Ревнуй меня почаще

Вернувшись наконец домой… Что ж. На самом деле, Тянь и не ждет, будто все будет также, как было когда-то. Все-таки, прошло три года – он сам во многом изменился, нельзя ждать, что остальное останется неизменным. Так попросту не бывает. В общем-то, глядя на знакомо-незнакомый город, в котором вырос – ощущает себя Тянь странно. Вот сам город как раз изменился мало – есть какие-то несущественные детали, новые постройки или еще что, но едва ли они хоть сколько-то существенны. В целом – это все то же самое место, которое он знал когда-то. Вот только внутри – никакого отклика. Ничего в нем не отзывается на этот, вроде бы, родной ему город. Это просто серые, бессмысленные улицы, просто серое, нависающее хмурыми тучами небо, просто серые, сливающиеся в безликую толпу люди. Да, Тянь вернулся домой. Просто дом для него – не этот город, не эти улицы, не это небо. Они ничего не значат совершенно, к ним возвращаться не стал бы. Потому что дом для него. Это один конкретный человек.

***

Его дом. Его жизнь. Его солнце.

***

Так что именно к этому человеку он, конечно же, и отправляется тут же, как только представляется такая возможность. Есть часть Тяня, которая думает – может быть, лишь может быть, трех лет достаточно, чтобы переболело, чтобы остыло, чтобы отпустило. Чтобы наконец посмотреть – и не ощутить, как все нутро вперед, навстречу одному-единственному человеку рвется. Может быть, спустя три года, вновь посмотрев на него – Тянь вдруг поймет, что просто идеализировал, что создал в собственной голове некий образ, которому принялся поклоняться. Пока реальность тем временем от этого образа далека. Пока реальность врежет ему по лицу наотмашь – и ничего больше не останется. Потом Тянь с этой частью самого себя переглядывается где-то там, в темных, мрачных коридорах за собственными ребрами. Они смотрят друг на друга. И ржут. Потому что – нет, совершенно не правдоподобно же. Сам себе абсолютно не верит, будто такой вариант в принципе возможен, хоть в одной из вселенных. Знает, что не идеализировал – потому что обо всех недостатках тоже отлично помнит. Чтобы им поклоняться тоже. Знает, что, с высокой вероятностью, реальность и впрямь ему наотмашь врежет – но лишь осознанием того, что не просто не идеализировал. Еще и преуменьшал. Знает, что, раз до сих пор не остыл – то уже все, не пройдет, не переболит.

***

Да и не хочется ведь, чтобы прошло, переболело. Такую боль, боль по одному-единственному, по-настоящему стоящему того человеку – Тянь готов стерпеть. Этой болью он дышит и существует последние три года. Эта боль. Как ни парадоксально. То, что помогло ему дальше упрямо по жизни тащиться.

***

Когда же Тянь видит его вновь – очень быстро выясняется. Он был прав. Прав во всем. Реальность и впрямь бьет его по лицу наотмашь – опрокидывает на колени и ебашит по ребрам со всей мощи коленями. Потому что и правда ведь – не переболело, не отпустило, не остыло. Потому что и правда ведь – не идеализировал. Преуменьшал, черт возьми.

****

Потому что невозможно идеализировать то, что и так идеально – казалось бы, ничего подобного попросту существовать не может. Вот только Мо Гуаньшань. Очень даже существует.

***

Все эти несколько лет, пока не виделись и Тянь не возвращаться в страну – они, конечноже, продолжали общаться… Ну, как продолжали. Просто Тянь продолжал закидывать Гуаньшаня уймой сообщений, чтобы тот о нем не забыл; периодически звонил. И считал своей личной победой, жутко радовался, если тот отвечал на сообщения – в основном, чтобы материть и приказать перестать уже этими сообщениями спамить, из-за чего Тянь всегда рождественской елкой светился. Каждое сообщение наизусть выучивал. Иногда Гуаньшань даже трубку брал – в основном, чтобы… ну, снова выматерить и приказать перестать уже названивать и мешать ему работать, или спать, потому что время в Китае уже сильно за полночь… …Какого хуя с тобой не так, псина ты сутулая? Или еще что-то в том же духе. А Тяню каждая «псина сутулая» в исполнении Гуаньшаня в собственный адрес – теплом по сердцу и улыбкой на губах. Да, он не то чтобы сильно адекватный, когда дело доходит до Гуаньшаня…

***

Но на адекватность и не претендует. Чего уж там.

***

Вот только иногда. Крайне, крайне редко. У них случались и другие разговоры. В основном по ночам, состоящие по большей части из молчания, в котором, тем не менее, таилась уйма всего не высказанного и кричащего, и «псина сутулая» в эти мгновения звучала как-то совсем уж беззлобно, сипло, будто чуть-чуть тоскливо – так, что Тяню по сердцу одновременно и лезвиями, и теплом, и он обещал, снова и снова обещал, хрипло и на грани слышимости, уверенно и уязвимо, разбито и мягко, что вернется. Обязательно вернется. Вернется – к одному лишь Гуаньшаню, потому что он стоит того, чтобы вернуться, чтобы возвращаться снова и снова. Чтобы попросту быть. Больше ничего возвращения не стоило – один только он. Один только он стоил и того, чтобы уехать – ради него, но этого вслух Тянь никогда не говорил, никогда подобного не писал. Отлично знал, что такое положительной реакции не получит. Обычно в ответ на все обещания о возвращении Гуаньшань сипел, что кому он здесь нужен, пф-ф, бесячая псина сутулая, пусть сидит, где сидит. А Тянь улыбался тихо и нежно, тоскливо и разломанно, ощущая, как нутро топит теплом, мягкостью и разбитой нежностью – за время их знакомства он хорошо выучил язык Гуаньшаня и знал, что в переводе это значит… …жду тебя, псина сутулая, возвращайся уже быстрее, бесишь просто. Ну, или надеялся, что именно это оно и значит. Что не разучился язык Гуаньшаня за время разлуки понимать.

***

Потому что иногда – лишь иногда… Ладно, куда чаще, чем простое лишь-иногда. Он до ужаса боялся того, что на самом деле и впрямь не нужен будет, если вернется, что Гуаньшань его вовсе не ждет, что лишь рад наконец от него избавиться, что тут же, тут же о нем забудет. Если Тянь только перестанет спамить сообщениями и звонками.

***

Но вот он вернулся, вот он снова здесь, в Китае, вот он вновь видит Гуаньшаня – и теперь им уже лет по девятнадцать, а в последний раз они лично виделись, когда им было шестнадцать, и Тянь, конечно, знает, что Гуаньшань вытянулся, окреп, изменился. Потому что видел его фотографии. Присланные, конечно же, не самим Гуаньшанем – от него дождешься, пф-ф. Эти фотографии он требовать прислать то от Цзянь И – который каждый раз говорил, что теперь Тянь ему ужасно должен и позже он обязательно этот долг потребует. Но все равно радостно продолжал фотки слать. То от Чжань Чжэнси – этот фотографии слал куда менее охотно, но все же иногда и от него что-нибудь прилетало, в основном в те моменты, когда Тянь переставал выебываться и позволял себе показать совсем немного искренней тоски по Гуаньшаню. Ну, а иногда просто от других людей, оставшихся в Китае. Людей брата, ага. Не то чтобы Тянь специально кого-то нанимал или еще что, ну! Это просто… ну, ему было любопытно. Он тосковал и скучал. Он сам постоянно закидывал Гуаньшаня собственными фотографиям – так что справедливо, если взамен тоже видел его фотографии, а? И вовсе это не сталкинг, ну! Тем более, что Тянь честно рассказывал об этих фотографиях самому Гуаньшаню, активно – и восторженно – комментирую каждую, к его огромному раздражению и к собственному еще большему счастью из-за этого раздражения. Так что, да, Тянь знал, что Гуаньшань изменился – ровно, как изменился и сам Тянь. Все-таки, прошло три года. Могли бы они в принципе не измениться, ну? И все-таки, одно дело – видеть это на фотографиях.

***

Совсем другое. Увидеть лично, самому, вживую.

