𝘓𝘦 𝘴𝘢𝘶𝘷𝘦𝘶𝘳

Тишину леса нарушает свистящий звук, рассекающий воздух. На смену ему приходит оглушительное ржание лошади, мгновенно встающей на дыбы. — Тпру! Наездник отчаянно натягивает поводья и наклоняется вперёд, пытаясь удержаться в седле. Новая попытка остановить обезумевшее от боли животное застывает в горле, когда зелёные плети словно хлыстом ударяют по спине, обвивают поперёк груди и стягивают вниз, пригвождая к земле. Ёнджун не успевает даже выхватить клинок. От падения звенит в ушах, перед глазами вспыхивают тёмные пятна. Острые шипы продирают одежду и впиваются в тело, вырывая из груди громкие болезненные стоны. Чем сильнее он сопротивляется, тем глубже становятся раны. Кровь впитывается в землю, насыщает и раззадоривает растение-убийцу. — На помощь… — почти беззвучно слетает с губ, стремительно приобретающих фиолетовый оттенок. Лошадь, потеряв всадника, вырывается из пут и косым галопом уносится дальше, клоня вороную голову в сторону израненного бока. Молодой мужчина едва ли может смотреть ей вслед. Побеги множатся, накрывая его тело тёмно-зелёным коконом, лишают какой-либо возможности шевелиться. Он собирает последние силы и делает отчаянный рывок. — Кто-нибудь! Толстая ветвь огибает шею и начинает затягиваться, будто удавка. Шипы безжалостно рвут мягкую кожу, собственный мучительный вскрик оглушает. На языке возникает металлический привкус, веки сами закрываются от адской боли, пронзающей тело насквозь. Ёнджун больше не может заставить себя пошевелиться, смиренно обмякает в тисках колючих лиан. Он истечёт кровью посреди тёмной лесной чащи, и никто ему не поможет. С этой мыслью сознание ускользает от него, и всё вокруг заполоняет чёрно-синяя темнота.

***

Перед глазами по-прежнему непроглядная тьма, но обоняние улавливает лёгкий аромат. Нечто сладковатое баюкает, ласкает и щекочет разум. Глубокий вдох наполняет лёгкие. Веки трепещут, реагируя на запах. Медленно открываются. Первое, что видит Ёнджун — мутно-красная пелена. В голове словно плотная завеса тумана. Ему требуется несколько минут, чтобы понять, что это всего лишь тонкая ткань красного балдахина. Красный. Шею сковывает острой болью, как только он пытается оглядеться. Голова обессилено падает обратно на подушку. Хочется забыть обо всём, утонуть в едва уловимом приятном аромате и снова погрузиться в глубокий сон. Ёнджун борется с этим желанием, слабо шевелит рукой. Проводит ладонью по простыням, наслаждаясь их гладкостью. Мягкая чистая постель ощущается верхом блаженства после нескольких дней в седле. …Чёрт возьми. Его лошадь. Фрагменты воспоминаний возвращаются медленно. Долгий, изнурительный путь, длившийся почти неделю. Тёмный дремучий лес, ржание лошади. Колючие побеги, несущие неминуемую смерть каждому, кто попадёт в их плен. А после… Что было после? Как он выжил и оказался здесь? Мужчина через силу встаёт с кровати, стискивая зубы от ноющей боли во всём теле. Пересекает небольшую, слабо освещённую комнату. Неверные шаги ведут к широкому окну. Что это за место? Как только перед глазами открывается вид на зелёный лабиринт, в памяти начинают всплывать смутные картины, звуки и ощущения. Блеск клинка, рассекающего сочную плоть растений. Высокая фигура, невнятные слова сочувствия, произнесённые низким бархатным голосом. Тонкий незнакомый аромат, наполнивший лёгкие вместо отвратительного запаха земли и крови. Сильные руки, посадившие в чужое седло и всю дорогу поддерживавшие его почти бездыханное тело. Ёнджун помнит, как на пару секунд пришёл в себя и увидел каменные стены особняка, возвышающегося над живой изгородью лабиринта. Должно быть, затем он снова потерял сознание и очнулся только сейчас. Он разворачивается и отправляется прочь из комнаты. Шаги даются тяжело, словно к рукам и ногам прикованы железные кандалы, а голова кружится как после самого доброго вина, однако нетерпение подстёгивает, заставляет сжать челюсти и хромая выйти в коридор. Ему нужно найти хозяина особняка, поблагодарить и снова двинуться в путь. При королевском дворе опозданий не прощают. Коридор встречает холодным воздухом, зыбкими тенями на стенах и сгущающейся впереди чернотой. Чем дальше Ёнджун пробирается, тем сильнее пробегает по коже дрожь. Виной всему озноб или сквозняк — а может, пустынный тёмный проход, по которому он бредёт наугад. Изящные статуи в нишах, высокие вазы и бесконечные картины на стенах, где желтоватыми бликами пляшут отсветы масляных ламп. Здесь всё говорит о богатстве хозяина, однако Ёнджун не встречает ни одного человека, который мог бы рассказать об этом лично: ни прислуги, ни членов семьи, ни других гостей. Ощущение одиночества в огромном особняке мнимое, тревожное. Он знает, что здесь не один. Кто-то освободил его в лесу. Кто-то привёз его сюда. Кто же он, его спаситель? Огромная вытянутая комната, открывающаяся за очередным поворотом, напоминает обеденный зал. Догадку подтверждает длинный стол с приборами и разнообразными яствами, однако Ёнджун даже не смотрит на них, застыв на пороге. Всё его внимание приковывает фигура у большого тёмного окна. Человек стоит спиной, но поворачивается, как только он входит. — Вы очнулись. Тихий низкий голос без труда преодолевает расстояние комнаты, вызывая новую волну мурашек. Тёмные глаза смотрят расслабленно и уверенно, выдавая, что перед ним владелец поместья. Мужчина не молод, но и не дряхл, возможно, лишь на десяток лет старше. От него веет властностью и силой. В осанке, одежде, даже в позе и красивых чертах лица скользит аристократичность. Старинное, если не старомодное благородство. — Вы спасли мне жизнь? — Ёнджун