Останься на ночь

— Как считаешь у меня есть шансы, что он со мной заговорит? — казалось альфа на полном серьёзе задал вопрос коту, но за этими словами скрывался океан отчаянной надежды и страха быть отвергнутым. Каждая клеточка тела Намджуна сейчас была напряжена, как натянутая струна перед последним, решающим аккордом.       Стоило Юнги взглянуть на него своими ореховыми глазами, и Намджун сорвался в них, как с обрыва. Взгляд омеги — глубокий, многослойный, где злость — только тонкая корочка льда, под которой бушует целый поток эмоций. С тёмным золотым ободком и светло-коричневой серединкой, они гипнотизировали, впитывали, обнажали душу. Он посмотрел и в них на секунду отразилось лицо Намджуна, зрачок расширился — проблеск отчаяния, боли, надежды — но потом… глаза погасли, превращаясь в непроницаемые бронзовые щиты.       Он думал только о них, когда мчал сюда, выжимая максимум из машины и своего внутреннего мотора, работающего на топливе из адреналина и отчаяния. Один. Запретив службе безопасности даже думать о слежке. Каждый нерв, каждая мышца были в треморе в предвкушении встречи, которая, возможно, могла стать последней. Он надеялся: Юнги здесь. Надеялся что он обдаст его уничтожающей тирадой. Фыркнет, как разозленный кот. Будет припоминать каждую секунду их разрыва. Юнги… Его Юнги… он отравил его собой, отвадил ото всех остальных — навсегда, бесповоротно, на молекулярном уровне.       Намджун повел вывихнутым плечом, поморщился. Свежий синяк от стычки с молодым альфой наверняка уже залил собой плечо, но боль — лишь фон. Странная тенденция: второй раз здесь, за этим столом, снова травмированный. Но сейчас внутри горит азартное ожидание… проявит ли омега хоть каплю заботы?       Кардинал даже не мурлыкнул — лишь моргнул, дернул ухом и принялся вылизывать пушистый бок, демонстрируя свое полное равнодушие к происходящему рядом.       Юнги был расщеплен изнутри, как атом перед ядерным взрывом. Он не понимал, как реагировать. Взгляд метался между альфой и уродским профилем Элвиса на потолке — единственным немым свидетелем их истории. Память выстраивала кадры: первый взгляд, прикосновения, страсть, предательство.       Два первых дня он загонял себя, не позволяя думать о пустоте без альфы. Загонял боль в самый дальний угол сознания, позволяя злости прорасти корнями в измочаленное сердце. Злость — как противоядие от безумия. Она вытесняла тоску, защищала от воспоминаний, которые могли убить быстрее огнестрельного ранения.       А теперь… Альфа здесь… Сидел и смотрел своими темными, невыносимыми глазами. Собирался пить чай из той самой кружки, что Юнги купил в антикварном магазине в пару для своей, за несколько дней до встречи с альфой. Если бы он верил в великую омежью теорию знаков, которую постоянно прославлял Тэхён, он бы сто процентов посчитал эту покупку именно таким «знаком». Знаком того, что они должны быть вместе.       «Черт, черт, черт…» — внутренний голос сорвался на шепот. Хотелось прижаться. Поцеловать. Просто. Без страсти. Коснуться.       «Действуй!» — эхом звучал в голове внутренний голос, у которого почему-то был тембр Тэхёна. «У вас ведь не было прощального поцелуя. Чего стоишь?».       Юнги чувствовал: если не возьмет себя в руки — чайные кружки выпрыгнут из них и разобьются. Руки предательски дрожали, выдавая всю глубину переполнявших его эмоций.       «Все! Хватит!» — прозвучало в голове как команда. А вслух вырвалось: — Есть причина по которой ты здесь? — голос неожиданный, резкий, как выстрел.       Но альфа напротив выдохнул. Он, словно получил сигнал к старту. К действиям… Альфа поднялся и в два шага преодолел пространство между ними. — Как же я скучал по тебе, — прошептал он тихо, прижимая омегу к себе. — Каждую минуту скучал.