***

Самый яркий образ Гуаньшаня, который остался в голове Тяня – это он шестнадцатилетний, с огнем в глазах, оскаленный, прикрывающий за постоянной яростью и злостью всю ту мягкость, тепло и заботу, которые каким-то непостижимым образом ему удалось в себе сохранить, как бы мощно жизнь ни ебашила по хребту. Тогда он еще был немного по-подросткому угловатый, худощавый, и при этом крепкий, далеко не слабый, с еще чуть неуклюжими конечностями, с заостряющимися все сильнее скулами, с плечами, которые явственней и явственней раздавались вширь. Все еще подросток – но обещавший однажды стать восхитительным мужчиной. Сейчас, спустя годы, когда Тянь и сам стал старше – тот образ Гуаньшаня вызывает в нем скорее прилив острой нежности, чем что-либо еще. Но стоит увидеть его сейчас…

***

Ох черт.

***

Это происходит, когда Тянь подходит к его месту работы – он не предупреждал о своем приезде, хотел сюрприз сделать или типа того. Очень надеялся, что сюрприз получится приятным. Но, конечно же, отлично знает, где именно Гуаньшань работает – у него уйма источников информации, начиная от трепливого Цзянь И, который постоянно ноет, что Тянь ему должен, и все равно радостно всю возможную инфу выкладывает. Продолжая все теми же людьми брата. Да и собственными связями. Поэтому, да – вот Тянь подходит к той кофейне, где Гуаньшань, в свободное от учебы время, подрабатывает бариста. Тут же, оказавшись где нужно, он непроизвольно недовольно морщится, ворчит себе под нос – потому что это какое-то обшарпанное, явно не заслуживающее Гуаньшаня место. С другой стороны – а кто и что его в принципе заслуживает? Целый мир – и тот не заслуживает совершенно, едва ли когда-нибудь заслужить сможет, но этому миру чертовски повезло, что Гуаньшань все-таки есть. Еще сильнее повезло самому Тяню, который, конечно же, не заслуживает тоже… Но и отказываться точно не собирается. Ну и вот он останавливается у кофейни. Медленно, глубоко вдыхает – шумно и тяжело выдыхает. Это странно, для тревоги и беспокойства причин нет, нет причин, чтобы сердце как бешеное колотилось и куда-то к кадыку сквозь грудную клетку прорваться пыталось. Тем не менее. То, что Тянь планировал – войти в эту самую кофейню, весь такой уверенный, шикарный и сногсшибательный, чтобы как раз Гуаньшаня вот так, сходу одним своим видом с ног и сшибить, ага. Исключительно в хорошем смысле. А теперь – вот, стоит перед дверью, ощущая, как нетипичная для него, не знакомая нервозность топит сознание, как колотится сердце, как пересыхает во рту, как внутри что-то треморит и тремор этот едва не перетекает в ладони. Приходится сжать их в кулаки, чтобы от дрожи удержать. Вот что это за ерунда, а? Все ведь в порядке! Все просто отлично! Сейчас они вновь увидятся спустя три года и…

***

…и – три гребаных года, в течение которых только переписки, редкие разговоры, фотографии, полученные через других людей. И тоска. Тоска. Тоска. Изъедавшая изнутри, кажется, даже кости. Скучал ли Тянь? Да слово «скучал» не в состоянии описать то, как же мощно по Гуаньшаню истосковался, ну! Все это значит лишь то, что он сейчас должен ощущает радость, предвкушение, воодушевление – а вовсе не беспокойство, не нервозность, не… Не гребаный страх. Ведь Гуаньшань тоже по нему скучал. Определенно. Наверняка. С высокой… ну, с некоторой вероятностью. …а если нет? А если он сейчас только разочаруется и поморщится, Тяня увидев? А если он был лишь рад от Тяня избавиться, только рад этим годам в разлуке? А если, стоит сейчас в эту кофейню зайти – и все, чего удастся добиться, так это просто разрушения иллюзии того, что все еще может быть хорошо? Что Тянь еще может быть нужен тому, кто ему самому сильнее воздуха нужен?.. Черт! Приходится Тяню резко себя одернуть – ну вот что это за ерунда вообще, а? Отвык он от всякой идиотской неуверенности – в принципе ведь ощущает что-то подобное лишь, когда речь заходит о Гуаньшане. Но других вариантов все равно нет. Уж точно Тянь не собирается сейчас трусить, разворачиваясь и уходя, так с ним и не увидевшись – да он вернулся-то в первую очередь исключительно ради того, чтобы увидеться! Исключительно гонимый своей тоской по нему, потребностью в нем, тем, как же сильно скучал. Скучал. Скучал. Так что Тянь вновь вдыхает-выдыхает, натягивает на лицо улыбку пошире и поярче – пока что фальшивую, но, если все пройдет… как он надеется, хотя бы неплохо, то уверен, от одного лишь вида Гуаньшаня, пусть хмурого, пусть ворчащего, главное, чтобы не ненавидящего, не прогоняющего. Эта улыбка наверняка тут же станет искренней. И вот Тянь уже делает шаг вперед, готовясь в кофейню войти… Но тут вдруг его внимание привлекает вспышка солнца там, за окнами кофейни. То есть, нет, не солнца, безусловно – всего лишь рыжих волос, хотя для Тяня это за солнце очень даже засчитывается. Моментально он замирает. Как дышать забывает. Потому что волосы эти, конечно же, могут принадлежать лишь одному человеку – могут пройти годы, могут пройти десятилетия, могут пройти века. А Тянь все равно этот неповторимый оттенок рыжего узнает.

***

Этот оттенок рыжего, который для него полыхает ярче солнца. Этот оттенок рыжего, который принадлежит тому. Кто для него. Само Солнце.

