентством, — снова повторяешь за ним, как попугай, чувствуя себя такой же ограниченной птицей в клетке. И, вероятно, такой же глупой, потому что картина мира явно не сходилась. — Каким агентством? — Нашим, — со вздохом смирения Йеджи всё же подключается к диалогу и осторожно, словно боясь спугнуть, снова берет тебя за руку, притягивая немного ближе. — Извини, я не хотела пугать, но обычно люди догадываются раньше, либо не догадываются вообще... — Ладно, ладно, стоп, — надеясь, что за шумом музыки не слышно, как позорно подскакивает голос в начале фразы, нервным жестом лохматишь волосы, убивая любой намек на укладку, которую Рин пыталась имитировать на твоей голове. — О чем вы вообще? Что происходит? Если это какая-то шутка, то несмешная и слишком затянувшаяся. Ваши объяснения не объясняют совершенно ничего, как и твои односложные ответы, — обвиняюще тыкаешь пальцем в грудь Хана, мысленно вздрагивая от припозднившегося осознания, что стоит он как-то слишком близко. — Мне жаль? — тянет Хан с такой интонацией, что невольно фыркаешь, остывая. В конце концов, мафиози явно не может иметь такое забавное растерянное лицо. — Ты у меня спрашиваешь? — склоняешь голову немного к плечу и скользишь взглядом на Йеджи почти машинально, отмечая вновь появившуюся на её лице улыбку. — Либо вы двое поясняете мне всё с самого начала, без этой путаницы, как будто я смотрю дораму с третьей серии, либо я действительно сочту за лучшее просто уйти. — И упустить возможность переспать с айдолом? — вдруг спрашивает Йеджи, а ты упускаешь момент, когда она делает шаг вперёд, всё также улыбаясь, поэтому вздрагиваешь, её голос звучит в сотню раз громче, чем гулкие биты из колонок и крики с танцпола. — Что... — начинаешь, но так и не договариваешь, ощущая почти физически, как разгоняет вычислительную машину мозг, а пазлики с щелчком встают на место один за другим. — Ну то что вы не отмечаете закрытие сессии, было понятно ещё с самого начала... — Что, так сильно заметно? — Йеджи в явно притворном расстройстве качает головой, а после вдруг хихикает и тянет за всё ещё сцепленные руки, вынуждая практически прижаться к её плечу своим. — Милая, что ты ей наговорила... — Хан запускает ладонь в волосы, зачесывая, и раньше чем мозг успевает обработать поступающую информацию, ты тянешь руку, чтобы проверить, действительно ли темные пряди такие же мягкие на ощупь, какие они на вид. Потом разум всё же догоняет тело, но лучше от этого не становится, потому что замираешь ты прямо на середине движения, как настоящая социальная катастрофа. Молчание до того оглушительное, что все остальные звуки отходят на второй план, и мысленно ты уже меняешь паспорт и покупаешь билеты на самолет до Тайваня, готовая начать жизнь с чистого листа только чтобы не помнить такого позора, а потом Йеджи выдыхает смешок, от которого вниз по позвоночнику словно рассыпается искрами электричество, и всё приходит в движение. Одновременно с тем как ты делаешь неловкий полушаг назад, слегка пошатнувшись и готовясь окончательно капитулироваться, признавая поражение, Хан вдруг склоняет голову, совсем слегка, больше и не нужно, роста вы почти одинакового, а Йеджи поднимает свою руку вместе с твоей, все ещё удерживая, и кладет ровно на чужую макушку, заставляя слабо дернуть кистью от щекотки, когда по коже вскользь проходятся более короткие волоски. — Можешь погладить, он не кусается, — на твой тяжелый, откровенно-матерный взгляд, потому что какого вообще хрена, Йеджи только опять улыбается, хитро сверкая глазами, растягивая губы ещё шире, и демонстративно сама пару раз ведет ладонью, а затем слегка чешет Хана за ухом, будто щенка. Это точно не смешно, это неловко, странно, непривычно и ещё с десяток нелестных эпитетов, но стоит перевести взгляд на Хана, как весь этот литературный список будто растворяется в небытие, оставляя в голове пустоту от темного, тяжелого взгляда, в котором ругани явно было меньше, а вот чего-то иного, такого, от чего желудок делает сальто мортале с двумя оборотами вокруг собственной оси, завязывая пищевод в гордиев узел... Это с запоздалым на пару секунд осознанием откровенно удивляет, потому что тебе самой обычно требовалось не меньше пары месяцев тесного общения, чтобы понять, хочется ли чего-то большего, чем держаться за ручки и обсуждать классику. Возможно, виновата была особая атмосфера клубов, ведь откуда-то же берутся эти вечные рассказы о том, как легко подцепить себе кого-то именно в подобных местах. Ты о подобном знаешь совсем мало, будучи не большой любительницей выпивки и людских скоплений в закрытых помещениях, поэтому утверждать о достоверности не берешься, но, вероятно, доказательство было прямо перед тобой. Сглотнув резко пересохшим горлом, всё же нерешительно двигаешь пальцами, осторожно пропуская между ними мелкие завитки, и едва сдерживаешь очарованный звук, когда волосы действительно оказываются мягкими на ощупь, приятно-волнистыми и рассыпчатыми, такие можно часами просто перебирать и ерошить, наслаждаясь ощущениями. Хан же, прикрыв глаза, наслаждается происходящим, совершенно этого не скрывая, и, стоит убрать руку, всем телом наклоняется вперед, тыкаясь в ладонь головой, точно лобастый кот, выпрашивающий ласки. — Хорошая киса, — бормочешь почти машинально, вновь позволяя себе небольшую слабость и медленно проходясь ладонью ото лба до самого затылка. И совсем не ожидаешь того, что Хан всё же выпрямится, перехватывая руку за предплечье, а на неловкую попытку отстраниться, шагнув назад, потянется следом. Освещения так мало, что зрачок от радужки не отличить, только склеры белеют, и в этой контрастной тьме в глазах напротив ты за секунду тонешь до того сильно, что когда за спиной вдруг оказывается обжигающая холодом стена, испуганно вздрагиваешь, дергаясь, как попавшая в банку бабочка. Это всё слишком внезапно, непредсказуемо, если до этого оставалась хотя бы иллюзия уверенности в том, что ты контролируешь ситуацию, сейчас её не было и подавно, а все свободное пространство вдруг заполняет нервная бравада. — И что теперь? — спрашиваешь, возможно, на несколько тонов выше, но сторонний шум скрадывает этот срыв, оставляя только слова. И желание вывернуться из ловушки, в которой ты вдруг оказываешься, зажатая между стеной и двумя людьми, представлявшими собой опасность для твоего слабого сердца. Руку Хан отпускает, даже не думая сопротивляться и сжимать пальцы сильнее, но на этом успехи заканчиваются. Ни он, ни Йеджи не делает ни малейшей попытки отойти в сторону, эти два... нехороших человека только переглядываются, и это выглядит как молчаливый диалог, участником которого тебе не было суждено стать, но можно хотя бы узнать результаты. Проходит едва ли минута (по ощущениям – целая маленькая вечность, растянутая между ударами сердца), Йеджи дергает плечом, а Хан коротко вздыхает, а на демонстративное громкое покашливание, которое ты всё же выдавливаешь из себя, они оба поворачиваются, и снова возникает ощущение, будто находишься на сцене, под взглядами толпы. Ощущение не слишком уютное, так что, как можно незаметнее поежившись, выгибаешь бровь. — Что? — Мы не против делиться, — спустя пару мгновений, прерывая не успевшее стать неловким молчание, говорит Йеджи, и улыбается так, что никакого сомнения в