спрашивает, хотя уже знает ответ. Он неясно помнит эту фигуру, голос. Хозяин особняка делает несколько шагов в его сторону. Темнота ночи за окном скрадывает высокий силуэт, а огоньки свечей в тяжёлых канделябрах, освещающих комнату, пляшут в беспокойном танце, отчего тени на лице кажутся глубже, а волосы отливают иссиня-чёрным. — Мне просто посчастливилось проезжать мимо. Вы потеряли много крови. Как вы себя чувствуете? В тоне мужчины звучит искреннее беспокойство, взгляд неотрывно направлен на шею Ёнджуна. Рука инстинктивно взмывает вверх и нащупывает ткань повязки. Лишь сейчас Ёнджун понимает, что на запястьях, сгибах локтей, плечах тоже лежат тонкие светлые тряпицы, от которых исходит запах каких-то лекарственных трав. Повязки по всему телу разом начинают ощущаться под одеждой. Под чужой одеждой, запоздало доходит до Ёнджуна. С него сняли дорожный сюртук, обмыли и обработали его раны и переодели в лёгкую простую рубашку и брюки, нежно струящиеся по коже. Должно быть, слугам пришлось потрудиться. — Гораздо лучше, благодарю вас, — Ёнджун опускает голову в неглубоком поклоне. — Я в огромном долгу перед вами. Мужчина почти не слышно усмехается и подходит ещё ближе. Вместе с ним едва заметно усиливается аромат, пробудивший Ёнджуна в спальне. — Не стоит. Ещё несколько минут, и тёрн-душитель погубил бы вас. Любой на моём месте не остался бы в стороне. В лесу Ёнджун был слишком оглушён внезапностью и болью, чтобы думать о произошедшем, но сейчас не может сдержать удивления. Тёрн-душитель уничтожен в их королевстве так давно, что почти стал выдумкой, которой суеверные крестьяне пугают детей. Ещё два века назад дед нынешнего короля велел истребить каждый всход этих смертоносных побегов, после того как его младший сын погиб на охоте. Но, похоже, в той чаще всё же остались побеги, до которых не добрались охотники за королевским вознаграждением. Нужно было послушать простолюдинов из деревни, где Ёнджун останавливался в одну из ночей, и не срезать путь через лес, прозванный Гиблым. Пусть не по вине блуждающих огней, злобных лютенов и ведьм, но он действительно едва не погиб там. Если бы не этот мужчина, его бы уже не было в живых. — И всё же, — он снова легко кланяется с благодарностью. — Я премного обязан вам, господин… На его вопросительную паузу мужчина отвечает улыбкой. — Чхве Субин, граф Эно. Ёнджун мысленно вздыхает с облегчением. Он не сбился с пути за время своего долгого путешествия, графство Эно находится в дне езды от Бретани, где расположена столица. Он кивает, представляясь в свою очередь: — Чхве Ёнджун, виконт Юзеса. Всего через пару дней он тоже станет графом. Осталось лишь добраться до королевского двора и принять титул. Мужчина кланяется и указывает жестом на стол. — Прошу вас, милорд, позвольте пригласить вас поужинать со мной. Вы наверняка голодны. Субин выдвигает для него стул по левую сторону, а сам, как и подобает хозяину, садится во главе стола. Ужин накрыт с роскошеством и излишком. На огромных блюдах лежат закуски и разнообразная дичь, из чаш свисают крупные грозди свежего винограда, спелые гранаты пленяют сладостью и яркостью мякоти, а изящный хрустальный графин наполнен тёмно-бордовым вином. Помимо их собственных, Ёнджун вскользь насчитывает ещё семь пустых тарелок. Должно быть, здесь всё же есть другие постояльцы, которые просто не спустились к приёму пищи. — Сколько я проспал? — спрашивает он, принимаясь за еду сразу после того, как Субин отрезает и съедает первый кусок слабо прожаренного мяса. Он действительно сильно голоден, будто не ел уже несколько суток. — Два дня, — отвечает мужчина и тут же заверяет оторопевшего Ёнджуна: — Не беспокойтесь, заботы о вас не доставили мне неудобств. Виконт слегка прикусывает щёку изнутри, сжимая столовый нож из тяжёлого серебра. Гордость южных юзесских кровей даёт о себе знать. Больше всего он опечален тем, что даже не может ничем отплатить: вместе с лошадью пропала седельная сумка, где были все вещи и деньги. Хотя в глубине души он понимает, что граф Чхве всё равно не принял бы от него золотые монеты. — Вы… не встречали мою лошадь на пути сюда? — слегка раздосадованно спрашивает Ёнджун, принимаясь разрезать говядину. Кровь вытекает из сердцевины красного сочного куска от каждого движения ножа. Виконту слегка дурно от воспоминаний о собственной крови на языке, но голод сильнее. — Вчера я объехал близлежащие места, но увы, — мужчина с сочувствием качает головой, после чего примирительно добавляет: — Если пожелаете, я подготовлю вам новую лошадь. Ёнджун оставляет мясо, вновь замирая с ножом в руке. Глубокий спокойный голос мужчины льётся плавным потоком, но его слова с самого начала цепляют слух, вызывают непонимание. Причину виконт осознаёт лишь сейчас: граф постоянно говорит, что сделает что-то. Не прикажет, не попросит, не поручит, а сделает. — У вас прекрасное поместье, — замечает Ёнджун, как бы равнодушно обводя взглядом большую комнату и стол. Чтобы накрыть такой, потребовался бы не один человек. — Но где же вся прислуга? Он с удивлением замечает, как Субин тихо улыбается его вопросу. Ёнджуну кажется, что в неверном свете свечей его выражение сквозит снисходительностью. — Здесь только вы, — граф слегка наклоняет бокал с красным вином в сторону Ёнджуна, — и я, — подносит к губам, делая маленький глоток. От того, как он произносит эти слова, в животе что-то сжимается. По коже пробегает мороз. Ёнджун ищет в чужом лице намёк на шутку, но несмотря на улыбку, мужчина будто говорит вполне серьёзно. Рука инстинктивно тянется к шее. — Тогда кто же… — Я позаботился о ваших ранах. Ёнджун пристально