***

И вот он стоит там. И пялится в окна кофейни. Пялится-пялится-пялится, пока Гуаньшань проходит за стойку, пока Гуаньшань поправляет фирменный фартук кофейни, пока Гуаньшань хмурится, возясь с чем-то за кассой. Пока Гуаньшань. Гуаньшань. Гуаньшань в принципе – существует. Существует не где-то там, за сотни и тысячи чертовых миль – а вот здесь, на расстоянии считанных ярдов, сократить которые займет считанные минуты. В это мгновение вдруг Тянь рад, что не успел в кофейню зайти. Потому что выставил бы себя замершим восторженно, потерявшим связь между ртом и мозгом ебланом – каким, в общем-то, и является вот прямо сейчас, просто, к счастью, Гуаньшань этого видеть не может. А раз не может… Оставляет Тянь себе еще минуту-другую-третью, чтобы постоять здесь и просто попялиться, чтобы позволить себе побыть впавшим в ступор восхищенным ебланом, пока впитывает его образ после трех долбаных лет разлуки. Чтобы насладиться всеми теми изменениями, которые, вроде бы, уже видел на фотографиях – но вот так. Вживую. В реальности. Совсем ведь иначе. И к образу того, шестнадцатилетнего Гуаньшаня, который ярко выжжен у него на сетчатке у Тяня – да, острая нежность, топящая и кроющая, и сейчас он тоже прилив нежности ощущает. Но также. Также явственно ощущает и кое-что другое. Также, глядя на Гуаньшаня, вытянувшегося и окрепшего, с широкими плечами, с этими знакомо-яркими, огненными волосами и незнакомо острыми скулами, с этими широкими, загрубевшими ладонями, длинными, сильными пальцами, которыми он разбирается с кассой, с этими шикарными крепкими предплечьями, обтянутыми рукавами футболки, с этими тонкими поджатыми губами, с полностью исчезнувшими остатками подростковости, которые сменились чистой уверенной и удивительно спокойной силой, с этими гребаными глазами… Черт. Эти глаза. Отлично ведь Тянь их помнит – огненные, пылающие всеми оттенками от ярости до тепла, от презрения до заботы, от ненависти до почти неуловимой, видневшейся на самом дне радужек нежности. С самим этими радужками, где оттенки янтаря сгущались в шоколад ближе к зрачкам, где плавали рыжие крапинки, которые постоянно хотелось пересчитать вместе с рыжими, веером рассыпанными ресницами, где столько переливов было, что рассматривать бы вечность, и все равно что-то новое удастся отыскать. Эти гребаные глаза. Они все те же – но совсем иные. С такого расстояния, да еще и когда Гуаньшань не смотрит на него, разглядеть все, конечно, сложно – но и того достаточно, чтобы Тянь увидел многое. Чтобы увидел, насколько серьезнее стали эти глаза, как полыхавший в них когда-то огонь притих, сменившись чем-то уверенным и спокойным, монолитным, как их ярость и их тепло сейчас скрыты где-то там, за всем этим спокойствием. Да и в самом Гуаньшане вот такое же уверенное спокойствие ощущается – в том, как он стоит, в выверенных движениях, даже в наклоне головы, в самой его ауре. Очень быстро Тянь понимает – это уже не тот Гуаньшань, которого он знал когда-то. То есть… Тот же, безусловно – но во многом изменившийся, что неизбежно после трех-то лет. Но едва ли не еще быстрее Тянь понимает и вот что – от этого, нового-старого, знакомо-незнакомого Гуаньшаня дух у него перехватывает также, как когда-то. Хотя нет. Не также. Тоже – иначе, сильнее, мощнее. Планировал Тянь прошествовать в эту кофейню с ослепительной улыбкой и сшибить Гуаньшаня с ног – но на деле тот сам его с ног сбив, совершенно ничего для этого не делая, даже об этом не подозревая. Просто существуя. Потому что всегда, всегда этого было достаточно, чтобы Гуаньшанем сшибло Тяня с ног. И вот нежность за ребрами, разрастается, топит, плавит внутренности – а там, бок о бок с нежностью, разгорается и то, чего Тянь не ощущает к образу шестнадцатилетнего Гуаньшаня, который лишь прилив нежности теперь вызывает. Зато Гуаньшань девятнадцатилетний. Гуаньшань, превратившийся наконец из подростка в того восхитительного мужчину, которым, как Тянь всегда знал, однажды он стане… Этот Гуаньшань вместе с нежностью – вызывает в Тяне и прилив чего более мрачно-голодного. Жадного и темного. Разгорающегося, пожаром разрастающегося. И в глотке вновь пересыхает – но теперь уже совсем иным образом, по совсем иным причинам. И сердце опять начинает беситься, с ритма сбивается, в ребра ломится – но теперь уже совсем иным гребаным образом, по совсем иным чертовым причинам. Теперь дело совсем не в беспокойстве, совсем не в нервозности. Дело в том, что Гуаньшань охренительно, чтоб его, горяч. И не заметить это невозможно. И не повлиять это на Тяня попросту не может.

***

Думал ли он, что мог за эти годы остыть, что его привязанность к Гуаньшаню могла превратиться во что-то исключительно платоническое? Что, увидев его собственными глазами вновь, поймет – все эти три годы просто цеплялся за образ, который создал в собственной голове, но на самом деле все, перегорело, остыло, переболело и ничего не осталось? Да, думал. Но ни секунда на самом деле в это не верил – и совсем не зря.

***

Потому что прямо сейчас ощущает – не перегорело и не остыло, совсем не переболело, продолжало там, в подреберье вселенными разрастаться незаметно для него самого, а сейчас, стоило только Гуаньшаня увидеть, эти вселенные вспыхнули, зажгли все внутри него. И стало очевидно то. Что было очевидно и так. Абсолютно весь Тянь, от макушки до пят, от дна и до края, без остатка – одному лишь Гуаньшаню принадлежит. Так было три года назад. Так есть сейчас. Так оставалось в течении всех этих гребаных трех лет, когда Тянь иной раз из постели себя выбраться заставлял одной лишь мысль о том, что этот пережитый грядущий день приблизит его к той секунде, когда к Гуаньшаню вернется, когда Гуаньшаня вновь увидит. А значит, это того стоит. Определенно стоит.

***

Вот теперь Тянь замирает там, за окнами кофейни, и пялится на Гуаньшаня, и ощущает, как все собственное существование с орбиты сдвигается – чтобы туда, на его орбиту переместиться, чтобы ближе к нему, ближе и ближе. А затем, вдруг, совершенно неожиданно – но Гуаньшань отрывает взгляд от кассы. Но Гуаньшань, безошибочно – но тут же поворачивает голову туда, где Тянь стоит и продолжает на него пришибленно, по-еблински пялиться. Где у Тяня – переворот внутренностей, переворот мира, переворот вселенной. Так что он, оглушенный и едва соображающий – едва-едва успевает, на чистых инстинктах успевает отскочить от окна так, чтобы Гуаньшань его не заметил. Сам не зная, зачем это делает – все равно ведь как раз увидеться и пришел… Хот нет. Прекрасно зная. Все еще ведь планировал предстать с сияющей улыбкой, весь такой шикарный и совершенный – а уж точно не оглушенным, пялящимся придурком. Сердце принимается истеричнее колотиться в ребра. Куда-то в кадык. Есть что-то в том, как Гуаньшань резко поднял голову, как безошибочно нашел взглядом, как – Тянь почти уверен, что не ошибся, – в его глазах мелькнуло что-то… будто бы пасмурное, будто похожее на догадку, похожее на надежду. Будто. Спустя эти гребаные три года. Все еще Гуаньшань может ощутить присутствие Тяня, может ощутить его взгляд на себе – и не может на это не отреагировать. Сам Тянь не может не ощутить, как от этой мысли. Внутри него самого. Загорается долбаная надежда.

***

Может быть, Гуаньшань все-таки его ждал. Может быть, Гуаньшань все-таки по нему тоже скучал – хотя бы на тысячную долю также сильно, как скучал сам Тянь; это уже было бы невероятно много. Может быть, когда переступит порог этой кофейни. Когда они вновь взглядами встретятся лично, спустя три гребаных года – по итогу этого Тяня не ждет абсолютная разруха в его собственном подреберье. Может быть. Может быть…

***

Вот же черт!

***

И больше Тянь уже не может ждать И теперь Тянь уже ощущает острую потребность войти в ту гребаную кофейню, и увидеть, как взгляд этих глаз все-таки обратится на него самого, и вновь услышать этот сипловатый, навсегда высеченный в его памяти голос. Вновь услышать его в реальности, а не через мили и пропасти, их разделяющие. Поэтому, вновь заглянув в окно и увидев, что Гуаньшань опять сконцентрировал свое внимание на кассе – Тянь, не теряя больше ни одной гребаной секунды, поворачивается к двери. Но при этом он не спускает глаз с Гуаньшаня, виднеющегося в окне – и снова растягивает в губы в сияющей улыбки, успевшей соскользнуть, пока пялился и пялился. Только в этот раз улыбка ощущается куда более искренней. Только в этот раз сердце взбешенно в ребра бьется – еще взбешеннее прежнего – в куда большей степени от предвкушения, чем от пусть так и не схлынувшей полностью тревоги. А затем Тянь делает шаг вперед. И еще один. И наконец оказывается в кофейне. И тут же, стоит порог лишь переступить – как Гуаньшань вскидывает взгляд на нового посетителя, только на этот раз скрыться от его глаз Тянь уже не пытается. Поэтому отлично видит, как тот моментально замирает. Видит, как глаза его моментально шире распахиваются. Вот только если у самого Тяня там, еще на улице, было несколько минут, чтобы пережить первые мгновения своей легкой гейской паники; чтобы вновь вспоминать, как дышать–то вообще, увидев Гуаньшаня вот так, лично, впервые за три года. Чтобы в принципе осознать-принять то, каким он стал, переждать свой восторженный ступор с самим собой наедине. Чтобы вновь начать хоть как-то функционировать. То. Ну, что ж. У Гуаньшаня такой возможности нет. Нет, потому что Тянь может воочию каждую его реакцию пронаблюдать здесь и сейчас. Пронаблюдать загорающееся в радужках узнавание; пронаблюдать то, как все его тело вытягивается стальной, застывшей струной; пронаблюдать, как глаза распахиваются шире и шире, в ошарашенности, в пораженности; пронаблюдать, как эти сильные, крепкие ладони вцепляются в столешницу до побелевших костяшек; пронаблюдать за тем, как на какую-то долю секунды. Лишь долю секунды – и все же ошарашенность в глазах Гуаньшаня сменяется чем-то болезненным, разбитым, уязвимым. Чем-то, что рикошетит по грудной клетке Тяня ответной болью.