её природе не остается. Лисица, как есть лисица, такая же хитрая и обольстительная, настоящая кумихо. — А ты? — Что «я»? — переспрашиваешь глупо, словно зависший робот. Это уже начинает надоедать, но поднявшее было голову раздражение снова растворяется. — Ты против? — поясняет уже Хан, склоняя голову немного набок, сам смещается, делая небольшой шаг вперёд и в сторону, стоя теперь так близко, что можно разглядеть каждую трещинку на сухих от зимнего ветра губах. Сглотнув, срочно переводишь взгляд в сторону, чтобы не пялиться на его рот так явно, однако Хан улыбается, явно заметив, куда были направлены твои глаза, и от этого слабо горят скулы. Йеджи продолжает всё так же лукаво смотреть, очевидно, дожидаясь ответа, но в голове получается полный сумбур, приправленный желанием просто закрыть лицо руками на всякий случай, даже если некрасивого пятнистого румянца там нет. — Да! — выпаливаешь, опустив взгляд на собственные ноги, не желая и дальше тянуть паузу, но так получается ещё хуже, поэтому, вскинув голову, тут же добавляешь ещё громче: — То есть нет! То есть… Это провал, полный провал! Два самых красивых человека, которых ты только видела в своей жизни, только что, кажется, предложили тебе попробовать секс втроём, а ты, вместо того, чтобы согласиться, продолжаешь быть ужасной бисексуальной катастрофой, не в силах справиться даже с собственным голосом и нормально выразить тот ураган мыслей, который витает в голове. Йеджи начинает смеяться ровно в тот момент, когда ты всё же закрываешь лицо руками и очень тихо жалобно скулишь; руки не помогают, потому что, по ощущениям, горят даже уши, а не только щеки. Йеджи продолжает смеяться, и её голос неожиданно близко, рядом с этими самыми ушами, что заставляет тебя всё же отнять руки, коротко рвано выдыхая. Йеджи тоже близко, ужасно близко, слишком близко, чтобы твоё бедное сердце могло это выдержать. У Йеджи нет трещинок на губах, вместо этого нижняя губа едва заметно блестит от какой-то помады или бальзама, а глаза изящно и умело подчеркнуты тушью и едва заметно - розовыми тенями, с такого расстояния заметен контраст макияжа с кожей даже в отсутствие нормальных ламп. Ты пялишься на её губы неприлично-долгие несколько секунд, прежде чем сглотнуть резко пересохшим горлом и давить совсем тихое: — Не против. В голове красной бегущей строкой только Йеджи-Йеджи-Йеджи-Йеджи. — Вот видишь, это не так сложно, золотце, — мурлыкает та, трётся щекой о щеку, точно большая кошка, и шепчет прямо на ухо. — Ты всегда можешь сказать «нет», если тебе не понравится… — Мне кажется, ей нравится, — перебивая её, говорит Джисон, и улыбку, появившуюся снова на губах Йеджи, ты чувствуешь уже кожей шеи, невольно практически вытягиваясь в струнку от прошившей тело дрожи. — Тебе ведь нравится, малышка? — Да-ах... — выдыхаешь беззвучно и ту же тянешь воздух обратно в легкие, опасаясь попросту задохнуться, когда Йеджи оставляет влажный поцелуй где-то за ухом, а бегущая строка в голове прекращает трансляцию, оставив после себя только белый шум телевизионных помех. Хану шум не мешает, он читает по губам, или просто пялится, тут ты сказать затрудняешься, потому что процессор в мозгу продолжает бунтовать против своих прямых обязанностей, выдавая критические ошибки одну за другой, поэтому момент, когда Хан тоже приближается настолько, что как-то двусмысленно истолковать его намерения уже невозможно, ты пропускаешь, слишком сфокусированная на рту Йеджи у своей шеи. — Позволишь мне тоже откусить от тебя кусочек? — он коротко смеется, приподняв брови, точно и сам не ожидал от себя подобной фразочки, но глаза, всё такие же темные, заполненные тем, что сейчас уже можно идентифицировать как желание, следят настолько пристально, что короткого рваного кивка хватает, чтобы Хан за секунду почти вжался носом куда-то под линию челюсти, пользуясь тем, что из-за Йеджи ты была вынуждена откинуть голову немного назад, упираясь в стену затылком. Камень холодит, но остыть никак не помогает, поэтому снова с трудом сглатываешь и инстинктивно слегка втягиваешь живот, чувствуя теплые, немного шершавые пальцы в районе солнечного сплетения. Ощущать руки их обоих на собственной коже - странное новшество, от обоих исходит жар, и он же поселяется где-то внутри, в животе; ноготки Йеджи слабо царапают, но хватка ощущается мягкой, мягче, чем у Хана. Он сжимает более уверенно и твердо, вдавливая каждую подушечку пальцев. От этого контраста кружит голову, и чувство, словно задыхаешься, накрывает с головой. Грудная клетка тяжело вздымается, замирая на несколько секунд, стоит кому-то из них двинуться, немного меняя положение руки, чтобы после снова заходить ходуном. — Ах, милота, — Йеджи смеётся прямо на ухо, кончик её носа касается волос, а смех рассыпается искрами вдоль хребта, заставляя вспомнить, что уши, вообще-то, у тебя тоже чувствительные, особенно к тому, когда их касаются настолько красивые девушки. Кончики ушей начинают опять гореть, и остаётся только молиться всем богам, чтобы клубное освещение смогло скрыть это, однако из горла против воли рвется какой-то совсем уж жалкий писк, когда со второй стороны уха касается уже Хан, прикусывает совсем слегка, почти щипает зубами, но это снова посылает дрожь вдоль позвоночника вниз, сворачиваясь под желудком в тугой жаркий комок. — Ты была права, она миленькая, — Хан тоже смеётся, его голос хрипит, этого почти не слышно за отдаленной громкостью музыки, но он так близко к уху, что ты услышала бы, даже если бы не захотела… Впрочем, кого тут обманывать, ты хочешь, ещё как, потому что это преступно горячо, людям нельзя быть такими горячими. И точно совершенно нельзя так касаться, одновременно с обеих сторон, но они касаются, Хан обводит сосок большим пальцем, в то время как Йеджи легко сжимает его между пальцами, чуть потирая, и это снова контраст, снова прикосновения обжигают, заставляя сбиваться с дыхания и хватать воздух распахнутым ртом, как выброшенная на берег рыба. Йеджи улыбается, Йеджи постоянно улыбается, её глаза – чернильно-черный мрак сейчас, они блестят, ловя редкие блики отсветов диско-шара и прожекторов, едва ли достающих до вашего закутка, и её лицо вдруг так близко, что от этой близости тоже можно задохнуться, ты чувствуешь, как сильно бьётся о клетку ребер сердце, рискуя вот-вот сломать и выскочить наружу. Изо рта вырывается тихий просящий звук, ты абсолютно потеряна в происходящем и можешь только просить, но Йеджи снова смеётся. Её эта ситуация, кажется, лишь забавляет, и она ловит твои искусанные губы своими, не целуя, но прижимаясь так, чтобы поймать следующий звук ртом. Он не заставляет себя ждать, потому что Хан тоже двигается, его лицо тоже близко, намного ближе, чем ты можешь выдержать, его губы касаются линии подбородка, мочки уха, ведут по шее, прежде чем прижаться лёгким поцелуем к коже под челюстью и отстраниться с тихим влажным звуком. Кожу тут же начинает жечь свежей меткой, и ты невольно ахаешь, но больше ничего сделать не в силах, потому что Йеджи всё ещё тут, всё ещё горячо дышит прямо в губы, скользит кончиком языка по ровному ряду белых зубов, прежде чем легко, точно котёнок, мазнуть совсем рядом с твоим собственным. Это сводит с ума. — Пожалуйста, — беспомощно выдыхаешь, даже не зная, о чём именно