Ангел по вызову

Один из грешников, что сидел на диване в фойе — выглядел он как светловолосый человек с руками, ногами и хвостом от растрёпаной дикой мыши — наблюдая за написанием письма Энджелом, наклонился к стоявшему подле Бакстеру: — Я бы посмотрел, чем это кончится. Семь тысяч лет в этой дыре, и ни одного искренне искуплённого, кроме змея, которого мы не видели. — Я здесь тоже из чистого, старого как ад, любопытства, — бросил Бакстер ему, складывая руки за спиной, а потом глянул на Чарли. — Пока её экстраординарному заявлению нет ни одного экстраординарного доказательства, лишь слова принцессы и парочки ангелов. — Но Пентиусу удалось, это правда! Он даже письмо прислал! — она порывисто полезла во внутренний карман своего ярко-красного пиджака и с благоговением достала слегка помятый конверт. Развернув его, она показала лист бумаги с характерным, немного вычурным почерком Пентиуса. — «Ангелы радуются моему появлению больше, чем ожидаемым праведникам, и с вашей Миссией по реабилитации грешников радости станет ещё больше!» Вот оно! Самое настоящее, материальное доказательство! Вегги хмуро полуприкрыла глаза: — Но Вокс его назвал подделкой нашего производства. И, на самом деле, я не могу придумать, как доказать его подлинность. — Как же вы верили в своё дело, прежде чем Пентиус вознёсся? Тогда не было никаких доказательств… — Мирдал мягко улыбнулся им всем, особенно растрёпанному: — Господин, как тебя зовут? — Я даже имени своего не помню. Только клички, которые давали враги. «Крыса», «Утырок», «Рат», — он произнес с горькой иронией. — Может, я с именем и забыл, как быть человеком вообще, ангел. — Забыть — не значит потерять навсегда. Возможно, путь искупления для тебя начинается не с Рая… а с воспоминания. Даже со старого имени и всего, что оно значило, — Мирдал мотнул головой на Энджела, что скрипел по бумаге ручкой, — как для него — с прощения роднёй. Рат фыркнул с сомнением, но уже меньшим, его блекло-голубые глаза изучали Мирдала: — Посмотрю, что ты за терапию предлагаешь. Семь тысяч лет скепсиса одним разговором не смоешь. Мирдал улыбнулся уже не только добро, но и с понимающей иронией: — Семь тысяч лет? И ты помнишь их все? Ты, получается, из Египта времён фараонов или Вавилона? Тогда и Ада-то не было, кажется, только Дуат и Иркалла, но туда попадали не за грехи… — Пфф. Я помню, как складывали камни мегалитов, ровесников Аркаима и Стоунхенджа. Помню запах дыма от первых костров, что люди разводили, дрожа перед темнотой, помню, как звучал мир до того, как стало слишком много суеты и правил, — он посмотрел на свои покрытые шерстью лапы с огромными когтями, как на что-то чужое. — Когда ты живешь так долго… всё сливается. Имена царей, названия городов, причины войн… и причины, по которым я здесь. Дуат и Иркалла? Были такие места, тёмные и холодные. Не только для грешников, нет. Для всех. Там не было… этой суеты, — он мотнул головой в сторону шумного холла, где Хаск и Энджел горячо обсуждали, как завершать письмо. — Глаз на стенах и тротуаре, перестрелок и телевизоров с идиотскими новостями. Там просто… спали. А потом… — его клыки обнажились в оскале, который мог быть и улыбкой, и гримасой боли, — появилось это место с его искажёнными законами. И меня… засунули сюда. За что? За то, что выживал как мог? В моё время не было даже первородного греха… Рат для Мирдала оказался неожиданно сложным клиентом, ставящим под сомнение затею с искуплениями в целом. Как можно искупить того, кто попал в Ад не за грех, если Ад возник вокруг него? Или всё же была в грешнике какая-то скрытая под археологически глубокими слоями лет старая вина, о которой он забыл сам, но что до сих пор его тяготила, не давала переехать в иное место, куда он желал, раз появился в Отеле? Если только он это сделал не от скуки или ради более адекватной компании, чем в среднем по аду… — Могу попробовать погрузить тебя в регрессивный гипноз, — предложил крысу Мирдал, — чтобы ты чётче вспомнил ту кровь, что тебя до сих пор пугает настолько, что ты отказываешься её вспоминать подсознательно. Но это требует смелости и решимости. Соглашайся, только если искупление — действительно