***

Три года. Три долбаных годы – и не остыло, не переболело, не перегорело. Такое, как у Тяня к Гуаньшаню – по определению перегореть и переболеть не может. Такое, как у Тяня к Гуаньшаню – слишком яркое, слишком мощное, слишком фундаментальное и его самого в этом мире удерживающее, слишком дающее ему смысл жить эту жизнь. Чтобы могло перегореть.

***

И вот. Три года спустя. Опять Тянь смотрит в глаза своей душе, своему сердцу – ему казалось, он сердце здесь, с Гуаньшанем оставил три года назад. А сейчас. Спустя три года понимает. Гуаньшань – и есть его сердце. Не знает только, как не понял раньше – хотя, вероятно, попросту не задумывался. Воспринимал это, как данность – и лишь сейчас, остановившись после трех лет бега черт знает зачем или от чего. По-настоящему осознал это. Осознает то, что, похоже, знал и так – потому что не удивляет, не ошарашивает, не пугает. Давно уже Тянь принял все то непостижимо огромное, восхитительное и страшное, что у него к Гуаньшаню – то единственное светлое, что, как ему самому кажется, в нем по определению есть. Поэтому – да, определенно. Гуаньшань – его сердце. Новость, которая совсем не новость – можно двигаться дальше. Но дело в том, что, может, у самого Тяня и были те секунды там, на улице, чтобы первые мгновения своего восторженного ступора переждать – и все равно сейчас, когда вмазывается в глаза Гуаньшаня на полной скорости, он ощущает, как его разбивает в кровавую кашу. Ощущает, как все его кровоточащее эти три долбаных года – рубцуется, исцеляется. Как это может сочетаться – Тянь не знает. Но. Тем не менее. Просто благодаря тем секундам на улице сейчас у него лучше получается выдержать невозмутимую мину при хреновой игре и обрушивающемся небе… Ну. Или Тянь надеется, что получается. – Здравствуй, Солнце, – выдыхает он сипло, полуосознанно, на разломе, на краю пропасти, один выдох, одно неверное, эфемерное движение. Провалится туда, в темноту. Солнце. Солнце. Солнце. Три года для Тяня солнце не светило, не грело – то, которое в небе, для него абсолютно бессмысленная, бесполезная ерунда. А теперь – вот. Его Солнце слепит Тяня самым прекрасным образом, стоя за стойкой какой-то обветшалой кофейни и глядя на него огромными, уязвимыми, невыносимо прекрасными глазами. Кажется, еще чуть-чуть – сетчатку выжжет, если вот так, не отворачиваясь, прямо смотреть и пялиться. Вот только Тянь все равно отворачиваться не собирается. Слишком долго он свое Солнце не видел, чтобы теперь добровольно отвернуться. Пусть выжигает. Пусть. Только бы из-под прицела этих глаз не выбираться больше никогда в своей гребаной жизни, которая без личного Солнце попросту никчемная, мрачная и безжизненная. Но доля секунды уже проходит. Уже истлевает. А следом уязвимость, боль, разбитость уходят из глаз Гуаньшаня, будто и не было, будто просто привиделось – их перекрывает чем-то совершенно нечитаемым, тем самым незнакомо, спокойно-уверенным, что Тянь успел увидеть еще на улице, пока в окно кофейни пялился. Хотя менее прекрасными от такого эти глаза нисколько не становятся. В следующее мгновение Гуаньшань уже отмирает, приходя в себя куда быстрее, чем Тянь еще там, на все той же гребаной улице, пока восторженно пялился. Пялился. Пялился. Правда, он и сейчас ровно то же самое делает – восторженно пялится, просто надеется, что теперь уже чуть менее очевидно. Вряд ли, конечно. Не то чтобы Тянь всерьез пытается быть менее очевидным, если уж на то пошло. И вот Гуаньшань уже распрямляет плечи, вот уже вдергивает подбородок, вот уже спокойная уверенность его глаз обрастает холодом, когда он произносит в ответ этим знакомо-сиплым, чуть более восхитительно-низким, чем помнится, чем по телефону слышалось. А в то же время – таким незнакомо, абсолютно равнодушным голосом: – Будете что-то заказывать? В ответ на это Тянь чуть пораженно моргает. Моргает еще раз. И снова. Осознает. Потом вдруг будто со стороны слышит, как из собственного горла вырывается смешок. А затем еще один. И еще. И еще. Смех его отдает легкой истерикой, горечью. Но в то же время искренностью. Такая реакция на его появление, такая первая реплика Гуаньшаня – это настолько неожиданно, что… даже вполне ожидаемо. Потому что он никогда ни под чьи ожидания – в том числе ожидания Тяня – не подстраивался. Так с чего бы начинать сейчас? Потому что между ними с Гуаньшанем никогда, ни единой, кажется, секунды все не было просто – даже когда было восхитительно, было до невозможности правильно, было тепло, и уютно, и счастливо… Просто все равно не было.

***

Так с чего бы должно стать просто сейчас?

***

Да и хочет ли Тянь, чтобы просто было? Если бы хотел – выбрал бы тогда кого-то с кем было бы проще, легче, а? Хотя не то чтобы он Гуаньшаня выбирал, на самом-то деле – это сердце его дурное выбрало, и инстинкты тоже, да и голова, сознание по итогу… Но при этом осознанно ничего не произошло. Случилось, как удар арматурой по голове. Как буря, снесшая все столпы, на которых держалось годами существование Тяня; как неистовый шторм имени Мо Гуаньшаня. Как стихия, как бедствие. Как благословение. Да, это просто случилось – но ничего другого, никого другого Тянь все равно не выбрал бы, даже если бы мог. Просто не было раньше, никогда не было – по большей части из-за того, каким мудаком в самом начале был сам Тянь по отношению к Гуаньшаню; никогда себе этого не простит. Да и потом мудаком бывал тоже – профессионально же это умеет, гребаный талант, который отточил до мастерства. Но и сам Гуаньшань – личность сложная, многогранная. Безусловно, совсем не в плохом смысле – в том смысле, что изучать его можно вечность, а он все равно продолжит чудесным образом удивлять. В том смысле, что невозможно вот так легко подобраться к нему, ни с первого шага, ни со второго, ни с тысячного. У него уйма стен, обтянутых проволокой с высоковольтным, пущенным вдоль и поперек током. Не подходи – поджарит к чертям. Учитывая все, через что Гуаньшань прошел – поразительно лишь то, сколько там, за всеми этими стенами, за всем этим током, скрывается тонна света, нежности и заботы. Если рискнуть, если не побояться, что поджарит, если суметь за стены пробраться, хотя бы заглянуть… То открывается прекрасная, удивительная вселенная, у него внутри сокрытая. Теперь же – три года. Три года, на которые Тянь пропал, уехал куда-то черт знает куда. Три года, за которые, конечно же, все изменилось – за которые они сами изменились. Ждал ли Тянь, что Гуаньшань вдруг тут же бросится на него с радостными объятиями, лишь только увидев? Конечно же нет. Напротив, если бы так произошло – заподозрил бы, что никакой это не Гуаньшань. Настолько измениться, стать кем-то совершенно другим. Точно не мог. Так что Тянь совсем не удивляется, когда вместо какого-нибудь короткого ответного, может быть, выплюнутого со всей злостью, накопившейся за эти три долбаных года… …ну здравствуй, псина сутулая. Получает лишь холодное… …будете что-то заказывать? Да, это совсем не похоже на того Гуаншаня, которого он знал когда-то. Да, это бьет больно – находит какие-то такие точки у него в подреберье, о которых даже сам не знал, и въебывает по ним точечно, так, что неясно, как удается не харкать кровь. Да, никогда – никогда-никогда-никогда – за годы их знакомства Тянь не получал от него равнодушие. Весь спектр от ненависти и ярости – до заботы и нежности. Но никогда. Даже в самом начале их знакомства – не равнодушие. Не холод. Всегда на его памяти Гуаньшань был огнем, полыхающим, ярким, готовым взвиться алым вихрем и сжечь все, что окажется в зоне поражения. Включая самого себя. Но льдом он не был никогда. Тем не менее – нет, Тянь не удивлен. Тянь не разочарован. Тянь не поражен, не ошарашен, не разбит этими изменениями. Знает ведь – Гуаньшань всегда плевать на чьи-то там ожидания. Так с чего бы удивляться? Тем более – разочаровываться? Напротив – это так неожиданно, что логично; это до того больно бьет, что кажется – иначе и быть не могло бы; это настолько за гранью всего, что Тянь мог бы себе представить. Что кажется прекрасным.