просишь. Ощущений было одновременно слишком много и попросту недостаточно, хотелось одновременно оказаться в тишине одиночества и просто взять своё, ведь эти двое были настолько откровенны и открыты в своих желаниях, что сомневаться не приходилось: если ты не уйдешь сейчас, в общежитие попадешь только к полудню следующего дня. Это шло совершенно вразрез с планами, но не так чтобы в твои планы входило, для начала, оказаться на афтепати чертовых айдолов. И точно не отхватить себе сразу двоих из них. — Это было «пожалуйста, хватит» или «пожалуйста, ещё»? — с удивительной проницательностью спрашивает Хан, отстраняясь; его радужки тоже темнее ночи. Распахнув глаза от неожиданности, потеряв настолько нужное сейчас тепло чужого тела, ты сталкиваешься с ним взглядом, и мысленный поток, бежавший в голове со скоростью хорошего марафонца, вдруг обрывается единым моментом, оставляя после себя в голове блаженную тишину. Хан Джисон был невозможно красив, со встрепанными волосами, немного съехавшим набок распущенным галстуком, с рукой, всё ещё находящейся у тебя под топиком. Ах, дерьмо. — Да, — это единственное, что ты можешь сказать после неприлично-долгой паузы, используя время короткой внезапной передышки для того, чтобы хоть немного собраться с мыслями, игнорируя никуда не девшееся возбуждение, хотя оно о себе очень даже напоминало, отзываясь пульсацией. – О, милая, я, конечно, рада, что мы оказываем на тебя насколько сильный эффект… — тоже отстранившись, перебрасывая мешающие волосы за спину эффектным движением, Йеджи больше похожа на маленькую лисичку, чем на человека, её глаза снова смеются, а губы искривлены в немного удивленной улыбке. — Но нам всё же нужно знать… Они оба всё ещё близко, буквально в паре сантиметров, их дыхание едва ощутимо касается кожи, но тебе вдруг холодно, так холодно, словно бы стоишь не в переполненном людьми душном клубе, а на вершине Токийской телебашни, продуваемая всеми ветрами. По коже снова бегут мурашки, но на этот раз - не от возбуждения, и моральных сил хватает лишь на то, чтобы притянуть Йеджи обратно к себе, наконец полноценно целуя, требовательно прижимаясь к губам, зарываясь одной рукой в волосы на затылке, а второй – рывком дёргая Хана. На задворках сознания ещё мелькает тревожная мысль, что галстук наверняка дорогой, наверняка тщательно подобран целой командой стилистов, но эту мысль, как и все остальные, мгновенно вышибает, когда Йеджи целует в ответ, вынуждая спиной прижаться опять к стене, а руки Джисона, обе, снова хозяйничают под одеждой, ласкают и мнут, грудь умещается в его ладонях с органичной практичностью, будто бы пазл складывается в единое целое, а его спина закрывает от остального мира, не давая и шанса рассмотреть происходящее в вашем закутке. Это одновременно умиляет, вызывает ощущение спокойствия, какой-то защищённости, и отдается сладким трепетом в грудной клетке. Совсем не похоже на пресловутых бабочек, конечно, но всё равно приятно ощущать себя укрытой от всего, надёжно спрятанной в теплых широких руках. Снова становится жарко, ужасно жарко, но это хорошо, тепло расслабляет до такой степени, что колени ощущаются ватными, не способными больше выдержать вес тела, и ты чувствуешь, как начинаешь сползать вниз на предательски-слабых ногах, имея сил ровно достаточно на то, чтобы сводить лопатки, пытаясь подставиться под почти бережные касания ещё сильнее. Это всё ощущается слишком хорошо, чтобы быть реальностью, ей небо. — Вот так, умница, — руки Йеджи оборачиваются вокруг талии, заставляя невольно цепляться за её плечи и спину, просто чтобы выровняться, не теряясь в пространстве. Йеджи не выглядят сильной, но на ощупь её руки увиты мышцами, на это хочется посмотреть, но тогда пришлось бы отстраниться, разрывая ещё один поцелуй, и вот этого уже совершенно не хочется. * Из забавного - освещение в комнате практически идентично вип-зоне того клуба, название которого в голове не остаётся и на секунду. Лампа сверху в красивом абажуре с будто бы железными, но скорее всего обычными пластиковыми ручками, и светит она очень приглушённо, мягко-желтым светом, не режущим глаза так, как противный хирургический свет в твоей комнате с Рин или дома. По углам висят ещё несколько похожих ламп, только меньше, в качестве дополнительного освещения, но сейчас они не горят, так что оценить удачность дизайна оказывается невозможным. Вместо них основным источником света является утопленная в полу светодиодка, сейчас горящая белым, изредка мигая лампочками то там, то здесь, будто настоящая гирлянда. Дверь за Йеджи закрывается не слишком громко, но всё равно заставляет вздрогнуть; завороженная миганием света, ты слишком отвлекаешься, переставая обращать внимание на окружающую среду. — Мне тоже нравится, — заметив, куда ты смотришь, Хан кивает, отойдя к столу и со смешком нажимает куда-то на пульт управления. Атмосфера немного меняется, когда светодиодная лента потухает на несколько секунд полностью, а затем вспыхивает снова, менее ослепительно, и комнату наполняет приглушенное розовое сияние, немного отражающееся от потолка и стен. — Как будто и не уходили, — говорит Йеджи, прижимаясь со спины, её руки находят твою талию, обвивая с такой органичность, будто всю жизнь только этим и занимались. Видимо, её посетила схожая ассоциация. — Неправда, — возражаешь, наблюдая за тем, как медленно раздевается Джисон. Тот прекрасно осведомлен о внимании к своей скромной персоне, поэтому явно красуется, стягивая галстук с шеи эффектным движением, принимаясь за пуговицы на рубашке. Это немного гипнотично, пуговицы расходятся одна за одной, поддаваясь сильным пальцам, обнажая всё больше медовой кожи, по которой хочется провести пальцами или губами. Понимая, что просто бестолково пялишься уже с добрых полминуты, неуютно переступаешь с ноги на ногу, прежде чем вернуться к диалогу. — В клубе было гораздо шумнее. — Ну да, тут тихо, — Йеджи соглашается тоже с небольшой паузой, и голос её опускается на пару тонов; она тоже оценила маленькое представление. — И только мы одни. Никто нам не помешает. Последние слова раздаются эхом в опустевшей вдруг голове, а вдох с губ слетает чуть рваный, дерганный, потому что это… горячо. Вам действительно некому мешать, и можно быть громкой настолько, насколько хочется, не зажимая себе пальцами рот, не боясь, что соседи за тонкими стенами общежития что-то заметят. Можно расслабиться, не задумываясь о возможных бытовых хлопотах, и отпустить себя, с головой погружаясь в то, что происходило сейчас. — Совсем никто, — Джисон, уже в одних только брюках, снова рядом, и его тело пышет жаром, а на губах лукавая улыбка, которую тут же тянешься сцеловать, забросив на шею руки. Пальцы Джисона сталкиваются на мгновение с ладонями Йеджи, тоже опускаясь на талию, отчего последняя выдыхает короткий весёлый хмык прямо в ухо, опаляя. Издаешь слабый звук в поцелуй, невольно подаваясь вперёд, пытаясь отстраниться, и хватка Джисона усиливается, он позволяет прижаться к себе вплотную, целуя более напористо, а не просто отвечая на твои собственные поцелуи. За спиной шуршит ткань, Йеджи тоже раздевается, но обернуться, проверяя это, не было никаких сил. У Хана красивые широкие плечи, кожа теплая и мягкая, волосы, сильно отросшие, судя по более