Ангел по вызову

Он походил на своего сына Столаса, если б тот стал в шесть раз массивнее, в шестьдесят величавее и на шестьсот лет древнее. Паймон смотрел на город, оттянув с окна лавандовую тяжёлую штору. Из-за стекла на его перья алели отсветы адского огня, словно отблески тех жарких схваток, предательств и убийств, что творились снаружи дворца, во владении Инферналисов. Свет сзади был холоден и бледен, как сами Гоэтии. Пока к этим привычным оттенкам не примешался желтоватого сияне. — Уу-ху, ангел… — Паймон к Мирдалу не обернулся, хотя узнал его. — Мой необычный слуга. Мирдал расправил одно крыло до земли в подобии церемониального, гордого поклона, приветствуя: — Твоё величество, — прозвучало это как «Не навязывайся в господа — помогаю, но не служу». Паймон сузил глаза, пять раз за секунду сверкали белые зрачки. За его спиной заструились клубы теней и тревожно зашептали бесплотные голоса. Мирдал почувствовал давление на свою шкуру со стороны высокой фигуры короля. Но, наконец оборачиваясь к посетителю, Паймон продолжал говорить со спокойным достоинством: — Как обустроился в Аду, демиург? Не пал, не сломался? Так долго из ваших у меня ещё никто не задерживался. — Ад пока выдерживает, не пал ещё ниже и не сломался, — Мирдал, вопреки саркастичным словам, звучал грустно и выглядел подавленно. — Ты призвал сюда не портить, а исцелять, это и делаю по всем обещаниям. Паймон издал низкий, глубокий смешок, его глаза сузились в полумесяцы, словно его безумно развлёк этот ответ. Но тени становились гуще, формируясь в угрожающие крылья за его спиной и расходясь от них дальше эфемерными щупальцами и лапами. — Ты делаешь гораздо больше, чем я тебя просил. Больше, чем сто́ит. Не стал ты ограничиваться глазом падшей ангелицы и порезами моего дорогого… сынка, — Паймон быстро сплюнул, чтобы забыть о последнем слове. — Надеюсь, насчёт внучки своей, Октавии, ты теперь тоже беспокоишься меньше, — отвёл Мирдал в сторону руку с открытой ладонью, немного прикрыв глаза. — На её душе тоже хватало ран. Паймон сделал из теней шаг к Мирдалу, его когти со скрежетом цокнули по мраморному полу, а плащ шелестел и мерцал в холодном освещении и ангельских отблесках как расплавленное золото: — Над Стеллой ты издевался не ради Октавии, верно? — он коснулся своей головы, изображая размышления, но уже вскоре протяжно хмыкнул, будто догадываясь, и сказал с холодным презрительным раздражением, — ради Столаса. Позора гнезда. Кукушонка! Только на этом моменте Мирдалу стало страшно. Массивный соводемон в один прыжок метнулся к нему, и ещё не опал его плащ, как чёрная когтистая рука почти вцепилась в шею солнечного, останавливаясь в когте от неё и не сжимая, но обхватывая опасно близко: — Ты вылечил его… по моей просьбе. Ты спас его… и полез ему в душу, о чём я тебя не просил. И теперь он упорхал к своему клоуну, обрекая семью на несмываемое бесчестие! По ТВОЕМУ СОВЕТУ! Скажи, ангел… как ты думаешь, по совести ли мстить тем, кого он обидел? В его кровавых глазах зрачки из белых стали тёмными, в воздухе запахло серой, жжёным ладаном подгнившей корицей. Тени в глубине комнаты слили десяток шёпотов в один рычащий голос, уже разборчивый: «Предатель… Рвать…» Но одновременно с желаемым страхом Паймон увидел в глазах Мирдала жалость. Вопреки своим ожиданиям — не ко Столасу, а к разозлённому королю: — Он обидел в первую очередь тебя. Жена, гримуар, бес-друг, ангел-целитель — твои подарки сыну, а он тебе так отплатил за любовь. Тени оборвались, будто их перерезали, их рык распался на стихшие шепотки. Паймон замер в густом, как смола, напряжении. Его перья взъерошились, глаза вспыхнули, как угли под воздухом из мехо́в: — Любовь… — он прошипел это слово, будто оно обжигало ему язык. — Любовь это слабость. А слабость в Аду означает смерть. Но его когти дрогнули. И Мирдал почувствовал — сквозь ледяную маску ярости Паймона, сквозь его шипящий гнев — что-то ещё. Что-то застарелое, глубоко зарытое, почти забытое. Паймон отвернулся, хлестнув ангела плащом, но не раньше, чем Мирдал уловил в глазах Гоэтии-старшего… пустоту. Ту самую, что остаётся, когда гнев выгорает, если за гневом не было ничего другого: — Он был моей кровью. Моим наследником. Моим делом, — голос Паймона стал тише, но от этого только злобнее. — А теперь он изгнан как посмешище и бесоложец. Мне не стоило просить тебя его лечить… Лучше