то, что ты ищешь, и ты готов встретиться сам с собой ради него. — Гипноз? — голос Рата от страха стал ниже, тише и хриплым, когти ног впились в ковёр. — Копнуть… туда? В ту кровь? В тот… перелом? — Он сглотнул, шерсть на конечностях и хвосте слегка встала дыбом. — Ты не понимаешь, ангел. Там… не просто воспоминание. Там то, что сделало меня… этим, — он ткнул когтем в свою грудь. Мирдал сиял мягко, как лунный свет, только солнечного оттенка. — Понимаю, — сказал он тихо, но с невероятной твердостью, — там может быть больно. Как от затянувшейся, но загноившейся раны. Нужна смелость, чтобы её выскрыть… и вообще признать: то, что сломалось тогда, до сих пор болит. И пока боль спрятана в подсознании, она управляет тобой, держит в том состоянии, которое тебе самому не нравится, — он сделал паузу, его голос стал ещё тише, но весомее: — Уже говорил: искупление — не билет в Рай, оно — ключ от твоей собственной клетки. Но ключ этот лежит в твоей самой глубокой тьме. Хочешь ли ты его найти? Готов ли ты встретиться с тем страхом лицом к лицу, чтобы наконец перестать быть его пленником? Рат тяжело дышал, взволнованно вздымая грудь. В глазах бушевала война: древний ужас против искры… чего? Надежды? Жажды покоя? Жажды снова почувствовать солнце? — Я… — он начал, и голос его сорвался. Он сглотнул, глядя прямо в глаза Мирдала: —ненавижу клетки. Делай что должен, ангел. Не получится спасти того, кто не должен быть в аду — тогда ты бесполезен для всех здесь. Чарли, к удивлению крысогрешника, обняла его плечи: — Ты не один, Рат, мы здесь, с тобой. Я в тебя верю! Мирдал знал, что с эти застарелые раны может получиться исцелить не с первого раза. Да и в самом процессе гипноза Рат мог не осознавать потом то, о чём говорил в бессознательных откровениях. Поэтому ангел обратился к Бакстеру: — Ты, насколько понял, гениальный биотехник? Низкий рыбогрешник, который до этого яростно конспектировал диалог, резко поднял голову, глаза за стеклами очков сузились от возмущения: — Я ученый! Универсальный гений! Мои исследования охватывают квантовую механику, биоинженерию, парапсихологию и усовершенствованные методы очистки сточных вод! — А есть ли у тебя что-нибудь из твоих созданий, — загорелся азартом Мирдал, объявляя учёному научный вызов, — что может записывать звук, а в идеале и изображение, а потом воспроизводить? Навроде слушающих ракушек с Небесного Острова. Желательно, чтоб такое создание не смог бы взломать Вокс, мы тут все ценим приватность. Можно одолжить у тебя подобную штуку на несколько сеансов? Подробные исследовательские отчёты предоставлю, оформленные по всем ГОСТам НИИ. — Структурированные данные… Рецензируемые протоколы… — взгляд Бакстера мечтательно остекленел, но грешник затем резко встряхнулся. — Конечно! У меня есть идеальное решение. Гораздо более совершенное, чем примитивные слушающие ракушки или любые гаджеты Вокса. Он извлёк из кармана своей плотной куртки гладкий органический шар размером с апельсин, покрытый тонкой, полупрозрачной перламутровой мембраной. В центре шара мерцал один крупный, похожий на кошачий, глаз. — Встречайте: «Голосоглаз»! — объявил Бакстер с гордостью. — Моя собственная разработка, биологический рекордер высочайшей точности! Записывает аудио в диапазоне, недоступном для адских приборов, в формате, который невозможно взломать без генетического ключа. Видео тоже — в полном спектре, включая инфракрасное и ультрафиолетовое излучение. Анализирует микровыражения, частоту дыхания, цвета аур — идеально для последующего анализа реакций пациента вашего «регрессивного гипноза»! И, — он понизил голос до драматического шепота, — абсолютно защищен от внешнего вмешательства. Мои творения не поддаются взлому этим… телевизионным шарлатаном, за что их любят и ценят все остальные Оверлорды. Чарли подошла ближе, с тревогой глядя то на глаз, то на Рата: — Это… безопасно для нас? И… где мы это проведем? Я читала про терапевтические гипнозы, нужно тихое, спокойное место без лишних глаз. Вегги кивнула: — Отведём для этого комнату для медитаций на третьем этаже. Там тихо, звукоизолированно, дверь запрём изнутри. Рат смотрел на «Голосоглаз» с большим