***

Просто не было никогда – не будет просто сейчас. И все в порядке.

***

Все хорошо – потому что вот же он, Гуаньшань, вновь совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, и раз уж когда-то Тяню удалось хотя бы частично туда, за его стены забраться, заглянуть за них и увидеть все то прекрасное, что за ними скрывается. То удастся, черт возьми, и сейчас. Поэтому он смеется – смеется разбито и искренне, смеется болезненно и тепло. Смеется – потому что вот они снова здесь, кажется, в той точке, где между ними еще больше стен и преград, чем было в самом гребаном начале знакомства. Но. Все-таки, они здесь, в этой гребаной точке. Вновь рядом. Вновь Тянь может посмотреть в эти удивительные глаза, и пересчитать рыжие крапинки в них, и пересчитать рыжие ресницы, и пересчитать рыжие веснушки, толпящиеся на скулах, на носу, на лбу. Всегда ведь хотел пересчитать – да дело так до этого и не дошло. Все-таки, вот он, Гуаньшань – вновь перечеркивающий любые возможные ожидания, вновь невероятный и поражающий, а еще живой, дышащий, настоящий и рядом. Рядом. Рядом.

***

Пусть Тяню больно до слома ребер. Но все-таки. Он счастлив. Счастлив уже просто быть здесь и сейчас.

***

Поэтому, отсмеявшись своим быстрым, горько-искренним смехом – и заметив, как брови у Гуаньшаня хмуро сошлись к переносице в ответ на этот смех, из-за чего Тянь отдаленно осознает, что это, наверное, прозвучало, как припадок какой-то, – он вновь широко улыбается. Не успел отследить даже, в какой именно момент до своего полубезумного смеха улыбаться перестал. После чего отвечает: – Думаю, я закажу одного прекрасного рыжего бариста, – весело произносит Тянь, наполовину шутливо, наполовину вполне себе серьезно. А Гуаньшань смотрит на него этих холодным взглядом еще мгновение, другое. Затем прикрывает глаза. Шумно выдыхает. Сжимает пальцами переносицу с таким видом, будто призывает все терпение мира себе на плечи – после чего, все еще глаз не открывая, едва слышно бормочет: – Почему я вообще ждал чего-то другого? В ответ на это Тянь опять смеется – теперь меньше горечи, теперь больше искренности. Это все еще звучит холодно и равнодушно, отстраненно – но, по крайней мере, Гуаньшань признает, что они в принципе знакомы. Для начала Тянь готов и это засчитать себе за успех.

***

Для начала.

***

Безусловно, после этого Тянь принимается таскаться в ту кофейню каждый чертов раз, когда знает, что у Гуаньшаня смена – потому что расписание его, конечно же, узнал практически в первую очередь. Как мог бы не узнать? На самом деле, Тяню так и хочется заявиться домой к нему, или в универ, или вовсе приняться таскаться за ним по городу надоедливой тенью… Но приходится резко себя на таких порывах одергивать. Все-таки, Тянь хочет напомнить Гуаньшаню о себе, хочет растопить весь этот новоявленный лед, хочет разбить это новое, больно рикошетящее по изнанке равнодушие – а не надоесть настолько, что того тошнить от одного его вида начнет. Поэтому, да – Тянь заставляет себя ограничиться одной лишь кофейней. Заставляет себя. Заставляет и заставляет, хотя это стоит ему куда больших… хотя нет, именно настолько огромных усилий, как мог бы ожидать. Иногда он приходит совсем ненадолго – все-таки, у него самого есть работа, учеба, всякие дела, которые нужно делать, пусть и предпочел бы круглыми сутками лишь Гуаньшаню надоедать, хотя бы просто тихо сидеть рядом преданным цербером и на него смотреть. Но по возможности Тянь притаскивает эти свои дела с собой, работая за ноутом, и остается в кофейне так долго, как только может. На самом деле, здесь оказывается не так уж плохо, как думалось поначалу – внутри кофейня приятнее и уютнее, чем кажется снаружи. Или, может быть, у Тяня создается такое впечатление исключительно из-за присутствия Гуаньшаня. Тут уж сложно сказать. В общем-то Тянь уверен – даже самый кромешный ад обратился бы в собственных глазах самым прекрасным раем с ним рядом. Сам Гуаньшань остается с ним предельно вежливым и холодным, почти не реагирует на сияющие улыбки, на поддразнивая, на попытки о чем-нибудь расспросить, на постоянные рассказы о самом себе – пока что ничего существенного и серьезного, лишь какие-нибудь незначительные, забавные детали в надежде вызвать хотя бы подергивание губ… Да хотя бы закатывание глаз в качестве реакции! Но, конечно же, ничего подобного. Хотя так-то Тянь с радостью бы всю свою жизнь пошагово Гуаньшаню расписал, если бы тот только захотел слушать и знать. Но такое явно будет перебором. По крайней мере, опять же – для начала. Хотя так-то он вед и без того о Тяне почти все знает – самое ключевое, болезненное и ломающее знает точно, – и в эти три года он ведь не переставал строчить сообщения, всякую ерунду пересказывая и не обращая внимания на отсутствие реакции в большинстве случаев. Тот факт, что сообщения в принципе были прочитаны – уже считал за реакцию. Мог ведь и игнорировать, мог забросить в черный список, мог вовсе номер телефона сменить – но ничего из этого за три года так и не сделал. Но есть, конечно, и то, чего Гуаншань не знает о нем. Например, Тянь никогда не рассказывал, почему именно уехал – но… Это явно не разговор для здесь и сейчас, когда между ними – ледники и айсберги, намерзающие под холодом взглядом и реплик Гуаньшаня. И весь этот холод, все это равнодушие, безразличие так разительно отличаются от того, как между ними все было когда-то, еще в дни сразу после знакомства – да и в принципе хоть когда-либо, на самом-то деле. Но все же тогда. Сразу после знакомства. Когда Тянь, еблан зеленый, бестолковый, самовлюбленный и оглушительно одинокий, изнутри весь ментально кровоточащий – считал, будто весь мир его личное игровое поле, а люди на нем лишь пешки, которыми он может управлять. Считал Гуаньшаня такой пешкой Гуаншаня, который тогда был как искрящийся провод, как остро заточенный клинок, как канистра бензина и спичка одновременно – лишь чиркни коротко и вспыхнет. Тогда он скалился. Рычал. От Тяня отпрыгивал. Только медленно-медленно, постепенно, день за днем и шаг за шагом начал к себе подпускать, стены свои еще медленнее опускать, позволяя за ним заглянуть – но лишь после того, как Тянь перестал себя совсем уж по-мудацки вести. После того, как осознал, что никакая Гуаньшань не пешка, что управлять им невозможно, что, пока пытался его приручить, ошейник на него забросить, к проводку прицепить. Совершенно не заметил, как собственный поводок ему вручил. Как оказался сам приручен.

***

Тогда Гуаньшань был огнем. Сейчас Гуаньшань – это лед.

