Turn of the screw

      Чувства — это извилистый лабиринт. Они всё усложняют. Запутывают дороги, сплетают, связывают в неразрешимый узел, а после разводят в стороны, словно непересекающиеся прямые.       Если бы не чувства, Хосок никогда бы не оказался в подобном месте. Он бы расслаблялся после работы в каком-нибудь уютном баре, ярко улыбался и ещё ярче танцевал. Он бы вернулся домой не один, а может, очутился бы дома не у себя.       Но — чёртовы всё усложняющие чувства. И любовь — самое опасное из них.       Нужно было быть дураком, чтобы вляпаться в это. И ещё большим дураком, чтобы считать, что от неё можно убежать.       Хосок убежал, да так далеко, что не сразу на карте найдёшь, куда его занесло. Крохотный городишко, почти деревня, затерянный в горах где-то на границе. Островок относительной цивилизации, зажатый меж глухих лесов. По местным поверьям, там водятся призраки. В призраков Хосок не верил, а вот в диких животных — вполне, месяца не проходило, чтобы в больницу не обращались пострадавшие от когтей.       Что в этом гиблом месте было действительно красивым — это звёзды. Их не заслоняли городские огни, на чёрном полотне неба они сияли равнодушным, как одни приснопамятные глаза, светом, такие древние, что дальше уже некуда.       Забыть колдовские глаза не помогало ни расстояние, ни время — но удивительным образом помог животный ужас. За рулём чёрного внедорожника, пробирающегося по ухабам куда-то в гущу ночного леса, последнее, о чём Хосок думал, это чьи-то глаза.       Выберется ли он живым — вот что занимало его мысли. Из этой передряги, из этой машины, из этого леса.       Полтора часа назад он попрощался с доктором Кимом — таким старым, что удивительно, как его суставы не хрустели при каждом шаге. Привычно пропустил мимо ушей ворчание о том, что задерживаясь на рабочем месте, Хосок не дождётся повышения, и закрыл дверь больницы, такой же крохотной, как и весь городок. Он любил оставаться вечерами: приводил в наступившей тишине в порядок карточки пациентов, разбирал собственные записи, вбивал сведения в базу данных на компьютере, помнившем, верно, времена, когда доктор Ким танцевал на рождении своего сына. Хосок любил порядок в своей работе, а дома его не ждали даже цветы на окне.       Сорок минут назад Хосок потянулся всем телом, выключил компьютер, погасил свет и вышел в прохладу сентябрьского вечера, по старинке закрывая дверь тяжёлым ключом. Поднял взгляд в небо, тоскливо улыбаясь, шагнул вперёд — и остолбенел.       На него металлическим зрачком смотрело дуло пистолета, а следом из тьмы показался и человек.       Двадцать минут назад Хосок очутился за рулём чужого автомобиля — и гнал его во тьму, от домов, от границы городка, от редких огней дороги, лесными тропами куда-то в горы, под звуки тяжёлого, прерывистого, булькающего дыхания. В рёбра упирался пистолет, холодивший даже через свитер — не столько тело, сколько душу.       Через тридцать четыре дня Хосока арестовали. Через три месяца он предстал перед судом.

***

      Узкая дорога петляла под колёсами, ночные пейзажи, подсвеченные дальниками, казались одинаково безжизненными, словно вырезанными из тёмного картона по одному шаблону деревьев и скал. Гнать по такой местности в ночи — неплохой способ самоубийства, с учётом того, что найти перевернувшийся и разбитый внедорожник поисковым службам удастся не сразу. А запах крови точно привлечёт каких-нибудь диких зверей. Но Хосоку приказывали гнать, подсказывали направление тем же тоном, и выбора у него не было, как и шанса понять, что этому человеку с пистолетом в руке от него нужно.       — Здесь налево, — рыкнул тот, и заметив то, как замешкался водитель, повторил ещё жёстче: — Налево. Прямо здесь. И прибавь газу!       На этом повороте дорога кончилась совсем. Внедорожник затрясло в зарослях. Тёмные ветки лупили в окна, как уродливые руки оголодавших монстров. Но машина прорывалась сквозь них с рычанием и раскидывала в стороны, пока наконец не засвистели тормоза — будто из ниоткуда в свете фар возник вагон.       Настоящий, мать его, вагон, из разряда тех, что перевозят грузы между городами, но такой старый, каких уже и не выпускают. Возможно, ещё узкоколейный.       — Вылезай, — велел пассажир, и ощущение металла под рёбрами исчезло. — Иди к дверям. Надумаешь сделать хоть шаг в сторону — попрощаешься с мозгами.       Внедорожник заглох, фары потухли, и вокруг тяжёлым покрывалом опустилась непроглядная тьма. Куда идти — непонятно. Спасением стал фонарик, щелкнувший за спиной.       И чужая ладонь грубо толкнула Хосока в плечо.       — Иди!       Даже в луче света, вспыхнувшем за спиной, определить, где у этой древней конструкции была дверь, удалось не сразу. Хосок послушно шагнул вперёд, забирая влево и чуть не запнувшись о корягу под ногами.       Наверное, вся жизнь до этого вчера была к нему благосклонна: он никогда не сталкивался с насилием. Не встревал в мальчишеские драки, решал возможные конфликты улыбкой и дружелюбием. И сейчас чувствовал себя совершенно растерянным — у него не было никакого алгоритма поведения в подобной ситуации.       Впрочем, «растерянность» — это слово из лексикона вчерашнего дня. Хосок едва передвигал руками и ногами, а лицо застыло в сковавшей гримасе.       Тяжёлая проржавевшая дверь поддалась воле сильной руки, пусть и не сразу, пытаясь сопротивляться со скрипом. А после закрылась с тем же звуком уже за их спинами. Раздался ещё один щелчок — вспышка яркого света резанула глаза. После того, как те привыкли, можно было оглядеться внутри.       На пыточную это место не походило, если, конечно, не проводить всю жизнь в элитных апартаментах, не зная, что жилище может быть и таким — без окон и с минимумом мебели.       Но всё-таки для жизни человеку нужно не так уж и много: чистая вода, что стояла в канистрах, электрическая плитка на пару конфорок, небольшой холодильник и мягкое спальное место на возвышении. Да, не первый класс, но жить можно.       — Обувь снимай, — раздался очередной приказ, после чего мужчина с пистолетом подал пример, оставляя кроссовки у входа.       Следом он стянул с себя и куртку, и толстовку, бросив их прямо на пол, после чего с хрипом опустился на хлипкий стул, устроив руку с оружием на столе, справа.       Взгляду Хосока открылась причина, по которой он очутился в лесу с незнакомцем — этот незнакомец истекал кровью. Его плечо было изрезано, но не это было самым страшным. Под тонкой хлопковой майкой, пропитанной ей насквозь, было что-то подложено, но остановить кровотечение полностью не могло. Рана была серьёзной. Сейчас стало видно, в каком плачевном он был состоянии. И как столько продержался, не теряя сознания от болевого шока — загадка. Но его стоило бояться, несмотря на землистый цвет лица и подрагивающие пальцы, что вытаскивали из-под майки окровавленную тряпку.       — У вас кровь, — прохрипел Хосок очевидное и зажмурился, крепко-крепко, словно надеялся увидеть что-то другое, когда откроет глаза. Но мужчина был на месте — и его рана тоже не исчезла.       Страх никуда не делся, он всё так же сковывал, но где-то под ним был доктор Чон Хосок. Не лучший на своём курсе в учёбе, не стажировавшийся в элитных столичных больницах, но проживший уже два года у границ леса. И крови он повидал много: и от когтей диких зверей, и от несчастных случаев.       — Снимите, пожалуйста, майку, — тихо, непослушными губами попросил он.       — Какой вежливый, — усмехнулся мужчина, но отказывать в просьбе, конечно, не стал.       Это оказалось сложнее, чем всё предыдущее. Нельзя было отпускать оружие, чтобы не дать ни единого шанса перехватить его. Растерзанный пулей живот саднило и сводило спазмом от каждого движения. Хотелось рычать от этой непрекращающейся боли, но мужчина лишь сильнее стиснул зубы и в итоге отшвырнул майку на стол.       — Сможешь спасти мне жизнь — отпущу, — заявил он, тяжело глядя на Хосока. — Без меня ты эту дверь не откроешь. Если сдохну я — ты следующий. Останешься с моим гниющим трупом в этой клетке, пока припасы не закончатся. Максимум — на неделю. В твоих интересах сделать всё идеально.       От телефона, как от самого верного способа выбраться из глуши, он избавил Хосока ещё в больнице.       Хосок был врачом, поэтому дал себе больше времени. Но это была бы очень долгая, очень мучительная агония: в запертом пространстве с разлагающейся плотью… Его отчётливо передёрнуло.       — Уберите оружие, — ещё тише попросил он. — Мне нужно… осмотреть рану.       Её нужно было промыть, тоскливо подумал он. Тратить драгоценную, в случае их смерти в этих стенах, воду. Нужно было подойти ближе и прикасаться к этому человеку. И Хосок мысленно отвесил себе пощёчину: сейчас в нём говорил не врач, да даже не мужчина, а испуганное ничтожество. Каким бы его похититель не был, он был человеком, которому нужна помощь. Пациентом.       — Пожалуйста, — выдавил он.       Раненого стоило бы уложить, но застеленная одеялом кровать казалась слишком мягкой для этого, да и потом в ней, испачканной, незнакомцу придётся спать. Но сидя тоже многого не сделаешь…       — Вам нужно лечь. — Это было уже хоть что-то похожее не на задушенное сипение, а на слова.       — Ещё чего, — хмыкнул пациент, но это касалось только просьбы убрать оружие. С ним было спокойнее. В руках перепуганного врача сейчас была его жизнь, но тот не должен перестать бояться. Иначе никакой помощи не дождёшься.       Он поднялся со стула, удерживаясь свободной рукой за край стола и переложив оружие в другую руку. Сделал пару широких шагов до постели и стянул с неё покрывало, чтобы потом устроиться на полу, поверх него. Лежать на голых досках — не слишком приятно.       — Давай, делай, что должен, — выдохнул он, не сводя с доктора тяжёлого и болезненного взгляда. — Но не вздумай меня отключать.       Сумка с медикаментами, что Хосок под дулом пистолета выгребал по приказу незнакомца из больничного сейфа, осталась у порога. Но этого было мало.       — Нам нужна аптечка, — сказал он, собираясь с мыслями. — Хотя бы автомобильная. Бинты, тампоны… Мне придётся выйти к машине.       — Да ты глумишься?! — рыкнул мужчина, приподнимаясь на локтях, отчего его перекосило — резкие движения отдавались болью во всём теле, а её эпицентр, казалось, поймал ещё одну пулю. — Нет у меня в машине аптечки! Может, тебе ещё ассистентку подавай? Работай с тем, что есть!       Хосок сжался ещё сильнее, пряча взгляд, и пробормотал:       — Я не могу гарантировать, что вы не умрёте от заражения…       Внутри вспыхнула злость: крошечный огонёк, который, однако, помог ему двигаться. Найденный на одной из полок сменный комплект постельного белья он разодрал на бинты, набрал в маленькую кастрюльку воды из канистры и уже тогда приблизился к пациенту.       — Расслабьтесь. — Сосредоточенно хмурясь, он смывал кровь, чтобы осмотреть рану. — Берегите силы.       Огнестрельных ран в его практике ещё не было. Ему требовалось провести полноценную, полную риска операцию, за исход которой он бы волновался и будучи в стерильном операционном боксе. У них с незнакомцем почти не было шансов. Тот лежал, не двигаясь, плотно сжимая зубы, но глаз не закрывал, да и пальцы по-прежнему крепко держали пистолет. Кажется, ещё крепче прежнего.       — А ты не гарантируй, а делай, — запоздало откликнулся пациент уже чуть тише. Грудная клетка чаще вздымалась и подрагивала, пока пальцы Хосока касались живота. — Если сам хочешь жить.       — Пожалуйста, перестаньте меня запугивать, — пробормотал Хосок, не поднимая взгляда. — У меня и так трясутся руки, и я… Пожалуйста, помолчите.       Руки, действительно, тряслись, когда он осматривал рану, бледнея всё больше, когда набирал лекарство из ампулы, когда делал первый укол.       Стойкость незнакомца вызывала подспудное восхищение, но те манипуляции, которые ему предстояли, пережить в сознании было бы невозможно. Хосок продолжал негромко, успокаивающе что-то бормотать, делая одну инъекцию за другой, пока не вколол то, что гарантированно должно было усыпить его опасного пациента.       Доза седативного была убойной — и его действию нельзя было сопротивляться. Мужчина только открыл рот, чтобы ещё что-то сказать, да так и отключился, не закрыв. Дыхание стало глубже и размеренней, сопровождаясь сопением.       Когда он пришёл в себя, его живот закрывала аккуратная повязка, другая стягивала плечо, следы крови повсюду были неловко замыты, а молодой врач с безумным взглядом сидел на полу у двери, тихонько раскачиваясь. Разумеется, он попытался выбраться, когда последний шов — обычными нитками и иглой! — был наложен, но незнакомец с оружием не врал — механический кодовый замок открыть было невозможно.       