подозрением: — А этот глаз не считается лишним? Да и вам двоим, девушки, зачем слушать мои воспоминания?.. — он тяжело вздохнул, усталость внезапно накатила на него волной. — Ладно, ведите, куда надо. Чем быстрее начнём… тем раньше обрету покой либо разорву кого-то на части. Оба варианта меня устраивают. Ниффти, привлечённая диалогом, подбежала с тряпкой и спицей, а, увидев творение Бакстера, тут же подскочила с кровожадной улыбкой: — Учёный вывел идеального сферического таракана!!! Бакстер с визгом отдёрнул руки с биоприбором: — Не трогать! Он стерилен! И хрупок! Уязвим на прокол! Мирдал успокаивающе расправил крыло: — Спасибо, Бакстер. Отчеты будут исчерпывающими. Вегги, комната для медитаций пойдёт идеально. Рат… — он посмотрел на древнего грешника, — главное ты уже сделал, проявил смелость. Теперь — сам шаг в бездну. Но, правильно Чарли сказала, ты не будешь один. Бакстер, едва отбившись от Ниффти, отдал «Голосоглаз» Мирдалу. Шар мягко и коротко завибрировал в его руке, зрачок-объектив сфокусировался на ангеле с любопытством. Мирдал кивнул, его крылья мягко накрыли это создание, приветствуя его куполом тишины и покоя. — Итак, идём. «Комната для медитаций» на третьем этаже казалась оазисом покоя после хаотичного холла внизу. Стены, обитые тёмным деревом, действительно поглощали звуки, несколько матовых шаров-плафонов под потолком излучали мягкий, тёплый, янтарный свет. В центре комнаты лежал толстый ковер глубокого бордового цвета, а на нём стояли несколько низких диванчиков с подушками. — Нужно? — Вегги подошла к маленькому круглому столику с подставкой для аромапалочек из сушёных трав на тонкой и длинной деревянной щепке. — Можно, — Мирдал медленно обошел комнату, знакомясь с ней, его золотистое сияние сливалось с тёплым светом шаров, творя почти священное пространство. Он мягко коснулся стены ладонью, словно проверяя защищённость помещения, и удовлетворенно кивнул. — Поставь сандал, если есть. Рат устроился на самом большом диване, стараясь развалиться непринуждённо, но лицо его напрягалось, а глаза беспокойно бегали, избегая смотреть на пульсирующий «Голосоглаз», который Вегги осторожно установила на низком столике перед воскуренными благовониями. Устройство мягко замерцало, его вертикальный зрачок сузился, фокусируясь на Рате. — Хмф. Уютненько, — тот пробурчал, стараясь звучать саркастично, но выдавая нервозность. — Прямо храм, только с психологом вместо жреца. Чарли села рядом с ним на пол, прямо на ковер, и осторожно положила руку на его колено: — Мы с тобой, Рат, не бойся. Просто дыши, если будет трудно. И помни — ты сильнее любого страха. Сильнее того, что случилось тогда. Вегги кивнула, запирая дверь: — Голосоглаз готов. А мы с Чарли наблюдаем, чтобы они не натворили ничего лишнего, — она посмотрела на Мирдала. — Удачи. Мирдал подошел к Рату, встал рядом и поднял руку к нему ладоню и излучая с неё золотистое свечение, успокаивающее, как свет из окон ранней ночью: — Ты в безопасности, — его голос обрёл мелодичную глубину. — Стены крепки. Друзья рядом. И даже в самой глубине памяти ты не одинок. Мы твои проводники. Твой страх может быть сильным, но смотри на него лишь как на тень на стене… А тени не могут удержать того, кто поворачивается ко свету. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание грешника. Рат закрыл глаза, его дыхание, сначала прерывистое, начало медленно выравниваться под воздействием голоса Мирдала. Ангел продолжал тише, но чётче: — Ощути под собой землю. Не ковер… а ту самую, твёрдую и тёплую от солнца. Почувствуй её не под лапами, а ступнями. Лучи на коже. Тепло. Жизнь. Ты стоишь, прямо, видишь мир… Каким он был? Каким ты его помнишь… до страха? До перелома? Голос Мирдала тек, как медленная река, огибая сопротивление, проникая в трещины тысячелетних стен. «Голосоглаз» Бакстера неотрывно следил за Ратом, фиксируя малейшую дрожь в мускулах, изменение ритма дыхания. Чарли крепче сжала лапу грешника, её собственное дыхание замерло. Вегги стояла настороже, как страж, у дверей. Прошло несколько долгих секунд. — Помню… тепло. Солнце на коже. Не на шкуре. На коже. И… руки. Две. Чтобы… строить? Держать? Обнимать? — Рат