смотрит Субину в глаза. Содержать поместье таких размеров в одиночку невозможно. К чему тогда лишние приборы на семерых человек? Кто накрывал на стол все эти блюда, зажигал бесчисленные лампы в бесконечных коридорах? Кто раздевал его и лечил его израненное тело? Граф Чхве лжёт, но зачем такому человеку лгать? Должно быть, у него странное чувство юмора. Будучи виконтом, Ёнджун не раз встречал таких людей на балах и собраниях знати. Он молча возвращается к еде. Через несколько минут Субин продолжает вереницу его вопросов, задавая свой собственный. — Могу я узнать, сколько вам лет? Ёнджун поджимает губы, чувствуя на себе заинтересованный взгляд, но не отступается. Он не какой-то юнец, сколько бы ни злословили о нём феодалы соседних земель. Он будущий граф Юзеса, за преданность и ум назначенный самим королём. — Этой осенью мне исполнится двадцать один, — он смело, почти заносчиво встречается со взглядом Субина. — Позвольте задать вам тот же вопрос, граф Чхве? Субин делает ещё один глоток вина, недолго смакует на языке, продолжая рассматривать молодого мужчину с лёгкой улыбкой, от которой воздух стынет в груди. — Вы так юны. Он игнорирует вопрос, и покровительственная насмешка в его тоне отнюдь не забавит. Ёнджун чувствует возмущение, но ещё сильнее внутри него вспыхивает настороженность. Она противоречит здравому смыслу. Субин — знатный человек, великодушно спасший ему жизнь. Однако недоверие почему-то сковывает сердце железными оковами. Возможно, от этого боль постепенно возвращается, пульсирует в каждой мышце, в висках и груди. Они доедают в тишине, нарушаемой лишь звоном приборов, но пронизывающий взгляд графа ещё не раз очерчивает острый, напряжённый профиль Ёнджуна. Когда виконт встаёт из-за стола, в глазах слегка темнеет. Он благодарит за ужин и отправляется в свои покои, хотя слабо помнит обратный путь. К счастью, заботливый хозяин поместья его провожает. Ёнджун слышит эхо шагов Субина, ощущает его присутствие прямо позади себя. И он не знает, почему по шее бегут мурашки. Будто преследуемый опасностью, он ежесекундно хочет обернуться, но сдерживает себя. Пожалуй, виной всему нервы ослабшего организма: мужчина чувствует себя таким обессиленным, словно в нём не осталось плоти. Коридор кажется нескончаемым лабиринтом, каждый новый шаг даётся с трудом, привкус сырого мяса и крови вяжет на языке, вызывая тошноту. Как только они наконец доходят до спальни, графу приходится подхватить Ёнджуна под локоть, чтобы тот не рухнул у самой двери. — Вы ещё слабы. Вам следует отдохнуть, — тихо и деликатно звучит где-то у его уха. Виконт кивает, устало прикрывая веки. Прохладные пальцы на его локте исчезают, но через секунду внезапно берут его за руку. Всё тело напрягается, как перед лицом настоящей угрозы, но Ёнджун не может пошевелиться. Он с изумлением распахивает глаза и наблюдает, как губы Субина прикасаются к тыльной стороне его ладони. Мягко и трепетно, но совершенно неуместно, неправильно и странно. Аромат усиливается, закрадывается в ноздри и оседает в лёгких. Голова начинает кружиться быстрее, кровь приливает к лицу. Ёнджун едва ли находит в себе силы встретиться со взглядом тёмных глаз, блестящих в свете коридорных ламп, и тихо, но твёрдо произнести: — Это лишнее. Он осторожно вытягивает ладонь из чужой хватки, слабыми руками отворяет дверь в покои и ускользает за неё. Он не слышит удаляющихся шагов Субина. Наверное, виной всему стук в висках и круги перед глазами, из-за которых он медленно оседает на пол. Только через несколько минут Ёнджуну удаётся дойти до кровати. В голове вьётся мысль о том, что нужно открыть окно, впустить свежий воздух и прогнать въевшуюся в ноздри дурманящую сладость, однако Ёнджун лишь в изнеможении опускается на мягкие шёлковые простыни и закрывает глаза. Подушка тоже пахнет ароматом, окутывающим графа невидимым облаком, будто тот сейчас находится совсем рядом. Несмотря на сомнения и испуганно бьющееся сердце, виконт делает глубокий вдох и засыпает почти мгновенно.

***

Ёнджун спит беспокойно. Ему снятся тёмные тени, переходы, которым нет конца, снится матушка и её тихие, давно забытые истории. Про Красного Карлика, блуждающего в лесах Нормандии, про Полуночных Прачек, гномов-фарфадетов и хранительниц ручьёв корриган. Он просыпается с беспокойной, тянущей болью в груди. Его не пугают далёкие рассказы из детства, но увидеть во сне покойника — дурной знак. Он трёт лицо, пытаясь отделаться от тревожных мыслей, и поднимается с постели. Слабость в теле почти исчезла, что приносит облегчение. Из окна брезжит серый дневной свет, позволяющий наконец внимательно осмотреть покои. Комната обставлена дорогой мебелью из красного дерева, украшенной тонкой резьбой искусного мастера. На стенах висят богато расшитые гобелены, широкая кровать с тончайшим балдахином и смятыми шёлковыми простынями остаётся позади. На окне Ёнджун замечает хрустальную вазу с цветами. Те выглядят свежими, будто сорваны всего несколько мгновений назад. Похожи на лесные незабудки, но гораздо темнее, глубокого синего цвета, который в середине становится почти чёрным. Мужчина наклоняется к нежным лепесткам и делает вдох. Аромат проникает в лёгкие густой липкой волной. Разум словно накрывает плотной пуховой периной. Виконт отшатывается, упираясь рукой в прохладное стекло. Именно эти цветы наполняют воздух в комнате медовой сладостью, понимает он. И именно их запах повсюду следует за графом Чхве. Ёнджун открывает окно, чтобы студёный утренний воздух прочистил голову и грудь. Пристально разглядывает вид. Листья старых ветвистых дубов, окружающих особняк, трепещут