Хосок бы чувствовал себя спокойнее, сумей он забрать пистолет — но его пациент даже во сне сжимал его так крепко, что разжать сведённые вокруг рукояти пальцы не удалось. И Хосок просто побоялся, что тот спустит курок, не приходя в сознание.       Впрочем, смешная отговорка. По-настоящему спокойнее Хосок бы себя чувствовал, не будь этот пациент первым кандидатом на его личное врачебное кладбище. Делать операцию буквально при помощи подручных материалов взялся бы разве что закалённый опытом полевой хирург.       — Я же просил… — прохрипел мужчина, продираясь сквозь остатки сонливости. — Какого хрена ты меня отключил?       Но тут же отметил, что боль притупилась, хоть и не ушла совсем, но сдохнуть от неё уже не хотелось. Наверное, всё дело было в медикаментах. Он поднял свободную руку — тяжёлую, словно налитую свинцом, — и потрогал повязку, а потом слегка приподнялся и осмотрел её, чтобы после с глубоким вздохом вновь опуститься на пол.       — Ладно, живи пока, — смилостивился.       — Вам было бы слишком больно, — прошелестел Хосок, не трогаясь с места. — Это вредно для организма, болевой шок…       Окон в вагоне не было, но часы на его запястье показывали утро. Скоро в больнице появится доктор Ким… Как скоро его будут искать?       Хосок заставил себя подняться, набрал из канистры воды в металлическую кружку и поднёс к губам незнакомца. Шансов, что тот выживет, было немного, но сейчас его должна была мучить жажда. Мужчина поднял голову, зубы стукнулись о металл, но несколько глотков он сделал с жадностью, после чего даже благодарно кивнул.       — В коробке есть лапша, можешь приготовить, — разрешил он. — Ты и так худой, как… бобик, ещё коньки отбросишь от голода.       — Я пока не голоден, а вам нельзя, — отозвался Хосок и спросил без всякой надежды: — Теперь вы меня отпустите?       Мужчина издал короткий смешок, не то икнул, не то посмеялся.       — Пока на ноги не встану, и не мечтай. Я знаю, что ранение тяжёлое. Будешь следить за тем, чтоб заживало нормально. И что ты там говорил про заражение? Вот за этим тоже следи.       Хосок снова опустился было на пол поближе к двери, но поднял на пациента взгляд.       — Вас нужно переместить на постель. Вам нельзя лежать на холодном. Но я не уверен, что смогу… безболезненно.       — Сам попробую, — упрямства этому человеку было не занимать.       Но если до операции он держался на адреналине и желании выжить любой ценой, то после лекарств тело казалось в десятки раз тяжелее. Оставив попытки подняться, он просто прополз по полу до возвышения, заменяющего кровать, и глухо зарычал, уткнувшись в матрас лицом.       — Да что б вас! — ругнулся Хосок, подскочив. — Осторожно. Обопритесь на меня, вот так, не спеша…       У него были хорошие руки. Заботливые, притупляющие боль, бережные и неожиданно сильные для такого худого парня.       — Я и так сделал невозможное, нечего дурить и сводить на нет мою работу, — ворчал он, укладывая мужчину.       — Сделал, — признал тот, скривившись. — Ложись рядом. Нечего на полу сидеть.       Хосок покачал головой, отшатнувшись.       — Не надо. Здесь мало места, вам нужен покой.       — Ложись, — повторил пациент с нажимом — голос слушался вернее, чем тело. — Не заставляй поднимать на тебя оружие снова. У меня сейчас очень непослушные пальцы. Могут и дрогнуть на курке.       Парень моргнул с какой-то обидой, но его лицо тут же стало безучастным. На нешироком возвышении Хосок почти не занимал места, сжавшись и обхватив себя руками за плечи. Он лёг на бок, отвернувшись к стене, но его худое тело дышало жаром даже на расстоянии.       — Тебя как зовут-то? — хриплый негромкий вопрос нарушил повисшую тишину.       — Чон Хосок, — отозвался тот, всё же приподняв голову. — А вас?       — А меня не зовут, я сам прихожу, — очередной смешок звучал отчётливее предыдущего. — Прости, Хосок, это дурацкая шутка. Намджун я. Ким Намджун. Так вот, что я хочу сказать… У меня пульс, кажется, подскочил. Проверишь? Так и должно быть?       Хосок обернулся, усаживаясь, и обхватил запястье Намджуна, чутко прислушиваясь. А потом коснулся тыльной стороной ладони его лба.       — И пульс, и температура, — согласился он, и меж бровями прорезалась напряжённая морщинка. — Это… естественно. Но плохо. Через пару часов сделаю укол антибиотиков.       — А я уж думал, что это реакция на красивого парня в моей постели, — хмыкнул Намджун и тут же зажмурился ненадолго. — Не слушай меня. Ложись обратно.       Если можно было сжаться ещё больше, Хосоку это удалось. Он замер на самом краю, вновь отвернувшись, без звука и движения, словно его здесь и не было.       Намджуна лихорадило, а состояние, в котором он пребывал, нельзя было назвать сном, как и бодрствованием. Он завис где-то посередине, пока его иммунитет яростно сражался за здоровье всего тела.       Хосок поднимался, делал ему уколы, сверяясь со временем, менял повязку, обтирал тело влажной тканью, пытаясь сбить температуру, поил прохладной водой. Его руки жили словно отдельной жизнью, выхаживая пациента, пока взгляд темнел стылой матовостью и уходил в себя всё глубже.       К вечеру он приготовил себе чай, заставив себя проглотить хоть что-то, и вновь опустился рядом с Намджуном. Того трясло под тонким одеялом, Хосок попытался было накрыть его курткой, морщась от запаха крови на ней, но, подняв её с пола второй раз, просто обхватил Намджуна рукой, прижимая к кровати и согревая своим жаром.       Тот очнулся только следующим утром, часы показывали половину девятого. Действие обезболивающих закончилось и было ощущение, что Намджуна только что разрезали пополам. Нижняя половина тела затекла (он просто не привык так долго лежать), и он испугался, что его парализовало. К счастью, ногами Намджун всё-таки смог пошевелить.       И пистолет всё ещё был под рукой.       — Ты хоть что-нибудь ел? — рыкнул Намджун в сторону Хосока.       Тот подпрыгнул на месте и заозирался, словно задремал только недавно и окрик Намджуна выдернул его из подступавшего сна.       — Чай, — выпалил он машинально и тут же потянулся ладонью ко лбу пациента. — Как вы себя чувствуете?       — Чай — это еда? — Лучшим ответом на последний вопрос были не слова, а рука, что перехватила запястье Хосока и сжала. — Ты мне тут голодовку решил устроить? Думаешь, разжалобишь? Или мне тебя под дулом пистолета заставлять есть?       — Почему вы постоянно мне угрожаете? — не выдержал Хосок, выдирая руку из его хватки. Он устал, он хотел спать, его нервная система была истощена. Резервы страха иссякли. — У вас есть хоть какое-то уважение? Я ваш врач! Я пытаюсь спасти вам жизнь, а вы только запугиваете меня.       — Вставай, — процедил Намджун, поднимая уже другую руку — с оружием. — Твоё счастье, что я сейчас не способен подняться полностью. Иначе бы я связал тебя и запихивал еду в рот насильно. Если ты сам тут подохнешь, я тебя выкину наружу на радость зверям. Давай, поднимайся. Лапша в коробке. Плиту сможешь включить?       Хосок действительно встал, пошатываясь, шагнул к столу и вернулся с ампулой и шприцем в руке.       — Сейчас я сделаю вам укол, дам воды и вы будете смирно лежать, — строго сказал он. — И заговорите со мной только если почувствуете себя хуже. Вам ясно, Намджун? Спать я хочу много больше, чем есть.       — Я есть хочу, — рыкнул тот, но руку всё же опустил. — Так что лапшу тебе заваривать придётся, хочешь ты этого или нет.       — Я понимаю. — Голос Хосока стал мягче, а тёплая ладонь почти успокаивающе коснулась волос. — Я знаю. Но придётся ещё немного подождать. У вас изодранный желудок. Вам сейчас можно только лёгкие бульончики пить, но сделать их не из чего. Подождите хотя бы до вечера.       — Бульон от лапши? — с надеждой предложил Намджун. — Я злой, когда голодный. Очень.       — Лапша без бульона, — виновато ответил Хосок. — Вечером.       Он смотрел сочувственно, но упрямо. Бороться за жизнь пациента один он не собирался. Если Намджун будет настаивать, пусть стреляет сразу: собственными руками травить беспомощного, зависящего от него человека Хосок не станет.       — Там ещё в холодильнике что-то оставалось, — со вздохом произнёс Намджун и откинул голову на жёсткую подушку. — Ладно, молчу. Лежу смирно. Я понял.       Он даже прикусил язык на мгновение, а потом просто крепко сжал зубы.       — Если станет хуже, разбудите меня, — напомнил Хосок, закончив с уколами, и снова устроился на краю импровизированной кровати. Спать действительно очень хотелось, он был на ногах почти двое суток.       