выдавливал слова, будто они были острыми камнями, режущими ему горло. — Потом… кровь. Много крови. Моя. Чужая. И страх. Такой сильный страх, что он… сломал что-то внутри. Чарли замерла, наполнившись жалостью, и не отпускала его ладонь. Глаз Вегги наполнился глубоким пониманием чувств крысогрешника… через её собственную боль от осознания того, что она натворила, служа Экзорцистом. Комната застыла в гнетущей тишине. Воздух, напоённый сандалом, показался тяжёлым дымом погребального костра. Рат вздрогнул и протяжно простонал, его когти впились в ткань дивана, рванув её с хрустом. — Виселица… — прохрипел он, голос стал чужим и скрипучим, как несмазанные колеса катафалка. Глаза под закрытыми веками бешено задвигались. — Они нашли… всех. Девушку… старика… детей в деревне у реки… Мои руки… Мои руки были красны… до локтей. Горячая… липкая… — он задрожал, шерсть встала дыбом. — Община вынесла приговор. Верёвка на шее… мороз… Смерть… я увидел её… почуял запах сырой земли… Внезапно его тело выгнулось в неестественной судороге. Глаза распахнулись, ещё более мутные и без осознания настоящего, они видели только ужас давно минувшего дня: — Он пришел! Из тени… за стволом! Глаза… угли во тьме! Голос… как скрежет обвала! — Рат зашипел, прижимая руки к голове, словно пытаясь защититься от голоса в памяти. — «Хочешь жить, крыса?» спросил он. «Жить… в шкуре зверя? Жить в вечной тени? Платить за глоток жизни вечным страхом и клыками?» Я… запищал, как придавленная мышь. «Д-да!» просипел я. «Жить! Любой ценой!» И тогда… боль! Кости… ломались! Кожа… рвалась! Шерсть… прорастала сквозь кровь! Я упал… в грязь… под деревом… а они думали… что я умер… что верёвка порвалась от тяжести преступлений… Чарли не сдержала беззвучных слез, Вегги рефлекторно проявила копьё в руках, словно бы могла защитить Рата от прошлого. «Голосоглаз» Бакстера беззвучно фиксировал всё. Рат снова застонал, скрючившись: — Цена… Я стал этим… чудовищем. И страх… тот самый страх… он не ушел… он стал моей шкурой… моей тюрьмой! — Ты спас себя тогда от виселицы, — прошептала Чарли дрожаше. — Теперь дай нам помочь спасти тебя от этой тюрьмы. Пожалуйста. Свет Мирдала падал на Рата направленно, ангел стал одновременно путеводным маяком и факелом, что отгонял тени прочь: — Ты выбрал жизнь, пусть и такой ценой. Ты сменил страх смерти на страх вечный. Это был крик души, не готовой к небытию. Но теперь вопрос в другом. Хочешь ли ты продолжать платить той же монетой вечно? Или та сделка… она не имеет силы, раз ты всё равно оказался в стране покойников? Хочешь ли ты теперь пересмотреть условия контракта, а то и вовсе его разорвать? Найти того духа, но уже не как жертва? Рат замер. Судороги его прекратились, а дыхание выравнивалось. Он медленно открыл глаза. В них не было прежней усталой ярости или скепсиса, только пустота, глубокая, как пропасть. Но на дне этой пропасти вспыхнул крошечный огонёк. Не надежды, не агрессии, а признания себя, собственного выбора и собственной вины. — Пора перестать платить, — выдохнул он, с плеч будто спал камень тех древних мегалитов. — Стоит найти… того духа. Посмотреть ему… в горящие глаза. Сказать… что сделка… закрыта, — голос Рата окреп. — Я правда не хочу больше… быть грешником. В этих словах впервые за его тысячи лет прозвучала настоящая воля — пока хрупкая, но заждавшаяся самой себя веками и готовая крепнуть. Мутная, горячая слеза Рата упала на ковёр. Мирдал сложил ладони в уважительном жесте: — Да будет так, — и подошёл ближе, окутывая сиянием. — Отдохни перед грядущим финальным боем. Первая битва, самая тяжелая, уже выиграна. Мы найдем твоего духа и вернём твою свободу. Рат закрыл глаза снова, его тощее тело наконец расслабилось, погружаясь в первый за тысячелетия сон без кошмаров о горящих углях во тьме. Чарли тихо заплакала, обняв его лапу, а Вегги расслабила хватку на оружии, подходя к любимой и целуя её в макушку. — Грех предо Мною есть выну, — Мирдал, завершив ритуал строчкой псалма, забрал «Голосоглаз» и отпер дверь. Путь к искуплению для одного из древнейших грешников только начался, но первый, самый страшный шаг — шаг его признания самому себе — был сделан.