на ветру. Хмурое небо низко нависает над обширными серо-жёлтыми полями угодий. Чуть поодаль в одной стороне виднеются маленькие домики деревень. Должно быть, там и живёт прислуга, хотя над поселением нет ни одного столба дыма. В другой стороне расположен огромный сад с дорожками и беседкой на берегу пруда, кусочек которого отражает бледные облака. А впереди возвышается уже знакомый лабиринт, простирающийся будто бесконечно. До слуха доносятся приглушённые, режущие ухо звуки. Ёнджун всматривается сильнее и замечает то, что не различил вчера в темноте ночи. В воздухе над зелёными стенами застыла чёрная туча. Вóроны. Большие птицы, сбившись в стаю, с громким карканьем вьются вдалеке над одним местом, образуя нечёткий движущийся круг. Словно в предвкушении пира из гниющей плоти того несчастного, кто осмелится ступить в лабиринт и заплутает в нём. Скорее всего, выход из него известен только графу. Чувство, будто он в ловушке, и неясное беспокойство снова охватывают изнутри. Ёнджун делает глубокий вдох. Свежий воздух наполняет лёгкие и отрезвляет рассудок. Его страхи абсурдны, но, тем не менее, он теряет здесь время. Нужно без отлагательств отправится в путь, он и так потерял два дня. Ёнджун решает найти Субина и сообщить о своём намерении, но в ту же секунду позади раздаётся негромкий стук. Виконт быстро направляется к двери и распахивает её. — Доброе утро, — мужчина на пороге учтиво склоняет голову и окидывает его внимательным взглядом. — Как ваше здоровье? Ёнджун незаметно отступает назад, немного увеличивая расстояние между ними. После чистого уличного воздуха лёгкий аромат словно сдавливает грудь. — Превосходно, спасибо, — он почти не лжёт. Сжимает кулаки, твёрдо приподнимая подбородок: — Граф Чхве, я премного благодарен вам за заботу и приют, но, боюсь, мне пора двинуться дальше. Субин склоняет голову набок со слабой улыбкой. — О нет, — он делает шаг вперёд, и Ёнджун уже чувствует, как его уверенность рушится на мелкие кусочки. — Вы слишком спешите, милорд. Ваши раны ещё не затянулись до конца, — он поднимает руку и мимолётно касается повязки на шее виконта. Тот замирает, по коже бегут мурашки. Субин убирает руку и смотрит в глаза. — Я подготовил для вас ванну с целебными травами. Примите её и отдохните ещё один день. Завтра я отдам вам своего лучшего коня, и вы легко нагоните время. Настойчивость в его взгляде мягкая, как ткань, которую палач затягивает вокруг горла перед тем, как снести голову. Ёнджуну трудно дышать. Он кивает, не в силах произнести ни слова. Над водой вьётся душистый влажный пар. Она обволакивает тело горячим нежным коконом. Лёгкое жжение в местах ран быстро исчезает, сменяясь полной расслабленностью. Глаза закрываются сами по себе. Ёнджун, принявший жест заботы графа неохотно и почти против воли, проводит в ванной больше часа. Когда он наконец выходит из неё, то чувствует себя удивительно здоровым и полным сил. Будто остатки слабости и боли растворились в воде, и его тело исцелилось полностью. Он проходит по комнате к высокому зеркалу в тяжёлой массивной раме из серебра. Металл обрамляет углы тонкими побегами, блестящими, словно живыми листьями и цветами. Ровная, тщательно отшлифованная поверхность не искажает отражения. Южные мастера родом из Юзеса и ближайших земель славятся на всё королевство, но не каждый из них сумел бы изготовить зеркало настолько идеальным. Ёнджун смотрит на своё отражение. Остывающие капли воды стекают по нагому телу. Там, где ещё утром были бледно-красные следы порезов и шипов, теперь лишь едва заметные глазу белые линии. Похоже, в воде и правда были целебные отвары. У Субина в прислуге хороший лекарь. А, быть может, он сам занимается знахарством? Тогда неудивительно, почему он лично заботился о его ранах. Ёнджун вспоминает руки графа, сжимающие его ладонь, бросает ещё один взгляд на стройное тело в зеркале и быстро отворачивается, краснея. В новых тонких тряпицах, оставленных Субином для перевязи, больше нет надобности. Помимо них, виконт находит рядом блестящее лезвие и масло для бритья и чистую одежду. Облачившись в неё, Ёнджун отправляется в обеденную комнату. Граф уже ждёт там, вновь стоя у окна и, кажется, задумчиво всматриваясь в зелёные узоры лабиринта, расстилающегося далеко внизу. Но, стоит Ёнджуну войти, всё внимание мужчины оказывается обращено на него. На этот раз на Ёнджуне не простая рубаха, накинутая только ради того, чтобы защитить израненное тело. Наряд, выбранный Субином для него сегодня, гораздо богаче. Свободная рубашка спадает вниз полупрозрачным молочно-белым шёлком, очерчивая линии талии. Тончайшие кружева с россыпью жемчуга, тесьма завязок на рукавах и груди. Граф Чхве действительно щедрый и богатый хозяин, не жалеющий роскоши ради своих гостей. Но, помимо гостеприимства и благородной учтивости, во взгляде мужчины есть что-то ещё. Что-то, что сбивает дыхание Ёнджуна, когда граф медленно приближается и осторожно берёт его ладонь, вновь поднося к своим губам. — Нет нужды смущаться, милорд, — тихо произносит Субин, замечая, как тот каменеет и перестаёт дышать. — Вы превосходны. Полушёпот его голоса тёплым воздухом щекочет кожу, аромат незабудок раскрывается в воздухе тонкой вуалью. Он целует руку Ёнджуна, продолжая неотрывно смотреть в глаза. Тёмное восхищение и странный голод в его взгляде заставляют напрячься всем телом. Ёнджун никогда прежде не видел, чтобы мужчины смотрели на него так. Это кажется запретным. Пугает, настораживает. Интригует. — Благодарю, — дрожащим шёпотом выдыхает он. Не укоряет Субина, как прошлым вечером, но всё же быстро убирает руку.

