Не угасай

      Чанбин возвращается домой только в одиннадцатом часу, бросает куртку на тумбу в прихожей, а ботинки – в обувной шкаф. Во время промо и подготовки к камбэку отменяются все придуманные Минхо правила, которыми он регулирует режим стаи: мемберы приходят домой только тогда, когда полностью завершили дела, и Чанбину скорее повезло, что он освободился не ночью или ранним утром.       Альфа наскоро умывается прохладной водой, направляется на кухню, по пути подбирает сброшенные с дивана подушки. Если он правильно помнит, днём дома оставались Чонин и кто-то из омег – наверняка снова кувыркались по всему дому.       «Кувыркались… кхм… не в том, конечно, смысле, а в буквальном… Блин, о чём это я? Со Чанбин, я понимаю, что сейчас нет времени на банальную дрочку, но можно, пожалуйста, не думать только о сексе?»       Чанбин стыдливо трёт шею, смущённый мыслями, которые на самом деле приходят ему в голову не так уж и часто – хотя не то чтобы в мыслях о сексе есть что-то постыдное, когда ты буквально живёшь в стае. Просто, если по-честному, у его альфы жёсткий недотрах.       Чанбин накладывает себе овощей, риса и свинины, которые остались с барбекю на выходных, кипятит чайник, выдавливает из кулера последние капли питьевой воды, устанавливает новый бутыль. И останавливается, таращась на кулер, озадаченный внезапно влетевшей в голову мыслью. Альфа сразу вспоминает, что вляпался в соус, когда ставил тарелку на стол, и внимательно осматривает кухню, чтобы понять, не накручивает ли он себя. Заглядывает в горшок с цветком на духовке, листья которого печально пожухли, щупает пальцами засохшую землю.       «Не то, нет, не то, – хмурится, открывая дверцы шкафов и окидывая взглядом их содержимое. – Вот оно!»       Альфа вытаскивает мусорное ведро и, подставив его под свет ламп, перетрясает ворох фантиков от съеденных, очевидно, Джисоном конфет. Сожжённое в уголь печенье.       Чанбин проживает остаток вечера на автомате: жуёт ужин, не обращая внимания на вкус, чуть не забывает почистить зубы, на душ тратит в два раза больше времени, потому что в голове из угла в угол прыгает одна острая мысль.       Он начинает наблюдать за Минхо. Его настроение не отличается от обычного (да и о каком настроении может идти речь, когда есть время только на работу?), но Чанбин не даёт себя обмануть: очевидные детали, которые альфа пытался скрыть, продолжают стоять перед глазами.       С Минхо что-то не так. Он, вроде бы, шутит – настолько, насколько позволяет усталость – не отказывается от предложения глянуть вечером кино, но что-то без конца продолжает точить мозг Чанбина. Он не может словить эту мысль за хвост, и она дразнится, мельтеша мутным светлым пятном, и тогда альфа решает положиться на обоняние, понять её суть хотя бы по запаху, и понимает, что не чувствует ничего. Мятой не пахнет.       Это взвинчивает тревогу до максимума, потому что точно что-то произошло, раз член их стаи решил скрыть свой запах, и порывается утащить Минхо прямо с тренировки, но приходят бэк-танцоры и все отвлекаются на них, а потом ещё одна деталь, до этого незамеченная Чанбином, впивается мозг.       Проблема в том, что Минхо не смотрит стае в глаза, как будто в чём-то ужасно провинился, и Чанбин ненавидит себя за то, что первое, что приходит ему в голову, связано с чем-то… с кем-то другим, словно… Идиотская по своей сути мысль сильнее всего застревает в сознании, и Чанбин только и может что усилием воли отпинывать её, словно мячик.       «Нет, он не мог, это невозможно! Он любит нас всех, у него от нас брачные метки!» – пытается достучаться до себя, но противная, абсолютно гадкая мысль «Но ты ведь не знаешь наверняка, а что если…» оглушает ударами, как будто наотмашь бьёт железным прутом. – Эй, чего завис? Чанбин? Бин!       Альфа вздрагивает и, подняв глаза, понимает, что настолько ушёл в мысли, что не заметил, как вернулся домой и уселся перед телевизором. – Я просто… прости, задумался, – отвечает Чанбин, погладив Сынмина по запястью. – О чём? – Да так, я… Неважно.       