***

Наверное, это все-таки должно удивлять Тяня сильнее – но на самом деле, чем больше он об этом думает, тем сильнее кажется ему даже логичным. Будто Гуаньшань просто перерос вот этот свой, оскаленно-рычащий период, будто просто что-то внутри него притихло, перестало постоянно рычать и скалиться, готовое на чистых защитных инстинктах вцепиться в глотку любому, кто близко подойдет. При этом Тянь уверен, огонь Гуаньшаня – он все еще там, за всем этим льдом. А льды на самом деле – просто новая разновидность стен. Вот только черт знает, как их растопить-то. Но такой огонь, яркий, искристый и чистый – не способен просто так остыть. Такой огонь, который может как сжечь – так и согреть. Как уничтожить – так и исцелить. К любому из этих вариантом Тянь всегда был готов, любой из них радостно принял бы – пока это исходит от Гуаньшаня. Теперь же ему, кажется. Предстоит быть замороженным во льдах. Хотя это, безусловно, совсем не значит, будто Тянь собирается так легко сдаться – не сдался когда-то, а сейчас вовсе подобный вариант не рассматривает. Если исход всего для него – обратиться в лед и разлететься осколками – ладно. Пусть так. Все, что угодно – что Гуаньшаню угодно. Любой приговор от него для себя Тянь готов с улыбкой принять.

***

В том числе и летальный.

***

Так что он продолжает таскаться в кофейню. Так что он продолжает сиять улыбками. Так что он продолжает напарываться на холод Гуаньшаня, как ребрами на ледяные копья – но это ничего, это нормально. Это можно стерпеть.

***

Проблема на самом деле в другом.

***

Сидя там, за одним из столиков в кофейне, Тянь, конечно же, не отказывает себе в удовольствии от того, чтобы за Гуаньшанем наблюдать. Наблюдать за тем, как легко и просто он бросает официальные, формальные фразы, как отточено и изящно, твердо и уверенно движутся его руки, движется он сам, пока готовит заказы, как легко он справляется с проблемными клиентами. Несколько раз Тянь хмурится и дергается даже, готовый помочь, когда какие-то особенно выебистые мудаки пытаются на ровном месте какие-то претензии предъявлять… Но помощь его Гуаньшаню совсем не нужна. В большинстве таких случаев ему хватает слов – там, где раньше взорвался бы огненно, сейчас он умудряется оставаться предельно спокойным и вежливым, поразительно невозмутимым, и чужой мудачизм об его невозмутимость в большинстве случаев попросту разбивается. Когда же это не срабатывает – он добавляет во взгляд холодной сдержанной угрозы, впервые увидев которую Тянь восторженно замирает. Образ впитывает и на сетчатке у себя выжечь пытается. Огненный и разъяренный Гуаньшань прекрасный – но холодный и угрожающий он прекрасен, как выясняется теперь, не менее прекрасен. Хоть и иначе. Хоть и хочет оглушительно увидеть его огонь и его ярость теперь, когда он стал таким, каким стал, когда окреп и вытянулся, когда от одного его вида тотально кроет. Но все-таки, и этот угрожающий холод забирается Тяню куда-то за ребра. А срабатывает уже почти со всеми. Только один раз удается увидеть тот случай, когда не срабатывает и это – но в тот день Гуаньшань без проблем придурка скручивает и попросту за дверь выставляет, игнорируя его вопли. Здесь восторг Тяня уже льется куда-то за край. Здесь уже сложно удержаться от мысли о том, как любопытно они могли бы эту силу, эту способность Гуаньшаня вот так скрутить применить для чего-то более интересного… Вот здесь Тяню приходится себя тормозить. Да Гуаньшань его присутствие-то едва выдерживает! Удивительно, как еще ни разу не попытался выставить, весь мог бы, уже и наглядно Тянь убедился, что мог бы, – так что о чем-то более интересном думать нельзя. Чтобы не унесло мыслями куда-то в несбыточное, ага.

***

По крайней мере – пока что несбыточное. Та часть Тяня, которая отказывается сдаваться – чертовски на это надеется.

***

Вот только, за всем этим наблюдая – он также приходит и к мысли о том, откуда могли взяться и спокойная уверенность, и такой невероятный уровень терпения, и весь этот холод-лед, и умение справляться с мудаками одними только гребаными словами. Однажды ведь Гуаньшаню уже пришлось иметь дело с одним мудаком – таким мудаком, что все эти придурки на его фоне так, незначительная ерунда, выебистые жалкие пародии. Речь, безусловно, о самом Тяне. О самом Тяня, который когда был тем еще испытанием для Гуаньшаня, который когда-то испытывал его нервную систему на прочность снова и снова, раз за разом, который когда-то влез в его жизнь, ворвался в нее, распахивая дверь с ноги и не спрашивая разрешения. Намеренный поиграться, сломать, подчинить. А по итогу сам о Гуаньшаня сломался – но сломался так, что по итогу оказался, ощутил себя цельнее, чем когда-либо прежде. Ни на что этот слома не променял бы. Было какое-то время, когда Тянь предпочитал думать, будто это Гуаньшань в его жизнь ворвался, разрешения не спрашивая – в каком-то смысле, может, так оно и было частично. За исключением того, что он это не выбирал и с радостью точно также в то время из его жизни исчез бы. Вот только исчезнуть ему не позволил сам себя. Снова и снова доебывался, навязывался, перед глазами мелькал – до тех пор, пока не понял, как крепко попал, как мощно увяз и вляпался. До тех пор, пока не понял, что Гуаньшань – его трясина, его зыбучие пески. До тех пор, пока не понял, что радостно позволит себя этим зыбучим песками поглотить. До тех пор, пока не мог, что больше уже попросту не может не доебываться, не навязываться; что сам будет навязчиво в эти гребаные зыбучие пески лезть и пытаться них утонуть, пока те будут ответно стараться его выплюнуть. Так что, да – у Гуаньшаня определенно есть опыт в том, как с мудаками справляться. Опыт такой ему предоставил сам Тянь.

***

Тянь, который сначала выебывался и навязывался, снова и снова перед глазами мелькать – пока мелькать не перестал, пока не исчез. Стоит ли после такого удивляться холоду? Удивляться льду?

***

Черт.

***

Такие мысли и догадки горчат, отзываются тошнотой – но все равно наблюдать за тем, как Гуаньшань со всякими мудаками без проблем справляется. Это определенно о приятных наблюдениях Тяня.

***

Потому что есть кое-что куда менее приятное. То самое. Которое проблема вот в чем.

***

Так уж выходит, что очень быстро становится очевидно – не один только Тянь заметил, насколько Гуаньшань горяч. Это также на регулярной основе замечают и девушки, и иногда даже парни – тех из них, которым хватает яиц вот так, посреди кофейни попытаться что-то предпринимать и выказать свой интерес к, ну, другому парню. К счастью, яиц хватает не так уж многих – куда больше Тянь замечает заинтересованных, но никак не реализованных взглядов в сторону Гуаньшаня. Вот только не то чтобы от этого сильно легче, бля. Потому что Тяню все равно приходится на постоянной основе наблюдать за тем, как с Гуаньшанем флиртуют, как к Гуаньшаню клеятся, как Гуаньшаню впихивают свой номер телефона на бумажке. Терпеть, скрипя зубами. Терпеть, стискивая челюсти. Терпеть, преодолевая желание, почти потребность подойти, прикрыть Гуаньшаня собой и нарычать на всех остальных. Терпеть. Терпеть. Терпеть. Потому что никакого права что-либо делать у Тяня нет – а Гуаньшань наверняка только разозлиться, если он хоть раз вмешается, и тогда уж может и впрямь выгнать и приказать больше не приближаться. Такого Тянь допустить не может. По крайней мере, Гуаньшань ни к кому из тех, кто к нему клеится, никакого ответного интереса не проявляет, оставаясь предельно профессиональным и ограничиваясь лишь формальными репликами. А Тянь, внимательно следящий за бумажками с номерами телефонов – неоднократно с невероятным облегчением отслеживал, как те рукой Гуаньшаня отправляются без каких-либо сомнений в мусор. Это, конечно, не отменяет его страданий, потому что все равно ведь приходится за происходящим наблюдать – но, по крайней мере, пока Гуаньшаню на все это плевать, пока он ни к кому сам интереса не проявляет. Можно не беспокоиться слишком сильно.

***

По крайней мере, так подсказывает здравый смысл. Но не то чтобы Тянь когда-либо по-настоящему умел к этому гребаному здравому смыслу прислушиваться. Если дело касается Гуаньшаня.