бы он умер. Может, хоть смерть бы дала ему искупление. Он повернулся к окну, за которым клубился адский смог, и его силуэт на мгновение показался… меньше. Мирдал понурил голову, ещё больше проникнувшись сожалением к старику-демону. Ад будто был местом мучения не только грешников, но и их, так много горя было в их жизни: — То самое главное, что ты желал от Столаса, он для тебя исполнил. Он подарил наследницу, верную своему роду. Цени Октавию. Паймон резко обернулся, его глаза вспыхнули кровавым огнём. Воздух вокруг него дрожал, как будто сама реальность трещала по швам от его ярости. — Октавия?! — он прогремел. — Эта девчонка, которая теперь носит титул, что не ей предназначался?! Которая осмелилась отвернуться от собственного отца?! Ты называешь это наследницей?! — он шагнул вперёд, его когти впились в собственные ладони, и чёрная кровь сочилась между пальцев, капая на пол с тихим шипением: — Она — ошибка. Как и её отец. Как и всё это гнилое поколение, которое забыло, что значит быть Гоэтией! Его голос дрогнул. В его взгляде мелькнуло что-то неуверенное. Теперь он и сам понял, что противоречил сам себе. Поэтому отвернулся, сжав раненые кулаки так, что кости затрещали: — Убирайся. Сейчас же. Но Мирдал уже видел. Видел трещину. Видел ту самую рану, которую Паймон скрывал под маской тирана. Король Ада боялся. Боялсяся остаться в одиночестве. Мирдал не стал говорить, что Октавия отнеслась к Столасу абсолютно так же, как Паймон — но в отличии от собственного поступка, её поступок Паймон назвал отвратительным. Не стал ангел и утешать беднягу или просить его прекратить самоистязания. Вместо всего этого Мирдал молча протянул руки к кровоточащим ладоням и осветил их исцеляющим сиянием. Паймон вздрогнул, когда свет ангельского исцеления коснулся его. Перья улеглись, а глаза расширились — не от гнева, а от шока. Он попытался резко отдернуть руки, но… не смог. Свет был тёплым. Слишком тёплым для Ада. Слишком нежным для него. Раны затянулись. Но что-то ещё осталось — странное, чуждое ощущение на чешуе, будто кто-то провёл по ней солнечным лучом. Паймон сжал кулаки, разжал, навострил когти, словно проверяя, не иллюзия ли это. — …Зачем? — его голос звучал хрипло, почти сбивчиво. Он не смотрел на Мирдала. Не мог. — Ты знаешь, кто я. Что я сделал. Что ещё сделаю, — он наконец поднял взгляд. И в нём не было ни ненависти, ни насмешки. Только усталость, что копилась веками. — Если ты принципиально не слушаешься моих приказов, прошу тебя: уходи. А то я поверю, что такие, как ты, существуют. — Раз существуют, значит, можно и стать таким, — протянул Мирдал ему руку с раскрытой ладонью, словно зовя в совершенно другой мир, где можно и отдохнуть, и насладиться жизнью, а все вокруг добрые и мудрые. — Твой прежний подход не принёс тебе счастья, зачем ты продолжаешь? Глаза Паймона уже не горели, а тлели. Они приковались к протянутой руке, в них мелькнула то ли потревоженная ностальгия, то ли древняя, давно забытая надежда. — Зачем? — он прошипел измученно, перья на загривке встали дыбом — как у птицы, внезапно ослеплённой вспышкой света. — Потому что я — чёртов король. Потому что весь этот адский хаос держится на страхе, на силе, на жестокости, которую я вбивал в головы веками! Разве у вас, Светлых, не так? Не страхом божьего гнева вы внушаете, что нужно поступать по заповедям? — Паймон отошёл ко своему трону, когти впились в подлокотник, оставляя глубокие царапины в гелиолите с пиритовой окантовкой. — Ты предлагаешь мне сдаться? Показать слабость? Ха! В тот же миг мои же «верные» вассалы растерзают меня, как стая гиен старого льва. — Это будет не слабость, а сила владеть в том числе и самим собой: той частью, что тяготит тебя и не нравится тебе, — отпустил и расслабил Мирдал руку, будто он уже передал Паймону то, что хотел в него вложить. — Ты от этого станешь могущественней, чем был! Перестанешь тратить энергию в пустую раздражительность на окружающих и ненависть к самому себе, что не справился воспитать хорошее потомство. Простишь себе ту ошибку, что ты вложил в своих детей жестокость, а теперь они интригуют против тебя и друг друга. Паймон медленно, будто в трансе, поднял голову. Его глаза расширились — сначала от шока, затем от чего-то более сложного. Перья улеглись, будто успокаиваясь после бури: — Глупый, наивный, невыносимый ангел, — в хриплом голосе уже