Сынмин усмехается и убегает на кухню за чипсами. – А это тебе, – он ставит перед Чанбином тарелку с ужином, а сам усаживается в кресло и принимается хрустеть. – Я тебе жделал, – поясняет с набитым ртом. – Минхо шшас нишего не готовит.       Чанбин переводит на омегу пристальный взгляд, нервно покручивает в пальцах палочки. – Вот именно, не готовит.       Сынмин щурится: он явно озадачен хмуростью альфы. – Чанбин, так все мы сейчас делаем по минимуму: нам просто некогда! – Но мы не прячем запах! – выкрикивает Чанбин, не сдержавшись. – А он... спрятал, ты понимаешь?!       Омега щурится сильнее и, отложив пакет с чипсами, облизывает солёные пальцы. – А это уже плохо. Очень.       Альфа кивает и подаётся вперёд. – Я думал, думал над этим, и знаешь, мне страшно, – Чанбин сглатывает и нервно трёт ладонями бёдра. – Я знаю, что нельзя и мысли такой допускать, но вдруг он… ну… – Вдруг он нам изменил?       Альфа метается взглядом к Сынмину, надеясь прочитать на его лице насмешку, вроде «Ты головой поехал? Дурак совсем?», но омега смотрит на него глубокими тёмными зрачками и ни одна морщинка на его лице не выдаёт шутливость. – Ну скажи что-нибудь, скажи, что он не мог!       Сынмин склоняет голову набок, его глаза вновь становятся живыми, он взъерошивает волосы и вздыхает. – Я не знаю.       Чанбин чувствует, как сердце замирает. – Просто… Он же неспроста скрыл свой запах? Если он правда с кем-то… переспал… то его поведение легко объясняется.       Чанбин поджимает губы, его нос улавливает горчащий запах ириса, в гостиной повисает безмолвие, потому что им обоим страшно продолжать разговор. Альфа сцепляет пальцы в замок, набирает в грудь воздух и собирается что-нибудь сказать, потому что эту ситуацию нужно как-то решить, придумать из неё какой-нибудь выход, пока их опасения не добрались до Чана. Чану об этом всём ни в коем случае нельзя знать.       Но хлопок входной двери сбивает Чанбина с толку, гасит его уверенность, заставляет снова плотно сжать губы. В гостиную врывается Хёнджин, что-то напевая, он холодный, раскрасневшийся, у него в волосах блестит снег. – Всем привет, как жизнь? – и упархивает на кухню, возится в холодильнике, и до Сынмина с Чанбином долетает его досадливый вздох. – Да блять, где Минхо носит? Опять поесть нечего! Я же ему говорил!       Он продолжает возиться на кухне, стучит тарелками, включает плиту, а Чанбин чувствует, как у него из дрожащих пальцев выпадывают палочки и с металлическим звоном приземляются на пол – с таким же мерзким звуком, как и писк в его ушах.       Альфа быстро-быстро моргает, дыша со свистом, чувствуя, как немилосердно корёжит горло, смотрит на Сынмина, который выглядит не лучше, блестя напряжёнными покрасневшими глазами: «Мы же правильно поняли? Правильно?!» – Хёнджин, – произносит Чанбин почти по слогам, не позволяя голосу уйти в окончательную глушь. – Чего? – бросает омега, продолжая мурлыкать себе под нос. – Я занят. – Нет, Хёнджин, подойди ко мне. – А ты с хуя ли раскомандовался? Я голодный и злой, меня сейчас лучше не трогать, – ершится омега. – Подошёл сейчас же.       Хёнджин психует, бросает в сковородку лопатку, выключает плиту. – И что может быть такого срочного, что я должен отложить ужин?! Чанбин смотрит на омегу исподлобья и переводит дыхание. – Ты правда сказал Минхо, что он должен готовить еду? – Ну да, и что? Это его обязанность, он должен её выполнять! Мы все чем-то занимаемся, это в порядке вещей! – Это не обязанность, Хёнджин, это не, мать его, обязанность. Мы не должны делать всё, что делаем – мы вкладываемся в жизнь стаи из любви, а не из чувства долга, это разные вещи! – Даже если так, моя вина в чём? Я не понимаю, чего ты на меня нападаешь! А ты? Сынмин? Ты чего молчишь? – Из-за тебя Минхо перестал пахнуть. В смысле, перестал проявлять себя. Запах свой, в смысле. Да мххх, он скрыл