темным корням, немного вьются, особенно на затылке, где линия роста уходит вниз к шее. Хан целуется хорошо, умело, не так тягуче, как Йеджи, но ты и не ждала, что ощущения будут похожими. Зато губы у них одинаково мягкие и податливые, они раскрываются с тихим звуком, позволяя углубить на мгновение поцелуй, и тут же разорвать, отстраняясь, когда Джисон сжимается ещё и бёдрами. — Что такое? Слишком? — он сразу же немного отступает, взволнованно спрашивая, однако почти мгновенно вынуждено прижимается снова, тихо сорвано выдыхая, когда ты дергаешь его за шлевки брюк. Его член намного мягче, чем когда вы только выходили из клуба, и ты почти жалеешь, что была слишком смущена, чтобы немного подразнить его в машине, поддерживая возбуждение и взбудораженность организма предстоящим. Но у Джисона всё ещё стоит, и это определенно хороший знак, а уж что делать, чтобы вернуть все к прежним размерам, ты прекрасно знаешь, не так ли? — Перестань так нервничать, дорогой, — тепло Йеджи снова ощутимо спиной, ты оказываешься в сэндвиче, когда она тянется поцеловать Хана через плечо, и это точно не так удобно, как она могла предположить изначально. Поэтому ты первая отступаешь, смещаясь немного вбок, давая им больше пространства. Руки, всё ещё находящиеся на чужих бедрах, тоже приходят в движение: с пряжкой ремня ты расправляешься весьма сноровисто для человека, у которого опыта в амурных делах, если честно, кот наплакал. По крайней мере, в успешных. — Да, перестань так нервничать, — улыбаешься, примеряясь к обтянутой кожей ключице перед глазами, склоняясь ниже, чтобы было удобняя стягивать штаны. Йеджи, отстранившись, наконец замечает, что ты делаешь, и без раздумий толкает мягко Хана в живот, заставляя сделать пару неуклюжих шагов прежде чем опуститься на кровать. Джисон оседает неловко, стреноженный брюками и бельем, и почти сразу цепляется за волосы Йеджи, когда тонкие наманикюренные пальцы явно привычно обхватывают его член, а губы снова оказываются на губах. — Тебе легко говорить, — выдыхает он, запрокинув голову, и второй рукой комкает простыню, когда ты наконец смыкаешь зубы, оставляя вокруг ключицы едва видимые полукружия следов. Йеджи не отвечает на претензию, вместо этого она тоже уделяет внимание шее, и пространства опять становится немного мало, так что, сочтя за лучшее, просто опускаешься на колени, ненадолго замирая. Ракурс… определенно интересен и нов. Кадык Хана тяжело дёргается, он сглатывает всякий раз, как Йеджи прикусывает нежную кожу более ощутимо или оставляет на изгибе плеча крошечный засос. Его член тоже дёргается под пальцами, головка едва заметно блестит от предэякулята, и ты осторожно тянешь ладонь, чтобы размазать его по коже подушечкой большого пальца. Хан предсказуемо вздрагивает, на этот раз – всем телом, но кроме ещё одного шумного выдоха больше никак не реагирует. Посчитав это зелёным светом, ты осторожно наклоняешься ниже и касаешься головки уже губами, оставляя короткий мокрый поцелуй, прежде чем скользнуть языком дальше, осторожно пальцами отцепляя ладонь Йеджи, убирая её со своего пути. На макушку опускаются сразу две руки, и если рука самой Йеджи не удивляет, – куда-то же ей теперь ладонь деть надо?, – то Джисон все же удивляет на мгновение, заставляя замереть, словно кролик перед удавом, ожидая, что сейчас всё же заставят остановиться, попросят этого не делать и вообще… Ладонь давит на затылок, Хан разводит ноги шире, насколько позволяет все ещё болтающиеся на лодыжках брюки, и едва слышно, задушено, коротко скулит, теперь уже окончательно твердый. Поняв, что ты снова слишком много думаешь, невольно хмуришься, однако как можно быстрее возвращаешься к прерванному занятию, не желая разочаровать. Ощущения странные, кожа под языком солоновата, а от выступающих венок так близко ко рту почти страшно, ведь, стоит прокусить хотя бы одну, рот сразу же наполнится металлическим привкусом крови. Мысль абсолютно иррациональна и пугающа, на секунду она становится слишком навязчивой, заполняющей всё сознание, но затем Джисон ещё раз коротко всхлипывает, и всё исчезает, растворяясь в желании и жажде. Ты ведёшь по всей длине языком ещё пару раз, до тех пор, пока головка не начинает снова сочиться белесой смазкой. Слизываешь её быстро, обхватив губами, и чуть втягиваешь щеки, посасывая, пока Хан не сжимает пальцы немного сильнее и не напрягает так очевидно пресс, явно сдерживая себя от толчка. Йеджи, тоже заметив его состояние, опускается, пусть и гораздо медленнее: она ведёт губами по ключицам, по груди, животу, и целует кожу, заласкивает, иногда втягивая в рот до новых засосов, прежде чем продолжить свой путь. Оказавшись на коленях, она сноровисто выпутывает чужие конечности из одежды, явно привычным жестом давит на бедра, вынуждая развести их ещё шире, и это, если честно, наталкивает на мысли определенного толка, но разбираться с ними сейчас некогда. Рядом Йеджи, такая же разгоряченная, в одном белье, кажется, оставив самое вкусное напоследок, и она снова отвлекает внимание Хана на себя, обхватывает пальцами у основания на пару секунд, ведёт до головки, оттягивая кожу, а затем убирает ладонь. Она… показывает? — Смелее, детка, — в голосе слышна улыбка, и ты, уверившись в своей догадке, опускаешь ладонь туда, где были чужие пальцы мгновение назад. Джисон так и не убирает ладонь с волос Йеджи, прижимает к себе и её тоже, и тесно становится опять, но, кажется, от этого и впрямь никуда не деться, минусы секса втроём, когда работа идёт в одном направлении… По крайней мере, пока что в одном, – думаешь отвлечённо, ощущая на животе ладонь. Ну да, руки же у нее свободны, даже если языком Йеджи ведёт по нежной коже бедра, пока ты продолжаешь двигать пальцами. Джисон, безуспешно пытаясь подавить мелкую дрожь в мышцах, сводит колени до того очаровательной, что тебе и самой хочется прикоснуться к этим бёдрам, отставить собственнический след совсем рядом с изгибом, но не сейчас, потом. Сейчас у тебя оказывается в руках (буквально, ха!) четко поставленная задача, так что, дождавшись, пока Йеджи уберет голову, возвращаешься к члену Джисона, пропуская головку чуть дальше в рот на этот раз, шумно выпуская носом воздух, когда ладонь на животе смещается, ползет выше, задирая снова прозрачную кофточку, но останавливается. — Только посмотри на себя, так замечательно работаешь ротиком, чтобы сделать Джисонни хорошо, — кажется, Йеджи вообще ничего смутить не может, даже то, что её парню делает минет левая девица, с которой они знакомы не больше двух часов. И уж в особенности то, что её собственная рука шарит под одеждой… Зато тебя очень даже смущает. Удовольствие, стыдливое и терпкое, обжигает внутренности кислотой. Тянешься было отстраниться, поднять голову, но в волосах снова две руки, и они обе давят, невольно заставляя взять только глубже, и от такого короткого показания власти бедра на миг сводит в сладкой истоме. Джисон сразу же после этого бормочет малопонятное извинение; он порядком заведен и, кажется, довольно близок не то к оргазму, не то к потере сознания. По крайней мере, выглядит он так, словно вот-вот потеряет соединение с Землёй, и уж незнамо, что лучше. Йеджи не извиняется, Йеджи продолжает хвалить так, что хочется не то закрыть уши, уползая в свою темную нору, не