***

      Он ждал, когда омега заговорит, ждал… с такой интенсивностью, что казалось — время остановилось. Каждая секунда молчания была похожа на тонкий лед, готовый треснуть от малейшего прикосновения, не давая возможности что то делать. Внутренний мир Намджуна превратился в безмолвный вулкан эмоций — готовый извергнуться единственным словом, единственным движением Юнги.       Запах корицы и яблок, исходящий от омеги, растекался по комнате, заполняя каждый уголок, каждую трещинку, наполняя легкие альфы. Книги — строгие свидетели их истории — казалось, так-же замерли в ожидании, притаив дыхание. Пыль застыла в воздухе, превратилась в тонкие светящиеся нити, соединяющие их двоих. — Ты пахнешь точно булочки у моей бабушки, — нежно поглаживая Юнги по спине, пророкотал альфа. В его голосе звучал целый симфонический оркестр надлома, нежности и невысказанной боли.       Юнги не ответил на объятия. Но и не отстранялся. Внутри него разворачивалась целая война миров. Гнев — как дикий зверь — скребся в клетке сердца, пытаясь вырваться. Но нежность, память и что-то совершенно первозданное, звериное, тянулось навстречу альфе.       Его руки предательски дрожали. Юнги чувствовал, как эта дрожь — не слабость, а сигнал глубинных, подспудных чувств, наполняла собой и его тело. Он балансировал на грани — между яростью отвержения и невероятным желанием прижаться еще ближе. — А ты пахнешь как… — рыкнул, но осекся. Хотел было сорваться, выплеснуть всю накопленную обиду — но внутри что-то надломилось. В объятиях Намджуна тело помнило больше, чем разум, который пытался спешно восстановить логику обиды. Тошнота отступила, головная боль растворилась — словно её и не было никогда. — Мой дикий кот, — выдохнул альфа, зарываясь носом в его волосы. И в этих словах рождалась целая вселенная нежности и, кажется.… любви. — Вас не учили извиняться, господин Ким? — буркнул Юнги. Последний оплот сопротивления — хрупкий, но упрямый рушился на глазах. — А ты простишь?       В этот момент что-то треснуло внутри Юнги. Негромко. Как самый тонкий фарфор. Руки сами потянулись обнять в ответ, но замерли на полпути — застыв между гордостью и желанием быть рядом.       Юнги чувствовал, как в его сердце рождается прощение. Не слова. Не звук. А целый мир…для альфы. Его тело помнило каждое прикосновение этих рук, каждую минуту их близости и сейчас было готово принять извинения альфы, лишь бы испытать все это снова. — Прости меня, Юнги, — прошептал он. И в этих словах была его обнаженная душа. Раздетая до самой сути человеческих эмоций.