В вагоне было тихо. Слышалось только дыхание Намджуна и звуки дождя, начавшегося снаружи. Капли негромко барабанили по крыше, но скорее усыпляли, чем нервировали. В нескольких местах у вагона всё-таки были отверстия, пропускающие воздух внутрь — вентиляционные решётки, но сквозь них нельзя было ничего увидеть, а уж тем более — пролезть, если только ты не насекомое.       Намджун не спал, он думал. Его мысли были тяжёлыми, то и дело сводились к еде. Конечно, он знал, что похищение человека и удержание против воли в запертом помещении — преступление, но выбора не было. Не в новинку, не в первый раз Намджун преступал закон.       Можно было закрыться с врачом в пустой больнице — больше шансов успешной операции, но и вероятность быть пойманным тоже повышалась. А Намджун не мог этого допустить. Сейчас нужно было просто выжить, восстановиться, а после уже разбираться с тем, что натворил.       Он вновь посмотрел в затылок спящему. Аккуратно стриженный, пусть и слегка взъерошенный. Хосоку просто не повезло попасться на пути Намджуна. Так бывает, когда в жизни вдруг отчаянно не везёт. Сам Намджун знал об этом не понаслышке.       В пустом желудке громко заурчало, и Намджун тотчас накрыл его ладонью, стараясь не задеть пальцами повязку. Хосока он не будил, хоть и очень хотелось есть. Настолько сильно, что Намджун готов был жевать одеяло, собственную руку или даже Хосока, начиная с затылка. Вновь взглянув на него, он даже облизнулся.       Хосок тихо застонал, всхлипнул и подтянул колени, не просыпаясь. Во сне он почти не шевелился, иногда издавал жалобные звуки, но не переворачивался. Сон был тяжёлым, он проваливался глубже и глубже, сознание отрезало его от внешних звуков и раздражителей: от Намджуна, дождя, страха…       Он поднимался несколько раз, едва продирая глаза. Проверял повязку, поил Намджуна из кружки, и засыпал снова. Окончательно Хосок проснулся через несколько часов как по щелчку — и тут же сел, так резко, что голова закружилась. Потянулся к Намджуну, коснулся лба и тут же нахмурился.       — Сейчас поменяю повязку, — хрипло пообещал он.       — И сваришь лапшу. — Голодный взгляд был даже красноречивее, чем мрачный тон. — А ещё нам придётся выйти. Туалет снаружи. Давай сразу договоримся: без глупостей.       Хосок кивнул: пил он понемногу, но провёл здесь уже больше суток. Но начал он с уколов, чтобы Намджуну было хоть немного легче передвигаться.       — Обопрись на меня, — попросил он, сам не поняв, когда отказался от вежливого отстранённого «вы». — Пойдём. Без глупостей с обеих сторон, ладно?       — Интересно, каких глупостей ты ожидаешь от меня? — бурчал Намджун, с трудом поднимаясь, что без помощи бы вообще не вышло. — Ты можешь мне не поверить, но у меня… Ох… довольно высокий айкью.       — Ты его успешно прячешь за широкой спиной, — прокряхтел Хосок, охнув от его веса. — Просто не делай резких движений и не проявляй лишнюю самостоятельность. Пожалуйста.       Намджун только хмыкнул, сосредоточивая все силы на том, чтобы двигаться. Их было мало. Наверное, вчера он потерял слишком много крови. Но переполненный мочевой пузырь — это даже хуже, чем пустой желудок, поэтому пришлось ковылять к выходу. Не мочиться же в постель, как младенец? И дело вовсе не в том, что ему в этой постели лежать не одному.       — Отвернись, — попросил Намджун, когда они наконец добрались до двери. Казалось, что целая вечность прошла, а всего-то несколько метров.       Дождь к тому времени прекратился, было темно и сыро, но вечерний воздух ощущался приятным. Намджун оставил дверь открытой, чтобы наружу проливался свет.       — И какого дьявола я не поставил его прямо у входа, — сокрушался он, медленно переступая по влажной земле к зарослям, растущим вдоль вагона. — Начинаю сомневаться в своём интеллекте…       Трудно давались самые элементарные вещи. Сердце вновь зачастило. Дыхание потяжелело. Намджун вновь попросил Хосока отвернуться — заросли служили обычному биотуалету кабинкой. Когда Намджун его здесь устанавливал, то и не подозревал, что у него когда-нибудь будут гости. И надо заметить, был эстетом — вид со скалы открывался потрясающий. Небольшой городок был виден как на ладони и уже сверкал вечерними огнями.       