то растечься по полу, подставляя доверчиво открытое брюхо, лишь бы сделали приятно ещё раз, лишь бы не останавливались… — Так чудесно заботишься о нем, хорошая девочка. Ты же позволишь позаботиться и о себе немного, верно? — голос льется в уши патокой, затекает и остаётся в голове, застывая, будто теплый плавленный янтарь. Не имея возможности ни сказать что-то, ни даже кивнуть, тихо всхлипываешь, прогибаясь в спине сильнее, так, чтобы вжаться в бедро Йеджи, притереться, ощущая влагу между ног. Голос отдается вибрацией по члену, Джисон снова тихо скулит, царапаясь немного, едва ли больно, и все же слабо вскидывает бедра, толкаясь. Это неожиданно, это заставляет судорожно втягивать носом воздух, потому что это всё ещё больше, чем ты можешь без проблем взять, но давиться нельзя, чтобы не отвлечь, кажется, слишком тревожного Джисона от его удовольствия. Челюсть ноет, но прикосновения Йеджи успокаивают, одна её рука гладит по волосам, а вторая – по животу снова, теперь медленно скользя всё ниже, забираясь под кромку шорт. Звуки, издаваемые Джисоном, абсолютно не помогают, потому что за такую красоту наверняка пару веков назад просто убивали. Он продолжает тихо всхлипывать и поскуливать, стоит лишь пройтись языком по уздечке и провести медленно, плашмя по головке. Он то комкает в пальцах простынь, то вскидывает ладонь ко рту, кусая пальцы, но это совершенно не помогает. Он закатывает глаза, жмурится и рвано дышит, посекундно облизывая губы, пока на щеках словно пятна гуаши расплывается румянец, ужасно густой и темный в розовом освещении светодиодов. Он выглядит чёртовым произведением искусства, и за такой вид ты бы убила сама. — Лучше остановиться, если ты не собираешься глотать, малыш, — шепот сбивает концентрацию, выдергивает из крошечного, суженого только до прикосновений и звуков мира, и ты все же давишься, теряя нужную сосредоточенность, когда в ответ на ещё одно движение пальцев Джисон опять толкается. Опять совсем немного, но всё ещё слишком много лично для тебя, поэтому отстраняешься, быстро прочищая горло, и все же извиняюще касаешься губами внутренней стороны бедра, когда Джисон, своим красивым певучим голосом, сбивается на чёртово хныканье. Господи, ещё чуть-чуть и ты правда его проглотишь, целиком и просто так, потому что нельзя быть таким восхитительно горячим беспорядком. — Что? — спрашиваешь, кое-как выровняв дыхание и обернувшись через плечо, чтобы столкнуться с Йеджи нос к носу. У неё тоже румянец на скулах, едва заметный, а ещё смазана помада на нижней губе, и подводка немного поплыла. Это создаёт уникальную красоту, уже не идеально-кукольную, а живую, которую можно пить, словно из священного источника. Но больше всего тебя заставляет остановиться, словно под гипнозом, её взгляд: жадный, подернутый поволокой точно такого же возбуждения, как у тебя самой. — Остановись, если не хочешь глотать, — Йеджи милостиво повторяет, но в этот раз шепот гораздо более интимный, ты чувствуешь её дыхание на своем лице, а руку – чёрт, на бедре. Подцепив резинку белья на мгновение пальцем, она тут же отпускает, отчего вздрагиваешь, ведь удар получается совсем слабым, но ощутимым. — Потому что твой хорошенький ротик бы вот-вот его довел. А я не хочу заканчивать веселье так быстро… Йеджи дует губки так очаровательно, что ты тянешься к ней в ту же секунду, забыв и напряжение от руки в собственном белье, и то, что буквально несколько мгновений назад из-за неё же ты отстранилась от чужого члена. На языке все ещё ощущается вкус чужого семени, но саму Йеджи это, кажется, совершенно не беспокоит; целуется она охотно и жадно, практически сразу толкаясь языком, вылизывая рот, вынуждая задохнуться уже не от физического неудобства, а снова от возбуждения, потому что этот умелый язык сразу же хочется ощутить не только здесь. Ты уже почти готова умолять Йеджи перестать издеваться, потому что её ладонь с бедра так и не двигается, продолжая играть с резинкой, но Джисон хнычет снова, гораздо более недовольно, и его рука, которая все ещё в волосах, оказывается, тянет тебя дальше от Йеджи, обратно к нему самому. — Пожалуйста, — жалобно тянет Хан, обращаясь неясно к кому. Он все ещё выглядит как ужасный беспорядок: его грудь тяжело вздымается, волосы немного налипли на лоб, а член истекает смазкой. Рот не то чтобы наполняется слюной, но не в твоих правилах оставлять партнёра в таком состоянии, поэтому без возражений, только с лёгким сожалением, отстраняешься от Йеджи ещё сильнее, возвращаясь к начатому. Джисон на несколько секунд запрокидывает голову, с облегчением выдыхая, а затем всё же говорит, уже точно обращаясь к Йеджи: — Я смогу потом ещё раз, чагье, пожалуйста. — И что мне с вами делать, — та в ответ смеётся, но смех чуть наигранный, ироничный. Вероятно, от недовольства, что ситуация получается не по её задумке, но если Йеджи и опечалена этим, то явно ненадолго. Потому что в момент, когда по телу Джисона пробегает ещё одна крупная дрожь, её пальцы наконец проскальзывают между твоих бедер, заставляя содрогнуться и выдавить из себя короткий всхлип. Хан предсказуемо реагирует, когда звук бежит по гортани и эхом наполняет рот. Он снова царапает кожу головы совсем короткими ногтями и немного выгибается в спине, но, к его чести, не толкается, за что ты действительно благодарна. У Йеджи умелый не только язык, но и пальцы, она точно знает, что делает, кружа подушечками у клитора, касаясь совсем легонько, откровенно дразнясь, прекрасно чувствуя, как сильно ты нуждалась сейчас в прикосновениях именно там. Если бы Хан толкнулся снова, ты бы точно подавилась, просто неспособная сейчас собрать мысли в кучу и приспособиться под его движения, когда вся кровь отлила от головы вниз. — Не останавливайся на полпути, милая, раз уж решила его пожалеть, — губы Йеджи снова на шее, она трётся кончиком носа о линию роста волос и мягко журит, будто бы сама не является причиной того, что ты практически замираешь, слишком сосредоточенная на собственном удовольствии. Это подло, ужасно подло и коварно, она явно наслаждается собственный властью над ситуацией, и от понимания, насколько тебе это, на самом деле, нравится, только хуже, вот правда, как и от поцелуев в шею, сбивающих концентрацию в мгновение ока. — Это… С-сложно, — отстранившись с тихим причмокиванием, только водя рукой по всей длине, жалуешься, однако сразу же быстро мотаешь головой, когда Йеджи с мягкой насмешкой уточняет: — Мне прекратить, котёнок? Ты так очаровательно мяукаешь, требуя моего внимания… Уши и щеки снова опаляет стыдливым жаром. Ты, чтобы иметь повод не отвечать, возвращаешься к Джисону, уже слабо реагирующему на любые внешние раздражители. Йеджи, впрочем, в ответе и не нуждается, она хмыкает, безмолвно сообщая «так я и думала», после чего всё же касается клитора наконец, и это так сладко, так хорошо, что жмуришься до цветных кругов под темнотой век и беспомощно цепляешься пальцами за бедра Джисона, наверняка царапая. Из горла рвётся новый жалобный всхлип, и для самого Хана это становится последней каплей. Он тянет задыхающееся, невнятное «я близко, я так близко, пожалуйста», а затем напрягается всем телом, за секунду становясь похожим на натянутую тетиву, действительно кончая. Во рту сразу же становится ещё более мокро и