***

      Юнги медленно выдохнул. Его пальцы, такие же напряженные, как струны скрипки перед началом соло, дрогнули и наконец-то легли на спину Намджуна. Легко. Невесомо. Как последняя нота, что завершает долгую симфонию молчания.       Книжные стеллажи, казалось, вздохнули вместе с ними. Пыль, что висела в воздухе тонкими призрачными нитями, медленно оседала, создавая вокруг них хрупкий кокон примирения. Запах кедра, корицы и яблок — их собственная территория, их интимное пространство — становился гуще, насыщеннее. — Я… — начал было Юнги, но голос предательски сорвался. Он сглотнул комок эмоций, скопившийся где-то между горлом и сердцем. — Я столько времени был зол.       Намджун не шевельнулся. Даже дыхание, казалось застыло, боясь спугнуть этот хрупкий момент откровения. — Зол настолько, что готов был стереть тебя из своей памяти, — продолжил Юнги, и в его голосе звенела тонкая металлическая нотка боли. — Но теперь внутри меня есть то, что держит на привязи. Как якорь. Как память о доме.       Его пальцы чуть сильнее сжались на спине альфы. Не требовательно. Скорее — проверяя: реален ли этот момент? Не исчезнет ли сейчас, как призрачный мираж?       Намджун медленно отстранился, позволяя их взглядам встретиться. В его глазах — целая вселенная раскаяния и надежды. Тысячи несказанных слов, миллионы оборванных связей, что теперь, быть может, смогут восстановиться. — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю. И ты имел право злиться.       Юнги усмехнулся. Впервые за долгое время — искренне. Губы замерли в лёгкой улыбке. — Имел право… — передразнил он. — А теперь… я имею право злиться, когда рядом ты?… Что скажете, господин Ким. — Я обещаю. Если тебе это нужно, то я буду давать тебе повод для того, чтобы ты злился, каждый день… — Каждый день? — в голосе омеги был не только вопрос в нем была игривая нота. — Каждый, - и он робко поцеловал его в кончик слегка вздернутого носа.       В этот момент между ними что-то окончательно растаяло. Барьеры. Обиды. Молчание. В этот момент их история словно получила право на продолжение.       Время снова растворялось в янтарном свете лампы. Намджун снова чувствовал, как Юнги дрожит под его прикосновениями — хрупкий, словно осенний лист… Его пальцы невесомо гладили плечи омеги. — Ты снова дрожишь, — прошептал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть лицо Юнги. — Тебе холодно?       Юнги покачал головой, чувствуя как под ладонями альфы исчезают тревоги. — Нет, — наконец выдохнул он, подаваясь ближе к теплу альфы. — Мне… мне комфортно... правда...       Намджун улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Юнги слабели колени. Его руки скользнули по спине омеги, притягивая его ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра пространства.       За окном начался дождь, заставляя Юнги улыбнуться. Все так правильно… Альфа вернулся и вернулся их дождь… дождь для них двоих. — Как тебя зовут? — словно опомнился Юнги. — Мой подранок звучит неплохо, но думаю не так тебя назвали родители. — Намджун, — альфа был счастлив это было слышно в каждой произнесенной букве. — Нам… Джун, — словно заклинание произнес Юнги. — Вкусно? — Приятно. Знаешь… — он слегка замер, потому что Намджун поцеловал его, так как хотел омега… настойчиво, словно пытаясь впитать каждый звук, каждый вздох. — Я хотел сказать… Пальцы омеги внезапно вцепились в рубашку альфы, комкая ткань. Все его мысли растворились в тепле рук Намджуна, в его запахе — древесном, глубоком, с яркими нотками апельсина и чего-то неуловимо дикого. — Я знаю, — прошептал Намджун между поцелуями. — Я тоже… я тоже...       Юнги почувствовал, как его захлёстывает волна облегчения и счастья. Две недели без украдкой брошенных взглядов, случайных прикосновений, недосказанных слов — все вело к этому моменту. К этому дождливому вечеру, к теплу настольной лампы, к чашкам с чаем, забытых на столе. — Останься со мной, — голос Юнги был хриплым, эмоции накрывали его. Он произнес это и удивился… как легко ему сейчас было признать, то что альфа ему нужен.       Намджун поднял руку, кончиками пальцев очерчивая контур челюсти омеги, запоминая каждую черточку его лица, словно боясь, что это всего лишь сон, который растает с первыми лучами солнца. — Я никуда не уйду, — ответил он, и в его словах звучала уверенность. Альфа чувствовал — этот магазинчик, эта подсобка — это единственно правильное место. — Я дома.