свои феромоны! – зло отвечает омега, снова хватая чипсы. – Ты… как бы это нормально выразить… ты забыл, что его забота – не его обязанность. Понимаешь, когда мы долго живём с кем-то, взгляд замыливается и мы начинаем принимать заботу людей как само собой разумеющееся. Но мы не имеем на это право! Ты пойми, что мы не собираемся отчитывать тебя, как ребёнка, но всё это чрезвычайно важно, потому что мы не просто знакомые, не просто группа – мы стая. И мы отвечаем за благополучие своих партнёров точно так же, как за своё. И воспринимать чью-то помощь как что-то, чем человек тебе обязан – это… очень плохо.       Чанбин замолкает и поднимает на Хёнджина глаза, и тот, глубоко тронутый донесённой до него мыслью, срывается с места и убегает влево, прямо по коридору, хлопает дверью. В следующее мгновение уже Чанбин с Сынмином вскакивают с мест, потому что надломленный, полный тоски плач – гулкий, отчаянный – охватывает их паникой.       Они находят Хёнджина в спальне Минхо, как сразу и предположили: человек, который осознаёт свою ошибку с таким потерянным лицом, не может не пойти умолять о прощении. Он сидит на полу на коленях, уткнувшись лицом в плед на кровати альфы, и его трясёт от беспощадной истерики. – Что ты, что ты, Джинни? Ну ушёл он, но вернётся скоро, ты чего? – подбегают к нему Сынмин и Чанбин, напуганные внезапной сменой настроения своего омеги.       Они поднимают его с пола, усаживают на кровать и пытаются разобрать истеричное бормотание. – Мин… х… н… нт… М… хо… уш...ыол… Уш-шёл, Мин-хо… мхах, он… ушёл! – В смысле, ушёл? Ты что себе придумал, Джинни? Он не мог уйти! – с жаром уверяет Чанбин, заглядывая Хёнджину в лицо. – У нас через две недели камбэк, у нас всё расписано по часам, он бы нас не бросил! – Д… я ж-же не… тупо… – плачет омега, глотая окончания. – Я в-вс-сё это понимаю, но вы с… сами посмотрите: о-он… он же всё забрал!       Сынмин с Чанбином переглядываются, и наконец-то смотрят по сторонам, и очень, очень нехорошие догадки заползают в их головы чёрными слизняками.       Комната Минхо необычно пуста. Она тиха, и это максимально не вяжется с его привычками: опущенная до конца штора, которую он всегда держал открытой для Чана, задвинутая дверца шкафа, пустой туалетный столик… Ни намёка на то, что здесь кто-то живёт.       Чанбин вскакивает, стараясь не обращать внимание на гулкие удары замершего сердца и на покалывания в носу – его накроет паника, если альфа хоть на секунду задумается о своём состоянии – открывает шкаф. Одежды нет. Дорожная сумка пропала. – Боже!.. – стонет Чанбин, уперевшись лбом в полку шкафа. – Что же это такое!.. Что же теперь делать? – Я поеду за ним, – всхлипывает с кровати Хёнджин, и Сынмин сразу на него шикает. – Какой ехать, ты с ума сошёл? У нас куча дел! А Чану ты что скажешь? А если он завтра придёт и поймёт, что его щенки натворили сущую хрень и его «дражайший муж» сбежал из дома?! – Сынмин, погоди, – жестом останавливает его альфа. – Это, на самом деле, вполне себе… – Ты серьёзно готов это поддержать? Чанбин, ты в своём уме?! У нас завтра репетиция за репетицией, а ты предлагаешь половине дэнс-рачи смотать?! – Да подожди ты, не кричи, – осаживает Сынмина альфа, когда Хёнджин снова начинает плакать. – Джинни, ну тихо, тише, мы что-нибудь придумаем, хорошо? Слышишь меня? – он берет лицо омеги в ладони, вытирает со щёк слёзы и снова смотрит на Сынмина. – Чана не будет минимум до восьми утра, и если Хёнджин выедет прямо сейчас, он успеет найти Минхо и поговорить с ним – и на раннем автобусе они раньше Чана вернутся домой! – То есть, ты знаешь, где он? – вздёргивает бровь Сынмин. – То есть, я уверен, что он уехал домой, – парирует Чанбин. – Он всегда туда сбегает, когда истощён! – А если в этот раз нет? – А у нас что, есть другие варианты?       