горячо, его семя горячее и терпкое, но господи-ебанный-боже, он действительно кончил, из-за тебя, из-за твоего рта и рук, хотя уж кем-кем, а опытной тебя в подобных делать назвать нельзя. — Щибаль, — Хан подаёт голос спустя несколько секунд, когда ты уже проглатываешь всё и стараешься отдышаться, и он звучит одновременно очень довольно и виновато, его глаза все ещё закрыты, а бедра дрожат, но он вслепую тянет ладонь с волос ниже, чтобы большим пальцем коснуться уголка губ, стирая все же немного вытекшую сперму и слюну. — Извини, малышка… Тебе не стоило… — Всё хорошо, — поспешно возражаешь, и голос неожиданно хрипит, но думать о конкретных причинах этого ты не успеваешь, потому что пальцы Йеджи всё ещё слишком хорошо ощущаются на самом чувствительном месте, заставляя уткнуться в бедро Джисона, тихо застонав. Ты тоже близко, очень, жар медленно кипит где-то в животе, чужие прикосновения тоже жаркие, даже сквозящая в них нежность не улучшает положение дел, потому что ты терпела слишком долго. Сколько - вопрос хороший, но совершенно не важный сейчас. Сколько прошло времени со знакомства в клубе, с момента, когда вы переступили порог квартиры, с момента, когда Йеджи оказалась снова сзади… этого ты не знала, понятие времени терялось, стиралось из реальности бытия, заменяемое быстрыми резкими вдохами и теплом тел. — Пожалуйста, — на бедрах Джисона, вероятно, останутся если не синяки, то отпечатки пальцев, настолько сильно ты впиваешься пальцами в нежную кожу. Но сейчас на это слишком плевать, сейчас важной кажется только Йеджи, её пальцы, её касания, поцелуи, её довольный смех. — Вежливая девочка, молодец. Попроси как следует, и тогда я позволю, — Йеджи мурлыкает, пряча губы в изгибе шеи, так что её улыбку чувствуешь буквально кожей. В ответ, уподобляясь Хану, можешь только всхлипнуть, бормоча ещё одно «пожалуйста», потому что на большее ты точно не способна, не сейчас, когда грудную клетку перехватывает знакомой ломотой и предвкушением, а колени так и норовят разъехаться, только бы можно было подставиться под ласку сильнее, только бы можно было раскрыться шире, сделать ещё лучше. Это сводит с ума, даже Джисона ты слышишь с трудом, его голос заглушает стук пульса в ушах и твоё жалобное всхлипывание. — Не дра…и её, мал…ая…чка, — он точно что-то говорит, но вычленить отдельные слова не выходит совсем, мозг отказывается работать, а бедра так сильно дрожат, что, кажется, ещё немного и ты точно просто упадешь, распластаешься по полу, будто новорожденный жеребёнок, только учащийся ходить. — Ты прав, ты прав, нельзя так, — Йеджи тянет с притворным разочарованием, её губы так близко к уху, что даже интонацию можешь различить, но разве это имеет значение? Обрабатывать новую информацию у мозга тоже нет сил, только цепляешься бесполезно пальцами за запястье Йеджи, когда та крепче прижимает тебя к себе, кажется, придя к какому-то решению. Её движения действительно становятся быстрее, немного резче, она больше не убирает пальцев с клитора, чтобы подразнить, наоборот, только давит ещё больше, массирует, и от этого так хорошо, что воздух из груди вышибает, словно от удара. Тебе правда нужно совсем немного, жалкие полминуты против обычных семи-десяти, чтобы наконец напряжение, сковывающее каждую мышцу, отпустило, разливаясь волной чистого блаженства по телу и отступая, оставляя тебя слишком разбитой, чтобы функционировать как человек. Это слишком хорошо ощущается, чтобы быть правдой, честное слово, и бедра продолжают дрожать, но сейчас сил нет даже на то, чтобы попытаться свести ноги. Оргазм слишком оглушительный, первый за чёрт знает сколько времени, поэтому на несколько секунд будто с головой накрывает тяжёлым старым одеялом, под которое не проникает ни звук, ни свет. Если бы не рука Йеджи, всё ещё удерживающая тебя поперек груди, вероятно, ты бы точно растянулась у подножия кровати, просто не имея в себе сил сейчас не то что встать на ноги, а просто перевернуться. — Вот так, умница, так хорошо справилась, — через шумное загнанное дыхание наконец пробивается чужой голос. Йеджи мычит себе под нос, и снова начинает выцеловывать шею, но теперь в движениях и поцелуях нет жадности и поспешности, они лёгкие и бережные, почти неощутимые. Рука в волосах, кажется, всё ещё Джисона, тоже немного приходит в движение, пальцы медленно перебирают пряди, гладят, успокаивая, и на мгновение становится так хорошо, что практически хочется расплакаться. Решение согласиться поехать с ними было довольно спонтанным, практически безрассудным, ведь нельзя доверять кому попало, особенно в ночных клубах, но сейчас это решение кажется единственно-верным и самым правильным, самым лучшим, что ты могла бы сделать. * Ощущения растяжения неприятны все равно, даже несмотря на застилавшее разум возбуждение. Хан правда старается, это видно по его лицу, по закушенной нижней губе, по излому бровей, по сосредоточенному взгляду темных глаз. Хан пытается сделать все так, чтобы тебе тоже было хорошо, но получается немного слабо, отчего из горла вырывается тихий жалобный всхлип. — О-о, я знаю, детка, я знаю, — Йеджи негромко воркует, её пальцы теплые, но на разгоряченной коже щек ощущаются почти прохладными. — Потерпи чуть-чуть, скоро станет легче. Хани знает, как делать приятно красивым девочкам. — Это ты на себя намекаешь? — Джисон прекращает двигаться, давая небольшую передышку, и поднимает взгляд на Йеджи, дёргая уголками губ в намеке на улыбку. Та в ответ лишь коротко смеётся и приподнимается, тянется за поцелуем. Её понять можно, губы у Джисона зацелованные, чуть припухшие, и то, как он их постоянно кусает или облизывает – не оставляет в голове ни одной приличной мысли. Джисона хочется дернуть на себя, зарыться в волосы руками, целовать самостоятельно до тех пор, пока он не сдастся, выдыхая в рот скулеж или просьбу о чем-то большем… Мокрые звуки поцелуев и собственная фантазия отвлекает ненадолго, утягивает за собой обратно в вязкую болотную топь возбуждения, словно обжигающего изнутри. Хан чувствует это и снова медленно толкается, входя, кажется, едва ли не по сантиметру, но это снова неприятно, снова тянет и вынуждает сжиматься совсем не от желания. — Чагье, сделай что-нибудь… Я едва могу двигаться, — голос Хана звучит почти задушено, беспокойство на его лице вторит твоему рвущемуся наружу обиженному всхлипу. Это было до кошмарного нечестно, до этого ведь так хорошо все шло, и тормозить сейчас просто потому, что дурацкий организм не мог достаточно расслабиться, чтобы выполнить одну свою чёртову функцию… — Хэй, хэй, посмотри на меня, милая, — сквозь пелену оскорблений собственного мозга пробивается голос Йеджи, заставляя резко, почти до кашля, втянуть в себя кислород. По виску все же скатывается одинокая соленая капля, когда открываешь глаза (когда они успели так плотно закрыться?) и пытаешься сфокусировать взгляд, беря себя в руки, следуя за нежной ладонью, стирающей влажную дорожку с кожи. — Всё хорошо, тише, хорошая девочка, — сразу же следует похвала, накрывая, будто теплым одеялом, под которым спокойно и хорошо. У Йеджи тоже обеспокоенное лицо, но оно исчезает в ту же секунду, как ты наконец фокусируешь взгляд, справляясь с ним, будто с мыльным объективом дешёвого игрушечного калейдоскопа за двадцатку тысяч