***

После обеда Ёнджун остаётся в поместье один. Граф извиняется и объясняет, что вынужден отлучиться. — Чувствуйте себя свободно, эти ключи отопрут любую дверь, — говорит он, вкладывая в руку виконта тяжёлую связку. Слегка сжимает его ладонь, настойчиво заглядывая в глаза. — Я попрошу вас лишь об одном: не открывайте замок с серебряной скважиной. Ёнджуну кажется, что в мягком голосе проскальзывает нечто… опасное. Словно непослушание может грозить серьёзными последствиями. Он кивает, выдерживая пронзающий насквозь взгляд и не отводя глаз. Дожидается у окна, когда лошадь графа скроется в стенах лабиринта, берёт подсвечник и отправляется прочь из комнаты. Огромное владение без прислуги, запретные двери… Нутро подсказывает, что здесь кроется какая-то тайна. Виконт решает, что, пока не может покинуть это место, должен тщательно его изучить. Быть может, тогда он перестанет чувствовать себя здесь таким незащищённым. Он начинает с того, что отправляется на поиски других постояльцев. То, что он ни разу никого не встречал, совсем не означает, что здесь никого нет. Ёнджун слышал, что в королевских дворцах люди могут не видеться годами. Размеры поместья графа Чхве, наверное, уступают резиденции короля, но всё же весьма внушительны. Не зря отец всегда повторял: чем ближе к столице, тем богаче феодалы. Виконт выходит в коридор, украшенный бесчисленными картинами. Лишь сейчас, имея время внимательно осмотреться, он понимает, что на стенах висят только портреты. На них изображены юноши и девушки, его возраста, чуть младше или старше. У картин нет подписей, имён или росчерка художника в нижнем углу. Только бледные лица молодых, незнакомых людей, одетых в богатые наряды с серебряной вышивкой. Поверить в то, что все они — часть родословной графа Чхве, представляется почти невозможным. Единственная разумная догадка заключается в том, что это гости, останавливавшиеся в его поместье хотя бы раз. Ёнджун ещё больше укрепляется в своей решимости найти других постояльцев и принимается проверять все покои, которые встречаются ему на пути. Поначалу он делает это осторожно: стучит в двери, тихо зовёт и спрашивает, не потревожит ли своим любопытством. Все вопросы остаются без ответа. В комнатах нет никого, ни следа человека или чьих-то оставленных вещей. Спустя долгие полчаса он понимает, что его осмотрительность не имеет никакого смысла, начинает действовать небрежнее. Некоторые двери отпирает ключами из связки, освещая замочные скважины неверным пламенем свечей. Другие оказываются вовсе не заперты. За каждой из них всегда неизменная картина: мебель из красного дерева, гобелены с одними и теми же сюжетами, большая, чисто застеленная кровать с красным балдахином, ваза с цветами на окне. Каждые новые покои выглядят в точности, как предыдущие, и это пугает ещё сильнее, чем полное отсутствие людей. Ёнджун поднимается по этажам и бредёт по длинным коридорам, но его не оставляет чувство, будто он ходит по кругу. Он больше не уверен, откуда пришёл и какая из всех этих комнат принадлежит ему. Когда виконту начинает казаться, что за очередной дверью он увидит самого себя, дремлющего на шёлковой постели, он решает бросить тщетные попытки отыскать других постояльцев и исследовать другие помещения. В связке ещё много ключей, которыми он не воспользовался ни разу. На одном из верхних этажей внимание привлекает массивная дверь, украшенная гравюрой из серебра. Потемневший родовой герб почти не различить, но по краю его вьётся огромный змей. Должно быть, это библиотека, догадывается Ёнджун: расположена как можно дальше от сырости погребов, а змей символизирует мудрость и знание. Когда он отпирает тяжёлую дверь, то немедленно понимает, почему комната находится под самым большим замком, которые ему пока что доводилось здесь видеть. Это настоящая драгоценность, несметные богатства, заключённые в пожелтевших страницах бесчисленного количества книг. Помещения переходят из одного в другое, высокие полки тянутся к сводам потолка. Тут есть и ветхие пергаменты, и древние фолианты, и труды современных мыслителей. Математика, география, астрономия, медицина. Самое большое внимание привлекают огромные ряды книг по ботанике, философии и ведовству. Ёнджун осторожно пролистывает тяжёлые тома, рассматривает иллюстрации, разъеденные временем и плесенью. Разве в их веке ещё остались те, кто зовёт себя магами? А может, граф Чхве и вовсе один из безумцев-алхимиков, что пытаются создать для короля волшебный камень, дарующий золотое сердце и бессмертие? Ёнджун слышал и о таких. Он не может отрицать, что теперь фигура графа, покрытая поволокой таинственности, становится ещё загадочнее. Ему хочется расспросить Субина обо всём лично. Увлёкшись изучением книг, он проводит в библиотеке довольно много времени. Когда он наконец запирает тяжёлую дверь, спускается по широкой парадной лестнице и выходит на улицу, снаружи его встречают сумерки приближающегося вечера. Виконт проходит по дубовой аллее, ведущей к лабиринту. Оборачивается на здание особняка. Густой тёмно-зелёный плющ поглотил всю левую сторону постройки и жадными мохнатыми щупальцами пробирается дальше. Стены из серого камня кажутся почти чёрными. Они испещрены зияющими дырами окон, словно скала ласточкиными норами, но ни в одном из них не пляшет огонь свечи или лампы, не колышется пламя факела. Ёнджун поёживается и сворачивает с аллеи в сторону сада. Ивы низко склоняют ветви, зыбко дрожа в отражении пруда. Серебристые листья шелестят на ветру, пускают рябь, падают на воду и землю вокруг. Ёнджун проходит по берегу, задаваясь вопросом, возможно ли поддерживать сад таких размеров без помощи садовника. Ответ, безусловно, один — нет. Среди тёмной зелени кустов в стороне вдруг проглядывает аккуратный маленький флигель, и сердце с надеждой начинает отстукивать быстрее. Однако дверь оказывается заперта, и Ёнджун уходит дальше с грустной уверенностью: даже если он её откроет, внутри не окажется никого. Темнота вечера с каждой минутой сгущается всё сильнее. На чистом небе уже проглядывают звёзды, а луна неровно покачивается на поверхности пруда, оставшегося позади. Виконт идёт аккуратными тропинками, освещаемыми её светом. Он не заходит слишком глубоко в сад, опасаясь потерять путь. По коже пробегает холод — Ёнджун не уверен, от прохлады ночи или же от мертвенной тишины и спокойствия, нависающих давящим куполом. В ветвях деревьев не порхают и не поют птицы, в лунном свете и над водой не кружат мотыльки. Лишь шум ветра и приглушённые звуки его шагов, которые неуверенно ведут в неизвестность до тех пор, пока в воздухе не появляются знакомые нотки. Ноги сами ускоряются, направляясь к высокой арке, показавшейся впереди. Мужчина входит в зелёный тоннель и останавливается в восхищении, смешанном с изумлением. Побеги вьются до самых сводов прелестного берсо, а с обеих сторон от тропинки тянутся цветущие кусты. Ёнджун шагает дальше в темноту, наклоняется к одному из них. Запах роз точь-в-точь напоминает незабудки. Так же кружит голову, пленяет своей сладостью. Более того, розы тоже необычного цвета: нежные лепестки почти белые на концах, опускаются вниз голубым, скручиваются в тугие синие бутоны и чернеют к сердцевине. Ёнджун зачарованно обхватывает стебель одного из цветков и вдыхает глубоко, почти жадно. Он не знает, зачем это делает. Ещё утром аромат его отталкивал, но сейчас, после отъезда Субина, проведя в блужданиях по поместью несколько часов, он словно нуждается в нём. — Вам нравится? Тихий голос откуда-то позади заставляет вздрогнуть всем телом. Острый шип