Сынмин закусывает губу и вздыхает. – Ну хорошо. Но только если Джинни будет на связи. – Я буду, если надо, конечно, буду, это не обсуждается!.. – Тшшшш… Успокойся, успокойся, – просит альфа. – Ты поедешь, всё обсудишь с Минхо и всё будет хорошо, ты только не переживай, ладно? Хороший мой, все ошибаются, со всеми бывает, главное, мочь всё исправить. А ты сможешь, я знаю, мой драгоценный, мой родной…       Холодный ветер бьёт в лицо, когда Хёнджин выходит из автобуса. Промозглая погода, опустившаяся на Сеул, дошла и до Кимпхо – под стать настроению омеги. Хёнджин заходит в чат с Чанбином, сверяется с адресом на карте. Дом Минхо не слишком далеко, но придётся постараться, чтобы найти его в незнакомом городе.       Омега бредёт по улицам мимо высоток, доходит до частного сектора, заворачивает на нужную улицу, и чем ближе становится дом альфы, тем стремительнее возрастает желание сбежать. Хёнджин не знает, что говорить Минхо, как объяснить ему, что он и все в стае им безумно дорожат. Он вообще без понятия, откроет ли альфа дверь после всего, что произошло.       Хёнджин останавливается перед калиткой и вдавливает кнопку звонка – дрожит пальцами, но нажимает, потому что если помедлит хоть секунду, будет настраиваться до скончания века. – Привет, – выпаливает сразу, как только дверь открывается, и едва не выпускает наружу стон, потому что Минхо выглядит измотанным и бледным. – Ты как здесь? Почему? – спрашивает альфа, отступая в глубь прихожей, приглашая омегу за собой. – Нужно поговорить. – О чём?       «Пытается же выглядеть беззаботным!» – О нас. О твоём запахе. О том, что его нет.       Минхо замирает у шкафа с пальто Хёнджина в руках и, развернувшись, резким движением пихает его омеге в руки. – Уходи. – Нет. – Уходи, говорю! Я не буду ни о чём разговаривать. Я, вообще, тебя не звал! Зачем ты сюда приехал?! – он выкрикивает всё на выдохе, и в конце его голос звучит надрывно – так, каким Хёнджин его ещё не слышал. – Убирайся!       Минхо выдыхает это из последних сил и оседает на пол, и его плечи начинают вздрагивать в беззвучном плаче. – Минхо, нет, подожди, нет, не надо! Минхо, ну пожалуйста, послушай меня! – Я сказал тебе проваливать! – рявкает Минхо, и Хёнджин отступает на безопасное расстояние, потому что злость в глазах альфы не сулит ничего хорошего. – Я не уйду, пока мы не поговорим. – Я не хочу с тобой говорить. Оставь меня в покое и возвращайся домой. – Только если с тобой.       Минхо с рыком выдыхает и хлопает ладонями по полу. – Да ёб твою налево, Хван Хёнджин! Я обижен и зол, хватит меня доставать, если не хочешь, чтобы мой альфа порвал тебя на куски! – Вот именно! Ты обижен, Минхо! Тебе есть на что обижаться, а это значит, что я что-то сделал не так. И мы обязаны это обсудить, иначе я руки на себя наложу, ей-богу!       Минхо вытягивает ногу и пинает омегу в лодыжку. – Только попробуй, только, блять, попробуй! Я тебе такого задам, таких пиздюлей надаю!.. – Мёртвых не бьют! – разводит руками Хёнджин и плюхается на пол, срожённый ещё одним ударом сильной альфьей ноги. – Я запрещаю тебе что-то делать, пока я… пока… – Обижен. – Опять ты начинаешь?! – вскидывается Минхо, быстро напряжённо дыша. – А знаешь, что? Я обижен, да! Обижен, представляешь? И это абсолютно не твоё дело! – Конечно, моё! – взвинчивается омега и, приблизившись к Минхо, едва не впечатывается лбом ему в переносицу. – Я тебя обидел, я! – он со всей силы тычет пальцем себе в грудь. – Я забыл, что ты человек, что у тебя есть свои дела, проблемы, что твоя забота дорогого стоит и её, вообще-то, нужно, заслужить! Я упрекнул тебя в том, что дома нет еды, как будто ты нанимался к нам домохозяйкой, а у меня, между прочим, есть руки, чтобы приготовить самому! Я просто ужас, я такой неблагодарный, ай-яй-яй, разве так можно? Я должен на горохе стоять за такое с поднятыми руками, чтобы перевоспитать себя, я… Ты чё, ржёшь?       