Хосок снова нахмурился, когда Намджун вновь к нему привалился. Обратно он двинулся ещё медленнее, практически дотащив того до стены вагона на себе.       — Вот… — он и сам дышал тяжело. — Обопрись и подожди меня. Мне тоже надо… — он махнул рукой в сторону зарослей.       — Серьёзно? — выдохнул Намджун. — А при мне ты стеснялся?       На лице Хосока отразилось возмущение, но он только вздохнул и ответил как мог миролюбиво.       — Нет. Боялся, что ты не простоишь без поддержки ещё минуту. Эти кусты бы тебя не удержали, вздумай ты упасть.       — Ты в армии служил? — внезапно спросил Намджун. — Даю тебе две минуты. Не вернёшься за это время, буду стрелять.       Он догадывался, что со скалы Хосок вряд ли прыгнет, да и во тьму мокрого леса тоже не станет лезть. Если, конечно, не решит переломать там себе что-нибудь.       Хосок кивнул и исчез в зарослях быстрым шагом. Через две минуты он не вернулся, появившись на исходе третьей, не разбирая дороги, с перепуганными глазами и на ходу застёгивая штаны.       — Там… жук! — неожиданно высоко выпалил он, словно этот жук нанёс ему какую-то личную обиду.       — Размером со слона что ли? — нахмурился Намджун, а потом даже хохотнул в сторону. — Раз ты даже жуков боишься, лучше тебе не знать, кто тут ещё водится.       — Рыси и волки, — пробурчал Хосок, закидывая его руку себе на плечо. — Иногда тигры с севера забредают. Знаешь, как часто в больницу обращаются за помощью после встреч с местным зверьём?       — Догадываюсь, — отозвался Намджун, двигаясь к дверям. — Только это не обычные тигры или волки, а оборотни. Повезло тем, кто потом оказывается в больнице. А то ведь они обычно сжирают человека живьём… и полностью.       — К айкью прилагается болезненная фантазия? — сам себя спросил Хосок и доверительно сказал, понижая голос: — Будь они оборотнями, их укус обращал бы всякого пострадавшего. Это же сколько тайных оборотней живёт в этом городке?       — Больше, чем ты можешь себе представить, — заявил Намджун, наваливаясь на дверь, чтобы та закрылась. — Но про укус — это всё выдумки. У оборотней, в отличие от вампиров, более классические способы продолжения рода.       — Я смотрел «Гарри Поттера», — пропыхтел Хосок, дотаскивая его до постели. — Там оборотень кусал — и случалась трансформация…       Он помог Намджуну улечься и сам обессиленно опустился на пол, переводя дух. Разговор отвлекал, и Хосок был за него благодарен. Находясь в светлом вагоне, серьёзно опасаться оборотней, волков или жуков было куда сложнее.       — Сейчас посмотрю, что там у тебя в холодильнике и чем тебя накормить, — пообещал он, не трогаясь с места.       — В противном случае я съем тебя, — серьёзно, но как-то не угрожающе сказал Намджун, вытянувшись на постели. — У тебя есть дети, Хосок?       Многие его вопросы были неожиданными, но этот переплюнул все прочие.       — Есть, — тихо откликнулся тот, не оборачиваясь. — Дочка. Я читаю ей сказки по вечерам, про принцесс и благородных героев. Наверное, она плачет без меня…       Он поднялся на ноги и обернулся с внезапным ожесточением на лице.       — Надеюсь, тебе стало стыдно хоть на мгновение. У меня никого нет. Если ты решишь избавиться от меня как от ненужного свидетеля, никто не будет меня искать, кроме старого коллеги в больнице. Да и тот скорее свободно вздохнёт и перестанет опасаться, что я мечу на его место.       Намджун смотрел на него какое-то время молча, сведя брови к переносице, а потом и вовсе отвернулся со словами:       — Я жду еду.       Половину содержимого холодильника Хосок смело бы выбросил. Кормить этим больного человека точно было нельзя. Но их обоих ждала удача — в коробке с консервными банками нашлось несколько пакетов риса — и Хосок повеселел. Рисовая каша куда полезнее для пациента, чем лапша. Тем более, небольшая кастрюлька с помятыми боками в вагоне тоже была.       Он сварил её жидкой, чтобы легче усваивалась, добавил в кастрюлю пару листиков сушёной морской капусты для вкуса, сам с удовольствием хрустнув тонким листиком, посыпанным кунжутом. Чувство голода коснулось, наконец, и его.       