***

      Утро вплеталось в реальность нитями дождя, стучащего по карнизам. Мягкое урчание Кардинала — серого пушистого тирана — сливалось с размеренным дыханием спящего рядом альфы. Юнги лежал, впитывая каждую деталь этого момента: тепло широкой ладони на своей талии, едва уловимый запах кедра, легкую небритость на щеке Намджуна. Идеально. Совершенно.       Память — коварная штука — выбрала именно этот умиротворенный момент, чтобы вытолкнуть из глубин сознания образ того проклятого утра. Серые глаза Ёнхо, его неестественно прямая осанка и слова, разрезавшие их жизнь на «до» и «после». Юнги дернулся, пытаясь стряхнуть воспоминание.       Намджун, словно сквозь сон почувствовавший изменение в состоянии омеги, прижал его ближе. Его губы, теплые и мягкие, коснулись шеи — там, где бился пульс. — Он не придёт. Его больше не будет в нашей жизни, — голос альфы, хриплый со сна, оседал теплом на коже. — Никто больше не разлучит нас.       Юнги выдохнул, отпуская тревогу. Здесь, в коконе из одеяла и объятий, реальность сужалась до прикосновений. Кончик носа Намджуна, холодный в отличии от него самого, скользил по шее — от линии волос до ключицы, заставляя кожу покрываться мурашками. От этой незамысловатой ласки перехватывало дыхание. Юнги прикрыл глаза, растворяясь в ощущениях. — Но если ты будешь плохо себя вести… Знай! Я позову Чонгука, — его голос звучал почти серьезно, но в интонациях прятались искорки смеха. — У парня повышенное чувство справедливости, комплекс защитника и… — И чертовски тяжёлая рука, — проворчал Намджун, машинально потирая плечо, которое до сих пор саднило. Метка заботы от младшего альфы — напоминание о том, что иногда стоит думать головой. — Теперь ты знаешь, что не стоит врываться в дом к приличным омегам, — Юнги хотел добавить что-то едкое, но слова растаяли. Сарказм — его верный щит — плавился под теплом этого утра.       Широкая ладонь Намджуна скользнула под футболку, поглаживая живот омеги. Пальцы — мозолистые, но такие тёплые и нежные — выводили на коже невидимые узоры. Каждое прикосновение — отдельная глава их новой истории. В каждом благодарность… за прощение. За второй шанс. За возможность снова проснуться рядом.       Юнги закрыл глаза, впитывая этот момент всем существом. Кардинал, устроившийся в ногах, продолжал урчать свою кошачью колыбельную, создавая идеальный звуковой фон для их воссоединения.       За окном серое осеннее утро размывало краски города, заставляя время идти по-другому. Медленно. Тягуче… А здесь, в коконе их общего тепла, каждая деталь была кристально четкой: биение сердца альфы, легкая щетина, царапающая шею, запах — родной, правильный, единственно возможный. Их маленькая вселенная, где больше нет места призракам прошлого и сомнениям. — Если бы я когда-то не ворвался в эту дверь… — он не закончил фразу, это не имело смысла. Больше ничего не имело смысла, кроме Юнги.        Намджун продолжал выводить узоры на коже омеги, иногда касаясь губами шеи — там, где метка связи бледным росчерком напоминала об их принадлежности друг другу.       Морда Кардинала появилась в поле зрения — кот решил, что утренние ласки без его участия — преступление против короны. Юнги фыркнул, когда усатая мордочка ткнулась ему в подбородок. Намджун за спиной тихо рассмеялся, и от этого звука внутри разливалось тепло. — Почитай мне, мой дикий кот, пока я готовлю нам завтрак…

***

      Октябрьское утро медленно расползалось по улицам Сеула густым серым туманом. Мелкая изморось оседала на тротуарах, превращая их в зеркала, отражающие хмурое небо. В такое время город казался акварельным наброском, где чёткие линии размывались влажной дымкой.       Холодный свет просачивался сквозь витрины букинистического магазинчика, рассыпаясь мягкими бликами на корешках книг. Тени и отсветы играли на страницах раскрытых томов, создавая причудливые узоры.       Книжный был небольшим, но в этом и заключалось его очарование. Он был именно таким, о каком мечтал Юнги. Тёмные деревянные полки из массива дуба, поднимались от пола до потолка. В их текстуре время оставило свои отметины — каждая царапина рассказывала свою историю. Мягкие кожаные диванчики с благородно потёртой обивкой цвета горького шоколада манили присесть с книгой, а в центре зала возвышался винтажный проигрыватель — молчаливый страж этого храма слов.       Но главное здесь теперь был он — тёплый, пряный запах его альфы, который каждый вечер забирал его из этого убежища книг и тишины, увозя в свой мир, в свой дом… В их дом.       Дом, где старые обиды превратились в пыль между страниц прошлого, а новые главы писались каждый день — медленно, вдумчиво, с любовью к каждому слову.