сильно впивается в кожу. Ёнджун резко отдёргивает руку и оборачивается, словно пойманный за чем-то запретным. Субин стоит у самого входа в берсо. Когда он пришёл? Как узнал, где он? Испуг заводит сердце неистовым стуком, в ушах шумит кровь. Виконт сглатывает и кивает. — Да, — отвечает он, пытаясь унять дрожь в голосе. — Никогда не видел столь прекрасных роз. Должно быть, это ценный сорт. Граф медленно подходит к нему. Аромат незаметно окутывает со всех сторон. Ёнджун ловит себя на том, что пытается вдохнуть сильнее. Что он делает? Он стискивает руки в кулаки, но Субин встаёт напротив него и уже привычным, пленительно нежным движением берёт его ладонь в свою, вынуждая разжать пальцы. — Поверьте, вы ценнее и прекраснее каждой розы в этом саду. От бархата низкого голоса на затылке поднимаются волоски. Тьма тоннеля скрывает черты лица мужчины, но лунный свет, пробивающийся сквозь побеги, падает на волосы, придавая им цвет воронова крыла. Лоскуты серебряного сияния скользят по его коже, когда он наклоняется, чтобы прильнуть губами к руке Ёнджуна. — Что вы… — выдыхает тот, чувствуя, как мягкое тёплое касание опускается дальше. Он пытается высвободиться, однако граф не позволяет этого сделать. Переворачивает его ладонь и прижимается прохладными губами к указательному пальцу, оцарапанному цветком. — Вам стоит быть осторожнее, — произносит Субин, наконец опуская его руку, но не размыкая хватки. Ёнджун широко распахнутыми глазами смотрит на тёмную каплю крови, блестящую на его нижней губе. Мужчина слизывает её, глядя ему в глаза. Со слабой улыбкой тянется к его щеке и проводит по ней костяшками пальцев. Виконт чувствует, как ощетинивается всё его нутро, хочет выдернуть ладонь и бежать не оборачиваясь, но под лунным светом Субин дьявольски красив, его жесты чарующе самоуверенны, его аромат заполняет лёгкие до краёв, и ноги сами прирастают к земле. — Идёмте, милорд, — Субин тянет его за руку, заставляя встать вплотную, и наклоняется к его уху. Так близко, что Ёнджун вспыхивает от едва ощутимых касаний губ. — Вы продрогли, и нас ждёт ужин. Тело действительно дрожит, пока они возвращаются в особняк, но холодный ночной воздух и порывы ветра помогают выйти из оцепенения. Ёнджун краснеет ещё сильнее, ведь то, что произошло в берсо под покровом темноты, кажется чем-то постыдным и неправильным. Он твёрдо решает пресекать подобное впредь, пусть и не уверен, что сможет сопротивляться Субину, когда потерпел в этом неудачу уже столько раз. В любом случае, осталось продержаться немного: завтра он покинет поместье навсегда. Стол по-прежнему накрыт на девять человек. Ёнджун садится рядом с графом неохотно, зная, что так будет чувствовать его аромат и взгляд слишком близко. Но отвергать почётное место по левую руку было бы грубостью, и у него нет выбора. — Вы были в библиотеке? — непринуждённо спрашивает Субин, приступая к еде. Ёнджун замирает на секунду, но тут же кивает. Он старается не думать о том, откуда мужчине это известно, а полностью сосредоточиться на еде. — Да. Любопытное собрание книг, — отвечает он, нервно тянется к бокалу вина и делает глоток. Терпкая сладость разливается на языке. — Вы занимаетесь алхимией? В тишину между ними слетает короткий смешок. — Вечная жизнь меня не прельщает, — произносит Субин с иронией, словно это какая-то шутка, понятная ему одному. — Растения интересны мне гораздо больше. — Вот как. Целебные травы, необычные цветы и огромный сад находят своё объяснение. Ёнджун мог бы расспросить больше, как и хотел днём, однако он опускает взгляд в тарелку, не намереваясь больше поддерживать разговор. Шаги гулким эхом раздаются в коридоре, синеватые тени следуют за ними по стенам, затемняя огоньки ламп. Виконт идёт впереди, проклиная себя за то, что приложился к вину. Во время ужина Субин продолжал неотрывно смотреть на него, с таким голодом, будто он — главное блюдо. Из-за этого Ёнджун подносил бокал к губам всё чаще, и теперь его голова слегка кружится. Так он чувствует себя уязвимее. Особенно, когда граф идёт прямо позади него. — Кто изображён на портретах? — спрашивает он, поворачиваясь к картинам и слегка замедляя шаг, чтобы мужчина очутился в поле его зрения, а не за спиной. Тот равняется с ним и недолго рассматривает картины, словно любуется. — О, это дорогие моему сердцу люди… — в его голосе слышно что-то напоминающее неподдельную тоску, но во взгляде, обращённом на Ёнджуна, вспыхивает странная искра. — Те, кого я не смог отпустить, не оставив себе хотя бы частичку. Должно быть, он имеет в виду оставленные в стенах поместья портреты, но Ёнджун чувствует волну мурашек, пробегающую по спине. Когда они наконец доходят до его покоев и останавливаются, он собирает в себе всю смелость и силу воли, встречаясь со взглядом графа. — Благодарю вас за всё. Прошу, прикажите подготовить лошадь к утру, — Субин улыбается, словно позабавленный его упрямым нежеланием верить в отсутствие прислуги. Ёнджун игнорирует эту улыбку, твёрдо произнося: — Я отправлюсь в путь с рассветом. Мужчина щурится и наклоняет голову. Снисходительное выражение его лица будто говорит о том, что намерениям виконта не суждено сбыться. — К чему же такая спешка, милорд? Ёнджун сжимает кулаки. Царапина на пальце отдаётся лёгкой саднящей болью. — Меня ждёт король. Один шаг Субина — и он вжимается в стену, отпрянув как можно дальше. Он не понимает, что тем самым загоняет себя в ловушку. Перед глазами всё плывёт из-за страха, вина и этой чёртовой сладости, ударяющей в голову. Ещё несколько минут назад его мысли работали лихорадочно, сплетались в паутины и рвались вперёд, как можно дальше от этого мрачного поместья и его пугающего хозяина. Но руки графа нежно ложатся на его талию, сжимая мягкий шёлк рубашки, и он не может дышать, не может думать, не может сдвинуться с места. — Король не даст вам и половины того, что могу дать я, — на этот раз Субин касается его уха нарочно, обжигает и щекочет дыханием, обостряя каждый нерв до предела. Ёнджун жмурится. Он хочет оттолкнуть мужчину, сердце бешено бьётся, все инстинкты просят спасаться, убегать от опасности, но он словно больше себе не принадлежит. — Прекратите… Сдавленный шёпот — всё, что он способен выдавить из себя, когда чувствует горячие губы на своей шее, однако Субин быстро лишает и этого, запечатывая его рот своим. Голова кружится так, что колени слабеют и держаться на ногах больше нет сил. Ёнджун не хочет всего этого, не хочет позволять Субину делать это с ним, он даже не представлял, что мужчины могут вести себя так друг с другом, но ладони графа, сжимающие его талию, оказываются сильнее здравого смысла. Шёлк простыней сминается под весом дрожащего тела, жемчуг падает, рвутся кружева. Субин нежен, но настойчив, его страсть заставляет Ёнджуна пылать, кипеть, гореть под губами, целующими его кожу там, где никто никогда не целовал, под кончиками пальцев, касающимися в тех местах, которых никто не касался. Субин ласкает его тело, шепчет, что он должен быть его, накрывает собой и сливается с ним в одно целое. Ёнджуну страшно, но он согласен, больно, но он не желает останавливаться, он сходит с ума в невыносимой пытке, но это уже не кажется таким важным. Он просто тонет в судорожных вздохах и собственных жалобных стонах, теперь ему хочется лишь отдать Субину всего себя, а взамен вдыхать, вдыхать и вдыхать этот невозможный аромат, закрыть глаза и раствориться в нём без остатка. Быть может, это не мёд и сладкий нектар, а приторный запах гниющей плоти, но Ёнджун больше не владеет своим телом, и рассудок стремительно сдаётся вслед за ним.