Намджун так оголодал, что почти не заметил, как миска в руках опустела. Да и порция была небольшой, если не сказать — крохотной. Зверский аппетит — хороший знак. Умирающий организм обычно не так голоден.       Отдав Хосоку пустую посуду, Намджун с довольным выдохом улёгся обратно, правда, слегка покряхтел, пока устраивался. Но больше ничего не говорил.       — Посмотрим, как будет усваиваться. Если трудностей не возникнет, через часа три дам ещё порцию, — пообещал Хосок.       Сам он тоже положил себе каши: перед человеком, что не ел двое суток и получил разваренную кашу на воде без соли и специй уминать ароматную лапшу — жестокость. Да и собственный желудок после голода стоило бы пожалеть.       Свою порцию он тоже съел быстро, едва заметив вкус. А после заварил чай, вполне пристойный, хоть и пакетированный, и уселся с чашкой на единственном стуле.       — Десять минут — и будем делать перевязку, — сказал он, отхлёбывая напиток.       Намджун кивнул, не глядя на него. Он смотрел в стену и ещё долго молчал, прежде чем всё-таки подал голос.       — Как думаешь, сколько потребуется времени на восстановление?       — Не меньше трёх недель, — признал Хосок. — Если не возникнет сложностей. У тебя хватит еды и воды на это время?       — Если мы будем есть раз в день, то может и хватит, — откликнулся Намджун. — Но я это к тому, что через три недели ты вернёшься домой. И не надо пытаться меня пристыдить. Я осознаю всё, что сделал. Поверь, был бы другой выход — я бы предпочёл им воспользоваться. Но в медицине я полный профан, а в больницу вызвали бы полицию. И если бы у тебя действительно была дочь, я бы отпустил тебя раньше. Всё понятно? Ещё вопросы? Претензии? Озвучивай.       — Один раз в день не получится. — Хосок пожал плечами и посмотрел на него прямым взглядом. — Претензия?.. Просьба, Намджун. Прекрати меня запугивать, я ведь тебе верю. Каждый раз верю, когда ты обещаешь меня пристрелить. Я врач, я не брошу нуждающегося в помощи человека. Да и через лес я не пройду, дорогу не помню, а лезть в эти дебри на своих ногах — я не самоубийца. Это если слова о добрых намерениях тебя не убедили. А теперь давай я поменяю повязку, а ты отдохнёшь. Тебе нужно много спать, чтобы восстанавливаться.       — Хочешь сказать, если бы я подошёл к тебе без оружия и пригласил съездить со мной в лес, чтобы помочь, ты бы согласился? По доброте душевной? — хмыкнул Намджун и откинул с груди одеяло. — Не смеши.       — Откровенно говоря — вряд ли, — признался тот. — Но сейчас… Ты уже мой пациент. Тебе нет нужды меня запугивать, чтобы получить помощь…       Он замолчал, размотав бинты, и потемнел лицом. Избежать воспаления, учитывая, в каких условиях делалась операция и шло восстановление, было бы почти чудом, но Хосок надеялся на это чудо.       Боль под руками Хосока, пока он проводил нужные манипуляции, вспыхнула с новой силой, но его ладони были деликатными. Лёгкие, заботливые, они словно извинялись за причиняемые страдания. Намджун терпел. Кривился, морщился, сжимал зубы и пальцы, негромко шипел, порыкивал, но терпел.       — Всё хреново, да? — спросил он, даже не глядя на рану, а чувствуя, что та не в порядке.       — Да, — вздохнул Хосок. — Всё изначально было плохо. Но антибиотики должны справиться. Я стараюсь обеспечить максимальную стерильность в наших условиях. Не бойся, Намджун…       — Если ты вдруг поймёшь, что я не жилец, скажи об этом прямо, — попросил тот, посмотрев серьёзно и глубоко. — Мучиться и медленно умирать я не готов. Но в больницу я тоже не поеду. Оттуда я выйду только под конвоем.       Хосок не поднимал взгляда от его раны, накладывая повязку и пытаясь подавить дрожь.       — Если ты решишь застрелиться, чтобы не мучаться, — он говорил едва слышно, — прошу, потрать первую пулю на меня. Ты видишь, я стараюсь. Я не хочу умирать здесь один.       — Вижу, — подтвердил Намджун, хоть и зажмурился, потому что снова было больно. — Но лучше я открою тебе дверь и дам ключи от машины. Должен же я сделать что-то хорошее перед смертью? Может, где-то там зачтётся…       Хосок прерывисто вздохнул и коснулся его руки, мягко сжав пальцы.       — Спасибо. Но мы ещё поборемся. Ты же сильный. Явно бывал не в одной передряге. Ты выкарабкаешься, думай об этом. Я помогу…