не было ярости, только измождённое недоумение. — Ты говоришь так, будто… будто это просто. Мирдал вздохнул, зная, что это далеко не просто: — Кому стать новым и лучшим примером Гоэтии, как не тебе, Паймон? Ты можешь остаться Тёмным, но при этом быть благим. И тогда тебя не захотят свергать — потому что любой иной правитель был бы хуже. — Благим… — Паймон пробовал на вкус новое слово, странное и чуждое. — Я правлю через страх потому, что это работает. Потому что в этом мире любая доброта — слабость. Любое прощение — повод для удара в спину. Это для тебя открытие? — Страх проще, признаю, — развёл Мирдал руками и крыльями. — Как использовать его, так и побеждать. Но стоит понимать, когда кнут использовать выгодно, а когда лучше сработает пряник. Одними кнутами… ты и сам сыт не будешь! — Так Мирдал подразумевал, что Паймон загонял себя в ловушку перфекционизма и потому истощал себя, пока наконец не догадался остановиться. — Ну а от эгоистичных дураков… уверен, ты можешь себя защитить, — ангел оскалился хитро, даже несколько по демонически, — заодно сократив их популяцию. Тени вокруг них зашевелились, но теперь… настороженно-любопытно. А Паймон резко рассмеялся — не язвительно, но почти… свободно: — Светишься как лампада у иконы, а говоришь как торгаш из Геены! — с ухмылкой Паймон сел на трон, откинувшись на спинку, расслабляя многовековую тяжесть в позвоночнике. — Кнут и пряник… Да, я знаю эту игру. Просто… забыл, что пряник тоже может быть оружием. — Говорю на твоём языке, чтобы ты понял! — Мирдал подмигнул, уже вне всякого церемониала. — Ты б точно не воспринял обычные слова святош про безусловную любовь, искреннее прощение и, что вообще смешно, воздаяние в загробной жизни. Но золотое правило этики работает во всех реальностях: делать окружающим только то, что хочешь получать для себя. А слова, в которые его облекаешь… просто способ напомнить об этом. И спасибо тебе за твою мудрость и понимание, которое к тебе вернулось. — Ты невозможный, — Паймон покачал головой, когти с лёгким звоном скользнули по гладко-терракотовой ручке трона, — читаешь мне проповеди… и при этом подмигиваешь, как инкуб проститутке. ЛАДНО! — он встал с трона резко, вырастая перед Мирдалом во весь рост, но не с угрозой, а с почти драконьей любознательностью. — Договорились, ты уже не слуга мне, ты достоин стать советником. Но не питай иллюзий… — коготь приподнял подбородок ангела, — Ад Раем не станет. Но если ты поможешь сделать его… интереснее… — его голос снизился до шёпота, густого, как болото, и такого же опасного, — …то, возможно, я даже скажу тебе спасибо. И прежде чем Мирдал успел ответить или даже отвести его наглые лапы от своей морды, Паймон сам резко развернулся, уходя в свои покои: — А теперь вон! У меня есть… королевские дела. Да, в его тоне уже не было холодного отторжения. Было что-то другое. Обещание посмотреть на себя и мир с другой стороны. Намёк на игру. И, возможно — хотя кто знает? — на то, что это будет новым началом, а не временным изменением. Мирдал, светясь довольством, молча ушёл в портал, только помахав королю на прощание. Паймон остановился сразу, как он исчез. Пальцы медленно сжимались и разжимались, будто ощупывая невидимые нити новой реальности. Ладони, еще хранящие след ангельского тепла, казались чужими — как будто впервые за века демон почувствовал их без привычного веса крови и власти. — Новая… стратегия, — он пробормотал, и тени вокруг него дёрнулись, будто испуганные переменой. Он повернулся к окну, где адское пламя неба мешалось с неоном города. Где-то там был Столас — его сын, теперь чужой. Где-то там была Октавия — его кровь, которую он сам оттолкнул. И где-то… …Где-то был он сам. Паймон. Король, который вдруг усомнился. В следующий миг он исчез — не в клубах серного дыма, а в тихом шелесте теней. Потому что не для того, чтобы карать. Не для того, чтобы владеть. А чтобы… Наблюдать. Где-то в глубинах Ада, в бедняцком баре, куда князья Тьмы заглядывали редко, сгорбленная фигура в потрепанном плаще присела за дальний стол. Красные глаза, скрытые капюшоном, следили за игрой в карты на барной стойке — за смехом, за предательством, за всей жизнью, которой Паймон не замечал веками. В ней он отказывал и себе, и своим детям. Но ради неё он и правил. А на его ладонях, сжатых вокруг простого бокала с дешёвым вином, все ещё теплился след. Света.