***

Ёнджун просыпается, когда дневной свет уже брезжит в окно. Он один в холодной постели, и вчерашняя ночь могла бы показаться ужасным видением, если бы не боль в конечностях, ноющая тяжесть в затылке и фиолетово-красные следы по всему телу. Он не чувствует ни стыда, ни отвращения, ни страха. Всё внутри него словно коченеет, и лишь маленькая червоточина где-то на глубине сознания запрещает бездействовать. Заставляет встать, облачиться в новую одежду. Взять связку ключей и выйти из комнаты. В обеденном зале накрыт стол на восьмерых. Еда горячая, будто приготовлена только что, но графа в комнате нет. Ёнджун даже не пытается искать: он знает, что остался один. Если бы Субин захотел, они бы уже встретились. Позавтракав, он ненадолго застывает у окна. По небу плывут хмурые облака, тёмно-изумрудные стены лабиринта дрожат на ветру. Он не сможет пройти по нему в одиночку, у него даже нет лошади, ведь граф уехал, не отдав никаких распоряжений. Были ли здесь те, кому их отдавать, на первом месте? Почему-то Ёнджуна больше не волнует этот вопрос. Как и то, что он вновь остаётся в поместье, потратив уже три дня. Лишит ли король его титула графа за то, что он не явился к назначенному сроку? Ёнджун вспоминает слова Субина и верит в то, что он действительно может дать гораздо больше. Винные погреба, которые виконт обнаруживает, спустившись в подвал, только подтверждают эту мысль. Они заполнены редчайшими сортами вина вековой выдержки, отметины на потемневших бочонках говорят о том, что хозяин собирал коллекцию не одно десятилетие. Ёнджуна всё ещё мутит после вчерашнего вина, поэтому, побродив по тёмным галереям с сырым затхлым воздухом, он двигается дальше. Идёт бездумно, словно в тумане, не беспокоясь о том, что может сбиться с пути или зайти туда, куда не следовало бы. Бредёт мимо маленьких камер с решётками, похожих на темницы, неприметных ходов и комнат. Он не задаётся вопросами о том, зачем они находятся в подвалах родового поместья графа, его не терзают подозрения, не дававшие покоя в первые дни. Лишь спустя несколько часов бесцельных блужданий одна дверь всё же цепляет его взгляд. Спрятанная в самом конце чёрного коридора, где на стенах даже нет факелов. Низкий свод арки, тяжёлый металл и блестящий, словно совсем новый замок из серебра. Виконт замирает, сжимая в ладони маленький ключ изящной ковки.

***

Субин возвращается раньше, чем вчера, когда солнце ещё даже не скрылось за горизонтом. Они садятся за стол, где уже стоят семь пустых блюд. Ёнджун послушно занимает своё место. На этот раз граф не задаёт никаких вопросов и не смотрит на него. С тихим скрежетом ножа по тарелке разрезает мясо и запивает вином. Ёнджун лишь сжимает приборы в руках, не в силах проглотить ни куска. Ледяная тишина хуже и страшнее всего, что ему доводилось испытать в этом поместье. — Вам нездоровится? — наконец спрашивает Субин. Беспокойство в его голосе наигранное, почти насмешливое. Ёнджун стискивает кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Я абсолютно здоров, — он хочет посмотреть графу в глаза, но не может заставить себя это сделать. Опускает голову, просит тихо, с неприкрытым страхом: — Прошу вас, подготовьте мне лошадь. — Уже поздно, — возражает мужчина, кивая в сторону окна, где медленно опускаются сумерки. — Вы не уедете отсюда. Он не уедет отсюда. Никогда. Паника охватывает Ёнджуна огромной волной, от которой становится трудно дышать. Приборы со звоном падают из рук. Он вскакивает из-за стола и покидает зал. Куда угодно, только подальше от графа и его удушающего запаха, от низкого голоса, угрожающего своей невозмутимостью, и пронзительного взгляда. Только бы он не последовал за ним, не нагнал его. Виконт почти бежит по коридорам, заставляя лампы пускать по стенам беспокойные тени. Он влетает в свою комнату, не понимая, как в ней очутился. Быть может, это и не его покои вовсе, а одни из тех бесчисленных комнат-близнецов. Аромат незабудок и здесь сжимает лёгкие дурманом. Ёнджун одним рывком оказывается возле окна, распахивает ставни, впуская внутрь свежий воздух. Он хватает вазу, намереваясь сбросить её вниз, избавиться от этого ужасного запаха. Но за спиной распахивается дверь, и от испуга хрупкий хрусталь летит к его ногам. — Что вы делаете, милорд? Каждый приближающийся шаг отстукивает глухим ударом в висках. Виконт опускается на колени, чтобы не пересекаться с чужим взглядом, судорожно перебирает осколки. — Я… простите… Субин садится напротив него, хватает за подбородок и поднимает его лицо к себе. Ёнджун замирает, встречаясь с тёмными глазами. Замечает на лице мужчины тёмно-синие тени, залёгшие вокруг рта и на подбородке. Впервые не выбритую щетину. Неизменный при любом освещении синий отлив волос. Как же слеп он был. Несметные богатства, пустое поместье, лабиринт, запретный ключ. Всё было так очевидно. Стоило насторожиться ещё тогда, когда крестьяне уверяли, что в Гиблом лесу пропадают люди. Ведь наверняка и тёрн-душитель, который в королевстве не сыщешь днём с огнём, оказался там не случайно. Цветы, в народе прозванные «забудками», подавляющие волю и путающие разум. Их масло Синие Бороды втирают в свою кожу, отравляют жертв этим ароматом, чтобы те не могли сопротивляться. Картины на стенах — девушки, насильно ставшие жёнами, юноши, удерживаемые здесь против воли. Все они погибли от рук Синей