вон. Всё немного плывет, поля зрения смазаны, окружающая обстановка почти тонет в слабом освещении комнаты, но видеть саму Йеджи, сошедшую словно с обложки модного журнала, это не мешает ни капли, скорее даже подчеркивает её существование, вынуждая фокусироваться лишь на ней одной. — И что же нам делать с тобой? — вздыхает Йеджи, кажется, действительно не на шутку встревоженная происходящим. — Отвлечься, ей надо отвлечься, — бурчит Джисон, неловко потирая шею. Ну да, положение у него было не из лучших, с членом внутри какой-то... — Да, ты прав, — Йеджи кивает, а лицо её озаряется, будто бы в моменте зажгли лампочку где-то внутри. Это снова сбивает, отвлекая от самобичевания, но что за идея вдруг пришла в эту очаровательную голову - ты сказать не можешь, слишком погруженная в эмоции для каких-то умных выводов. — И я даже знаю, как. Простынь с тихим шорохом двигается по матрасу, когда Йеджи вдруг поднимается, переступая коленями по кровати, и на секунду всё сковывает испуг, но не успевает оформиться во что-то более осознанное, как Йеджи снова появляется в поле зрения, всё такая же улыбчивая и довольная, словно бы никакой паузы не было вовсе. Такой её вид приводит к слабой растерянности, неужели вся эта ситуация кажется забавной с чужой точки зрения, но спросить ты ничего не успеваешь, только вытягиваешь шею, словно это как-то поможет. Кроме головы ты больше ничем шевелить не рискуешь, опасаясь изменить позицию слишком сильно и доставить всем, в том числе себе самой, еще больше неудобств. Йеджи, явно приняв это во внимание, склоняется сама, опираясь на локти, и целует настолько мягко и неторопливо, что на мгновение становится неловко, но это быстро проходит, стоит только ответить на поцелуй и зарыться пальцами в волосы на затылке, неторопливо перебирая тяжелые пряди. Снова становится хорошо и тепло, ладони Джисона скользят по ногам, от коленей вверх, словно бы согревая кожу, наверное, тоже в старании успокоить. Когда Йеджи с тихим причмокиванием отстраняется, мазнув напоследок по губам кончиком языка, дышать наконец получается спокойно, без перебоев, и даже тревожно стучащее сердце медленно затихает до привычной частоты ударов. — Что не так, детка? Почему ты так сильно нервничаешь? До этого ты спокойно смогла принять три пальца, — спрашивает Йеджи, отираясь носом о скулу, обдавая теплым дыханием. — Это всё просто так странно. Я… я не знаю, — признаешься почти шепотом, точно в надежде быть не услышанной. — Это твой первый раз? — лицо Йеджи выглядит участливо, практически сочувственно. Конечно же, находясь на таком маленьком расстоянии, она прекрасно всё слышит и ловит каждое сокращение лицевых мышц. — Ну, нет, не так чтобы, — пытаешься объяснить, но мысли путаются, а от неловкости ситуации щеки начинают гореть и снова мокреют глаза. В итоге признав поражение, отвечаешь ещё тише, хотя казалось бы, куда больше: — Ну, в таком раскладе - да... — Всё бывает в первый раз, не стоит так волноваться, — голос Джисона звучит немного глухо, он не рискует двигаться тоже, поэтому Йеджи полностью его загораживает. Совет настолько дурацкий, что находишь в себе силы даже ехидно фыркнуть и сглотнуть застывший в горле ком, мешающий коммуницировать со внешним миром. — Я просто чувствую себя... Такой бесполезной, — в итоге решаешься сказать и прикрываешь глаза, мечтая провалиться хотя бы под кровать от позора, чтобы лежать где-нибудь под каркасом, вместе с пылью и пауками, а не быть участницей этого театра абсурда. Йеджи выдыхает смешок, и это не делает ситуацию лучше ни на йоту. — Тогда тебе точно понравится то, что я придумала, — тем временем говорит она. Простынь снова шуршит, чуть скрипят пружины матраса, а когда ты всё же решаешься открыть глаза, Йеджи все ещё нависает, но теперь позиция более устойчива, с ногами по обеим сторонам твоего корпуса. Переводишь в непонимании взгляд с неё на Хана, всё же слегка выглядывающего из-за плеча Йеджи, но тот выглядит таким же растерянным и непонимающим. Эту ситуацию они точно не отрабатывали. — Ты хорошо поработала над Ханни, он точно получил удовольствие, — сама Йеджи, явно снова чувствуя весь контроль над ситуацией у себя в руках, негромко мурлыкает, приподнимаясь, чтобы медленно - демонстративно-медленно, ты готова поставить на это все деньги - стянуть красивые кружевные трусики. Лицо у нее при этом всё ещё крайне довольное, а ниже ты смотреть попросту опасаешься, не желая рисковать своим слабым сердцем и здравомыслием, но взглянуть, кажется, всё же придется, поскольку Йеджи снова переступает коленями, стряхивает белье куда-то вбок с кровати без всякого пиетета и опускается немного ниже. — Я бы тоже хотела почувствовать твой язык. Справишься, малыш? — И как, люди добрые, после такого ей можно отказать? Совершенно точно никак, поэтому сглатываешь враз пересохшим горлом и осторожно, откровенно-неуверенно укладываешь ладони на сильные, мускулистые бедра. Что нужно делать ты, конечно, знаешь, но скорее в теории, чем на практике, любые предыдущие разы, когда знакомство вообще доходило до фазы «постель», всё явно было менее... экстравагантно? экстремально? хаотично? В целом, хоть немного следовало протоколу, согласно которому все люди должны заниматься сексом строго по двое, в одной — горизонтальной — плоскости. Бедра у Йеджи действительно мускулистые, накачанные не одной тренировкой, мышцы живота тоже можно было разглядеть невооруженным глазом, хотя пресса как такового всё же не было, не после целого дня и нескольких приемов пищи. Ещё невооруженным глазом с такого расстояния были видны совсем мелкие, темные волоски, росшие тем активнее, чем ближе было к паху, куда взгляд, беря во внимание все обстоятельства, неуловимо соскальзывал всё сильнее с каждой секундой. Сопротивляться этому сил не было ни моральных, ни физических, так что глаза опускаются практически непроизвольно, ведомые не то простым любопытством, не то похотью. Зона бикини разнится с остальной кожей по цвету на полтона, но в такой близи это заметно тоже, и, не удержавшись, подушечками пальцев ведешь по линии слабого загара, отчего Йеджи издает какой-то задушенный писк и слегка напрягает мышцы, а подзависший мозг с запозданием выдает заключение, что, возможно, так всё же делать не стоило, вдруг она вообще боится щекотки? Попутно мозг ещё отмечает, что волос в паховой области было не так уж и много, и можно было бы списать это просто на особенность генетики, но уж больно ровно располагались те волоски, которые всё же были. Очевидно, стрижка, и если Джисон предпочитает подобное, то, ну, это неловко, если сравнивать, а возможно, среди айдолов сейчас мода на подобное, и это такая глупая мысль, что невольно фыркаешь от смеха и тут же, чтобы скрыть собственную неловкость и несдержанность, аккуратно, но настойчиво давишь на бедра Йеджи, вынуждая действительно опуститься на лицо, чтобы не было нужды напрягать и вытягивать шею снова, а затем осторожно ведёшь самым кончиком языка по половым губам, раздвигая, получая в награду шелестящий выдох. От хребта вниз тут же пробегается табун мурашек, оседая жаром внизу живота и о, что же, такой вариант действительно мог сработать, чтобы отвлечь всех от происходящего. Чтобы выразить хоть как-то свою благодарность, снова ведешь языком, на этот раз