Это настолько выбивает Хёнджина из колеи, что он затихает и закрывает лицо ладонями, потому что ему становится ужасно неловко. Минхо над ним смеётся или над чем-то другим, или у него истерический смех и пора вызывать бригаду? Омега мысленно мечется между альфой и телефоном, с которого можно позвонить в службу спасения, но Минхо отвечает на все вопросы, когда валится на пол и начинает хохотать. – Да что не так? Что я сделал? Я клоун? Скажи, я что, похож на клоуна? – начинает злиться Хёнджин, и Минхо поднимает голову, но снова роняет её в приступе смеха. – Ты такой дурак, Джинни, такой!.. – альфа с трудом выдавливает из себя слова, но старательно продолжает говорить. – Ты так искренне негодовал из-за своего поступка и хотел наказать себя – о-о-ох, мои щёки, они сейчас треснут! – так только ты можешь. Дурашка ты мой, о великие предки! – он пару минут переводит дыхание, разглаживая щёки, и садится. – Но поговорить мы всё равно должны. О боже, как хорошо, что родители на работе!       Хёнджин кивает и плетётся за Минхо на кухню, со смущением принимает из его рук чай и бегает глазами по столу, пока альфа говорит. – Я действительно выпал с этой ситуации. Мне в какой-то момент показалось, что я не нужен вам, что всем сдались только мои кулинарные навыки и любовь к чистоте… И я сердцем понимал, что зря так думаю, но этих мыслей было слишком много и они загнали меня в ловушку. У нас в стае у всех есть обязанности, но когда ты так резко обвинил меня в том, что я ничего не приготовил, мне показалось, что ты видишь во мне не человека, а инструмент.       Хёнджин вздыхает и качает головой. – Прости. Ты же знаешь, что это не так. – Конечно, – Минхо гладит омегу по голове. – Мне нужно будет время, чтобы всё отпустить, и, может, придётся ещё поговорить, но знаешь… Я рад, что ты научился разговаривать. Чувствую себя счастливым отцом. – Я, вообще-то, твой муж! – дует щеки Хёнджин, поднимаясь из-за стола. – Да знаю я, знаю! Это была шутка, это была шутка! – смеётся альфа, отбиваясь от омеги, и внезапная мысль спасает его от щекотки.       Он в целом сильнее Хёнджина, у него бёдра и руки крепче, поэтому, зная это, омега даже не сопротивляется, когда оказывается распростёртым по поверхности обеденного стола. – Не сбежишь, – усмехается Минхо, прижимая руки Хёнджина к столешнице. – Кое-кто полчаса назад пытался оставить меня на холоде без всего, с голой жопой, – щурится омега, поглядывая на губы альфы, и жадно ловит чистый запах мяты, внезапно пробившийся наружу. Он уже знает, что Минхо – нет, но его дурацкая тревожная часть всё равно с облегчением выдыхает. – Она не на холоде, конечно, но остальное мы исправим. До автобуса же ещё пара часов, да?       Хёнджин тихо открывает дверь, помогает Минхо занести сумки, разувается и крадётся до гостиной. – Никого, – выдыхает он шёпотом, жестами показывая, что всё равно не мешает поторопиться: Чан может вернуться в любой момент. – Да что ты там возишься? Мне Чан надерёт зад, если увидит тебя! – И за что же?       Хёнджин застывает и смотрит на Минхо со страдальческим выражением лица, а потом медленно поворачивается. Чан стоит в проёме ванной, едва одетый после душа, и явно выглядит так, будто не оставит омегу в покое, пока не узнает абсолютно всё. – Ну… Я ездил за Минхо – я просто провинился перед ним, понимаешь? – и Чанбин не хотел, чтобы ты знал… У тебя и так много проблем…       Он совсем сникает, потому что ему правда не хотелось беспокоить вожака, но Чан, приблизившись, гладит его по щеке, продолжая вытирать мокрые волосы полотенцем. – Так я же и так знал: Минхо меня предупредил. А вы что, об этом не поговорили?       Хёнджин хмурится, качает головой. – Ну ладно, – пожимает плечами Чан, – теперь это уже не важно. А что ты там говорил про «надрать задницу»? – спрашивает с хитрой улыбкой. – Это всё ещё в силе?       Омега со свистом вдыхает, метаясь взглядом между двумя альфами, и, охая и прихрамывая, пробегает по коридору, чтобы спрятаться в своей спальне. – Да чтоб вы отправились к лешему, озабоченные альфы!       И проснувшаяся из-за них троих стая явно жалеет, что это первое, что они слышат в наступившем дне.