Бороды. Сегодня днём Ёнджун увидел этих несчастных. Тех, кто пришёлся убийце особо по вкусу и остался в поместье навсегда. Семь тел, прикованных к стенам подвала серебряными цепями. Истлевшие роскошные наряды. Пустые тёмные глазницы. Кости и рваные останки плоти. Вывихнутые и выломанные суставы, свидетельство того, что пленники были ещё живы и пытались вырваться. Тошнотворно приторный запах разложения. Восьмая пара блестящих цепей рядом с последним трупом, ещё не сгнившим полностью. Для него. Лишь тогда с разума спала пелена, и Ёнджун понял, где очутился. Кем оказался его спаситель. И Субин видит, как давно забытая сказка всплывает в памяти и оживает в его глазах чёрным ужасом. Ёнджун не может скрыть страх, когда он находится так близко. — Какая жалость, — тихо произносит Субин, проводя пальцем по его дрожащей нижней губе. — Я надеялся, что пробуду с вами как можно дольше. Если бы не это людское любопытство… Ёнджун жмурится, забывая про всякую гордость, умоляюще шепчет: — Прошу… дайте мне уйти… Низкий смех мужчины заставляет вздрогнуть. — О нет, милорд, — хватка на подбородке становится болезненной, пальцы впиваются в кожу, оставляя следы. Улыбка пропадает, сменяясь той самой безумной искрой одержимости во взгляде. — Вы станете самым прекрасным украшением моего поместья. Триумфом моей жизни. Вы… Синие Бороды могут продлевать жизнь, забирая годы у своих жертв, но они не бессмертны. Граф разжимает руку и вскрикивает, когда Ёнджун выхватывает лезвие бритвы и вонзает его в чужое тело. Целится в шею, но попадает в плечо. Алое пятно быстро расцветает на белой рубашке Субина. Виконт не теряет ни секунды, стремительно отталкивает мужчину и бросается к двери. Сильная рука мертвенной хваткой вцепляется в его лодыжку, заставляя рухнуть на пол. Ёнджун стискивает зубы и пинается, пытается вырваться, ползёт вперёд. Его тело, до этого парализованное ароматом, наконец выходит из оцепенения, собирая все силы на то, чтобы оказать запоздалое сопротивление. Ему удаётся подняться. Он запинаясь вылетает из комнаты, но ноги прирастают к земле. Пустая рама картины на стене напротив его покоев. Ещё когда он бежал сюда, её здесь не было. Ёнджун опускает взгляд вниз и лишь сейчас замечает на своей одежде серебряную вышивку. Дикий страх скручивает все внутренности, сердце стучит где-то в горле. За спиной слышится стон, пошатываясь поднимается окровавленная фигура. Виконт срывается с места и бежит со всех ног. Коридоры кажутся ещё длиннее, чем раньше. Каждый мелькающий портрет на стене теперь напоминает его собственный. Запечатлённый перед лицом смерти, замерший в этом возрасте навсегда. Позади мерещится чужое дыхание, шаги нагоняют всё ближе, удушающий плотный запах будто затрудняет бег. Ёнджун хватает ртом воздух, когда оказывается на улице, но ему нельзя терять ни секунды. Нельзя попасться Субину в руки. Он не хочет умирать, и это отчаянное желание, подстёгиваемое ужасом, заставляет пуститься в бег снова. Вперёд, оставляя тёмно-серое поместье убийцы за спиной. Вперёд, по дубовой аллее, провожающей его в последний путь тихим шелестом. Скрываясь в стенах лабиринта, выхода из которого он не знает, но лучше погибнет там, чем в подземелье Синей Бороды. Ёнджун не знает, сколько десятков минут проходит, когда он наконец перестаёт чувствовать за спиной погоню. Он больше не может бежать, лёгкие горят, на языке знакомый металлический привкус. Небо над головой темнеет, и он не имеет никакого представления о том, куда идти. Каждый поворот похож на предыдущий, ощущение пространства и сторон света стирается. Но хуже этой безысходности лишь запах, беспощадно въедающийся в ноздри. Тёмно-синие цветы здесь повсюду — лежат под ногами, прорастают в зелёной изгороди, превращают зрение в неясную дымку. Ёнджун вдохнул слишком много их аромата. Он не съел за ужином ни крошки, но его тошнит и выворачивает наизнанку. Боль в висках раскалывает голову пополам, конечности наливаются тяжестью. — На помощь! Сломленный крик тонет в громком карканье птиц. Ноги подводят, Ёнджун валится на колени, впиваясь пальцами в сырую землю. Ползёт вперёд, подтягиваясь на руках. Зарывается ногтями в грязь и глотает слёзы до тех пор, пока силы не покидают его окончательно. Он падает на спину, судорожно выталкивая отравленный воздух из груди в надрывном кашле. В синеющем вечернем небе над ним кружат огромные чёрные вороны, поджидающие добычу. — Кто-нибудь… — слетает с губ уже неслышно. Перед глазами темнеет. Сквозь стук в висках раздаются тихие неторопливые шаги. Ёнджун прикрывает веки. Чувствует его приближение, даже если не видит. Он рядом. От него не скрыться. Спасения больше нет. Аромат гнилой сладости сгущается, холодное касание ложится на подбородок. — Ваше отчаяние делает вас ещё пленительнее. Голос, перекрывающий крики птиц и его хриплые вздохи, звучит восхищением, граничащим с помешательством. Пальцы нежно, будто с сожалением проводят по челюсти и скуле, размазывая что-то липкое. Кровь. Ёнджун сглатывает, жмурится, не желая смотреть на графа. По вискам катятся горячие слёзы. — Я говорил, что вы будете моим. Чужая рука опускается ниже, ложится на горло и сжимает яростно, почти исступлённо. Под веками вспыхивают серебряные искры. Последний глоток приторного воздуха наполняет лёгкие. Сознание медленно гаснет, и Ёнджун проваливается в удушающий тёмно-синий бархат навсегда.