***

Ситуация становится хуже, когда вместо чреды незнакомых лиц, до которых Гуаньшаню все же так очевидно дела нет. Появляются знакомые. Например, тот его друг, которого Тянь помнит еще по их подростковым годами и который вечно восторженно за Гуаньшанем таскался. Наблюдать за их взаимодействием, когда тот приходит в кофейню… Ну. На самом деле, Тянь и сам не уверен, как его зубы это выдержали, не рассыпавшись крошевом из-за того, насколько сильно он ими скрипел. Одно дело – наблюдать за тем, как Гуаньшань, пусть с ним самим холодный и равнодушный, но также остается безразличным и ко всем остальным, так же и со всеми остальными общается исключительно формальными, официальными репликами. Другое дело – наблюдать за тем, как холод в его глазах оттаивает, обращаясь искрой тепла. Как его официальные реплики сменяются хмыканьем, разговорами ни о чем и обо всем, закатанными глазами… Да, во всем этой нет ничего, кроме проявления дружбы, конечно – это очевидно. Но у Тяня-то нет даже этого! Он уже почти, почти срывается с места, чтобы вклиниться в происходящее – но затем его явно убийственный взгляд, который и не пытается каким-то другим сделать, явно наконец доходит до этого дружка Гуаньшаня, имени которого даже не помнит. Он поворачивается к Тяню. В глазах загорается узнавание. Кивает коротко – и тут же спешно начинает уходить, принимаясь суетиться и выглядя немного испуганным. Вот и хорошо. Вот и отлично. Пока Тянь выдыхает с облегчением, когда дверь за его спиной закрывается – и даже вмешиваться не пришлось, ха! – на самого него вдруг оказывается нацелен взгляд Гуаньшаня. Моментально становится очевидно – мимо него тоже не прошло то, как убийственно Тянь на этого его дружка смотрят. Ну, это если судить по тому, что холод в его глазах становится совсем уж арктическим – Тяня даже до костей пробирает, будто температура вокруг и впрямь на несколько градусов упала. Он ждет – почти надеется, почти предвкушает – что Гуаньшань ему выскажет за это. Замирает в ожидании, почти не дыша… Но тот лишь поджимает губы. И отворачивается. Вот же черт! На самом деле, Тянь бы не отказался, чтобы тот его даже отчитал – по крайней мере, хоть какое-то разнообразие среди всех этих холодных взглядов и официальных реплик. Главное, чтобы не выставил вон при этом, ага.

***

Но этим, конечно же, все не ограничивается. Не с гребаной удачей Тяня, которая явно угорает над ним и стебется, когда дело касается Гуаньшаня.

***

Потому что следом в кофейню заваливаются через несколько дней уже Цзянь И с Чжань Чжэнси – ну, те самые, которых ни черта никакими убийственными взглядами не прогонишь. Чисто логически, безусловно, Тянь отлично знает, что эти двое исключительно друг по другу сохнут. Что здесь ему уж точно не о чем переживать. Вот только еще эти же двое – хорошие друзья Гуаньшаня, а это значит, что опять приходится наблюдать за тем, как с ними его взгляд оттаивает так, как уж точно не оттаивает с самим Тянем; как с ними он вновь отходит от своих официальных реплик; как с ним изображает раздражение, которое явно отдает дружеской нежностью, хмыкает на них, закатывает глаза на них В это время Тянь уже почти мечтает, чтобы Гуаньшань хоть раз закатил глаза на него самого, а! Хотя это все же удивительно и восхитительно – видеть, как лед в этих глазах обращается талыми водами, которые искрят теплом, пусть и едва уловимо, для чужого взгляда совсем не очевидно. Абсолютно очевидно для взгляда Тяня. Больно это ровно в той же степени – потому что, опять же, совсем не ему предназначено. Также нельзя забывать, что Цзянь И только кажется всем лучом света, улыбчивым и придурошным, легкомысленным и туповатым – ну, про туповатого Тянь оспаривать не собирается, конечно, но не может отрицать того, что мозги у него все-таки в наличии, пусть вслух этого и не признает никогда. А еще Цзянь И на самом деле, за всеми своими лучистыми улыбами. Может быть тем еще уебком. Хитрым, наглым, издевающимся уебком. Поэтому Тянь совсем не удивляется, когда этот самый уебок, бросив на него искрящий ехидным весельем взгляд и также ехидно ухмыльнувшись – принимается на Гуаньшане виснуть во время его перерыва, что-то ему ноя и жалобно скуля, пока тот только вздыхает тяжело, зыркает раздраженно. Но все это терпеливо сносит. Но – вот эти талые воды, которым искрит лед; под же эта дружеская нежность, там, за показательным раздражением. Кружка в руке наблюдающего за этим Тяня едва не идет трещинами, когда он непроизвольно сжимает пальцы слишком крепко – что не проходит мимо внимания Цзянь И, ехидная улыбка которого становится лишь шире и ехиднее. Вот же уебок, ну! Возможно, однажды Тянь наконец все же воплотит свою давнюю угрозу в жизнь и переломит его шею пополам.

***

…нет, конечно. Но помечтать-то можно!

***

Вот Тянь и мечтает, глядя на то, как этот уебок продолжает демонстративно на шею Гуаньшаню вешаться – параллельно продолжая свои ехидные, злорадные взгляды на него бросать. Но затем, наконец, Цзянь И все же от Гуаньшаня отлипает – и отправляется к столику Тяня, при этом с каждым шагом улыбка его становится лишь шире и шире. – Жизнь тебе не дорога, как я понимаю, – расплывается в ответной, обманчиво-приторной улыбке Тянь, когда Цзянь И плюхается на стул рядом с ним. Но тот только фыркает в ответ. – Я знаю, что эти твои угрозы и убийственные взгляды ничего не стоят. Потому что ничего ты не мне сделаешь, – легкомысленно отмахивается он, на что Тянь вздергивает бровь. – Откуда такая уверенность? Совсем проебал где-то остатки инстинкта самосохранения? – интересуется он с деланным любопытством – хотя так-то уже предположение, что у Цзянь И хоть когда-то хоть какой-то намек на инстинкт самосохранения был, уже невъебенный комплимент ему. И не заслуженный. – У меня есть надежная страховка, – хмыкает на это Цзянь И. При этом губы его опять растягиваются в чуть приглушившейся было улыбке, становящейся еще шире и еще ехиднее прежнего – а затем он подается вперед и, будто доверяя невероятный секрет, громким шепотом и с заискрившей в глазах насмешкой говорит: – Ты мне ничего не сделаешь, потому что, если сделаешь, это расстроит Рыжего. А ты ведь совсем не хочет его расстраивать, не так ли? Будет о-о-очень плохо, если он посмотрит на тебя еще холоднее, чем сейчас – так и в ледяную статую превратиться недолго! – с фальшивым беспокойством произносит он, драматично прижав ладонь к грудной клетке. Но затем склоняет голову на бок. Смотрит на Тяня секунду-другую будто оценивающе – и говорит уже менее театрально, при этом гораздо веселее: – Хотя до появления Гуаньшаня в наших жизнях ты мне ледяной, а еще мразотной статуей и казался. Так что вряд ли что-то изменится, – договаривает он совсем уж весело, потому что, очевидно, сдохнуть прямо-таки мечтает. Но, в то же время – не то чтобы он не прав. Бля. – Удивительно, какой же ты все-таки уебок на самом деле, – флегматично заявляет Тянь, на что Цзянь И чуть кланяется театрально, с места не поднимаясь. – От такого уебка, как ты, это звучит комплиментом! – довольно щерится он. Секунду-другую они просто друг на друга смотрят – Тянь с угрожающей улыбкой, Цзянь И с ехидной и расслабленной, абсолютно уверенный в своей целости и сохранности. Затем Тянь вдруг понимает, что… Устал. Нехреново так устал за последние дни, от всего этого холода в глазах, которые он видел яростными, теплыми, заботливыми, но никогда до недавних пор – холодными. Устал от всей этой долбаной ревности – потому что да, Тянь ревнует, он в принципе тот еще ревнивый собственник и никогда этого не отрицал и не скрывал. Хотя обращено это было всегда только на Гуаньшаня. Никого больше попросту не было в жизни Тяня, никого, кто забрался бы к нему в сердечную мышцу, кто задел бы, зацепил бы настолько, чтобы вообще ревновать хоть сколько-то – тем более ревновать так сильно. А тут еще и развлекающийся Цзянь И, который троллит его этими своими показательными выступлениями. Демонстрацией того, как Гуаньшаню на него не плевать – настолько не плевать, что даже виснуть на себе позволяет, лишь раздраженно закатывая глаза и тяжело вздыхая, тогда как Тяню достаются разве что холодные взгляд и короткие формальные реплики. А еще кое в чем Цзянь И не так уж и неправ – Тянь и сам себе напоминал ледяную мразотную статую до того, как Гуаньшаня встретил. Иногда вновь сам себе такую статую напоминал, когда вдали от него был. Но вот они вновь рядом, на расстоянии какой-то там вытянутой руки – ну, или нескольких вытянутых рук в данный конкретный момент, – но ощущение все равно такое, будто все те мили и пропасти, что были между ними три года, от личной встречи не исчезли. Лишь увеличились. – Надеюсь, тебе хотя бы весело, – сухо говорит Тянь, и Цзянь И фыркает на это. – О, наблюдать за твоими страданиями всегда весело! Я три года скучал по этому зрелищу – теперь хочу насладиться сполна, – провозглашает он веселым, жизнерадостным голосом. Но затем. Вдруг. Все это его показательное веселье меркнет, приглушается, улыбка соскальзывает с губ, в глазах появляется серьезность, которую редко можно в исполнении Цзянь И увидеть – но которая, тем не менее, совсем Тяня не удивляет. Да, ему нравится корчить из себя легкомысленного придурка – но там, за маской придурка, хватает собственных разломов, которые Цзянь И даже близким ему людям редко показывает. Редко показывает даже Чжань Чжэнси, по которому сохнет столько, сколько Тянь его знает – и никак уже, сволочь, не засохнет. – Ты конкретно проебался, когда уехал и оставил его одного, – констатирует Цзянь И очевидное, и Тянь непроизвольно зло скалился в ответ на это – да будто он, бля, не знает! Будто ему нужно это озвучивать и напоминать. – Не то чтобы это был мой выбор, – выплевывает Тянь ответно, просто механически принимаясь защищаться. Хотя так-то…