увереннее, плашмя, собирая белесую, практически безвкусную смазку с нежных складочек и на пару секунд задерживаясь на клиторе, надавливая на комочек нервов. Йеджи снова коротко выдыхает, сводит на мгновение бедра, но сама себя одергивает, снова расслабляясь, и совсем слегка давит на макушку, что ты воспринимаешь как сигнал быть посмелее. Поза всё еще не самая удобная, надо хоть подушку подтащить, то убирать сейчас руки с чужих бедер кажется кощунством, поэтому все мелкие неудобства вроде тянущих мышц шеи и слюну, медленно стекающую из уголков рта, решено игнорировать, полностью фокусируясь на поставленной задаче. В награду Йеджи коротко хнычет, слегка прогибаясь в спине, и это становится сигналом уже для Хана. Бедрами он двигает всё так же медленно, готовый остановиться в любую секунду, но на этот раз ты слишком увлечена, чтобы снова начать нервничать. Язык тоже начинает ныть, но это ещё можно игнорировать, просто сместившись немного вверх и надавив на клитор губами, втягивая его в рот и посасывая. От неожиданности или от стимуляции нервных окончаний, или от всего сразу, из груди Йеджи вырывается короткий стон, и ты не можешь сдержать собственный порыв слабо заскулить в ответ, потому что от нервозности не остается и следа, она вытесняется наслаждением и желанием доставить удовольствие в ответ. Хан глухо стонет, качнувшись, и сквозь ресницы ты видишь, как он упирается лбом в плечо Йеджи, а та заводит свободную руку за голову, обхватывая чужую шею. Хватка на бедрах немного слабеет, когда толчки понемногу увеличивают амплитуду и скорость, член наконец-то не ощущается внутри чертовым металлическим прутом, на который медленно накручиваются внутренности, лубрикант разогревается достаточно, чтобы не отвлекать ещё сильнее искусственной прохладой, и постепенно всё наконец возвращается на круги своя, позволив снова получать от секса удовольствие, а не только моральные травмы. Йеджи тоже начинает покачивать немного бедрами, кажется, сама того не замечая, а её пальцы сжимают волосы у корней, прижимая к себе сильнее, и ты не уверена, хорошо это или плохо, нужно ли сделать что-то еще, потому что ей недостаточно стимуляции, ты вообще на самом деле слишком плохо изучила её реакции, до этого сосредоточенная исключительно на собственных ощущениях, и от этого становится как-то ужасно неловко, на несколько мгновений волна стыда накрывает с головой, а когда Хан снова стонет, и в его голосе больше разочарованности, чем наслаждения, ты вдруг понимаешь, что снова невольно сжимаешься, закрываясь, и вина только усугубляет ситуацию. — Детка? — Йеджи звучит немного хрипло, и за то, что ей снова приходится разбираться с твоими тараканами, тоже становится стыдно, но поспешно заталкиваешь это всё внутрь и отстраняешься, откидываясь на матрас, давая ноющей шее отдых. — Простите, простите, я на секунду... — вяло шевелишь языком, соскребая остатки собственного достоинства в кучку. — Так хорошо справляешься, умница, — вдруг говорит Хан и обхватывает пальцами лодыжку, потянув так, чтобы коснуться губами выступающей косточки. От того, что ты это не видишь, но чувствуешь, из горла вырывается слабое хныканье, на что реагирует уже Йеджи, снова путаясь пальцами в волосах, нежно поглаживая. — Так стараешься для нас, так хорошо принимаешь Ханни, ну разве ты не умница? — по щекам от похвалы и ласки медленно расползается удушливый румянец, и бога ради, эти двое до грани сейчас доведут только собственными словами, и это видится манящей, но крайне несправедливой перспективой, поэтому вместо какого-то внятного ответа, на который ты, вероятно, и так была не очень способна, снова тянешь Йеджи за бедра, осмелев достаточно, чтобы при этом не волноваться, будет ли ей самой комфортно. Хан осторожно, медленно толкается, как в самом начале, но вместо напряжения ты чувствуешь только какой-то неясный азарт, послушно расслабляясь, позволяя скользнуть внутрь совершенно свободно, и вместе с тем снова обхватываешь губами клитор Йеджи, подвинув ее так, чтобы иметь возможность одной рукой огладить с нажимом ягодицу, скользнуть ниже и прижаться подушечками ко входу. Смазки много, действительно много, потом явно придется умываться, стирая подсохшую влагу с подбородка, но сейчас это только в плюс, позволяя толкнуться двумя пальцами почти сразу, на что Йеджи реагирует мгновенно, запрокинув голову и вцепившись в Джисона так, что тот сдавленно охает, сбивая собственный ритм на пару секунд. Становится совсем хорошо, чужое возбуждение действует как топливо, жаркое и жадное нутро обхватывает пальцы с такой жадностью, что устоять перед желанием довести, заставить чувствовать себя ещё лучше, устоять просто невозможно. Вот чем был этот странный азарт, разом перевешивающий и нервозность, и вину, желанием доставить удовольствие в ответ. Стоило бы, возможно, догадаться об этом раньше, но думать с членом внутри и с самой красивой девушкой мира у себя на лице выходило ну просто из рук вон плохо. Стоило добавить третий палец и немного согнуть руку, сразу же начавшую затекать от неудобного положения, как Йеджи всхлипнула, вздрогнув всем телом и сжавшись на пальцах так, что как-то двинуться было решительно невозможно. Её наманикюренные пальцы царапнули по скальпу, не больно, но весьма ощутимо, и это стало тем спусковым крючком, который дернул и потянул всё то горячее возбуждение, накопленное внутри, заставляя жмуриться до мушек под закрытыми веками. Ощущения навалились ворохом, и теплые ладони Хана на бедрах, и слабо ноющие засосы на шее, и жжение в губах, наверняка припухших и потерявших четкий контур, тяжелое дыхание и тихое хлюпанье смазки, продолжавшей течь из Йеджи от каждого мягкого толчка пальцами. Этого всего было слишком много, их самих было слишком много, все пять центров ощущений были забиты этими двумя людьми до отказа, настолько сильно, что мозг, в конец устав анализировать получаемую информацию, просто выдал синий экран и короткое замыкание, электрической волной прокатившейся по всему телу. * Под веками светло, хотя ты готова поклясться, что шторы в комнате у вас всегда наглухо задернуты на ночь, чтобы не просыпаться от солнца в пять утра. Эта странность медленно но верно вырывает из дрёмы, заставляя ворочаться, ища наиболее удобное положение. В итоге просто утыкаешься в подушку, не желая пока отпускать слишком приятный теплый сон, и удовлетворённо вздыхаешь, почти проваливаясь обратно в утреннее марево неясных образов. Через секунду над ухом раздается смешок, а волос касается чья-то нежная рука, и это приятно, очень. Пальцы массируют легко кожу головы, царапают короткими ногтями, почесывая, словно кошку, и ты, поддаваясь душевному порыву, очень по-кошачьи тихонько урчишь, получая в ответ ещё один короткий смешок. Спать уже не хочется, но валяться - ещё как, поэтому глаза ты все равно не открываешь, дрейфуя между сном и явью, пока над головой раздаются чьи-то голоса. — Какая она милая, — воркует один из них, точно женский, приятно-плавный, с едва различимой сонной хрипотцой. — Кажется, мы поймали свою Фортуну за хвост, — соглашается с ней уже явно мужской, более глубокий и чуть резковатый голос. — Ну, ты поймала. И как у тебя вечно получается это? — I saw her staring, — английское «р» растекается по чужому языку медовым элем.