***

Правда это лишь частично.

***

Действительно ведь не его выбор – выбор его семьи, выбор его мудака-брата, которого Тянь все равно ненавидеть не умеет, как бы старательно ни пытался убедить в обратном. Вот только… Мог бы Тянь этому выбору сопротивляться? Мог бы выбрать остаться один, отделаться от своей семьи, не позволить им решать за него? Возможно. Не то чтобы эта мысль никогда не приходила к нему в голову. Но тут же, следом приходила и другая мысль – а чего он будет без своей семьи стоить? Без их связей, их силы, их влияния? Что он сможет сделать для Гуаньшаня, как сможет его поддержать, защитить, обезопасить? Нет. Тянь без своей семьи – это бесполезный Тянь, ничтожный Тянь. Тянь, который просто повис бы балластом у Гуаньшаня на шее – а такого он допустить не мог. Поэтому позволил решить за себя – поэтому, на самом деле, все же сам сделал выбор принять чужой выбор, как бы абсурдно ни звучало. Хотел стать сильнее – ради Гуаньшаня. Хотел прийти к той точке, где хоть что-то будет из себя представлять – ради Гуаньшаня. Хотел научиться тому, как по-настоящему защитить и обезопасить его, как стать ему надежной опорой, как позаботиться о том, как гарантировать его счастье. Ради. Гуаньшаня. Нужно ли было все это самому Гуаньшаню? Что-то подсказывает Тяню – инстинкты, здравый смысл, попросту тот факт, что он Гуаньшаня знает… или, по крайней мере, знал когда-то, – тот за подобные рассуждения послал бы далеко. Тот сказал бы выбирать то, что правда хочет – а не то, что считает будто бы правильным. Тот сказал бы, что это его «правильное», все эти его рассуждения про стать-сильнее, про обезопасить-и-позаботиться – чушь псиносутулья, которую выбить бы из него затрещиной посильнее. …поэтому Тянь у него не спрашивал. Поэтому просто уехал – становится сильнее, становиться лучше, становиться тем, кто хоть немного его заслуживает, что сможет его защитить и уберечь. Стал ли? Огромный вопрос. Насчет лучше – точно нет, лучше его делает Гуаньшань, всегда так было, а уж точно не расстояние, от него отделяющее. Тем не менее – да, у Тяня есть связи его семьи и собственные. У Тяня есть сила его семьи – на счет собственной большой вопрос. У Тяня есть возможности защитить, уберечь, обезопасить – на счет позаботиться… Ну, с умением о ком-либо заботиться у него всегда были проблемы, у него ведь профессионально выходит быть разве что эгоцентричным мудаком. Какая уж тут забота. Тем не менее – он сделал, что мог. Он стал сильнее так, как мог. Было бы ошибкой идти по этому пути? Стоило ли все-таки пойти наперекор и остаться – без семьи, без их влияния? Учиться быть сильным самостоятельно? Может быть. Может. За исключением того, что теперь Тянь еще сильнее прежнего уверен – один он не представляет из себя абсолютно ничего стоящего, заслуживающего внимания. Поэтому, да – уехал. А теперь…

***

Теперь, возможно, все к чертям проебал.

***

– Совсем-совсем не твой выбор? Точно? Уверен? – вздергиваясь бровь Цзянь И, удивительно проницательно – но, опять же, он предпочитает свой ум скрывать за маской легкомысленного придурка, о чем Тянь знает. Так что не так уж и удивительно. Внутри него что-то ответно тут же ощетинивается – не Цзянь И здесь тыкать его носом в какие-либо проебы, в собственную попытку самообмана. Но, не успевает Тянь что-нибудь ответить – тот уже вскидывает руки в сдающемся жесте. Будто и так в целом угадывает реакцию по выражению лица, по взгляду – в данный момент это довольно очевидно, наверное, и не пытается ведь ничего скрыть. – Да, ладно. Знаю, что по большей части все-таки не твой, – примирительно говорит Цзянь И – а затем добавляет задумчиво: – Но сути-то это не меняет. Ты уехал. Он остался. Ты проебался. А он всего-то холодно на тебя смотрит вместо того, чтобы погнать тебя далеко. И ты еще чем-то недоволен? – хмыкает он. И… Что ж, с такой стороны Тянь на это не смотрел. Может, Гуаньшань и изменился – но это все еще Гуаньшань. Поэтому Тянь отлично помнит, что у него никогда не было проблем с тем, чтобы прогонять от себя… ну, по крайней мере, пытаться, потому что Тяня-то так просто не прогонишь – когда правда именно прогнать хотел. И когда не хотел тоже. Хах. Может, конечно, ему просто теперь настолько на Тяня плевать, что он попросту не хочет утруждаться, тратить слова и энергию на то, чтобы приказать ему свалить… Но не слишком как-то правдоподобно. Но измениться настолько, стать совсем другой личностью – Гуаньшань все еще не мог. – В общем, я это к тому, – вновь возвращается к своему легкомысленно тону Цзянь И, к своей ехидной улыбке. – Не проебись еще сильнее, потому что проеб на проебе даже Гуаньшань уже вряд ли тебе простит. А я пока пойду, повисну на нем еще немного – хочу проверить, сможешь ты все-так стереть свои зубы в порошок, – весело договаривает он и… Отправляется виснуть у Гуаньшаня на шее.

***

Вот же уебок, а!

***

Но, как ни странно, очень скоро выясняется – за взаимодействием Гуаньшаня и Чжань Чжэнси наблюдать едва ли не сложнее и больнее, чем з всеми этими показательными выступлениями Цзянь И. Потому что Цзянь И-то идиотничает, чтобы Тяня побесить и повеселиться за его счет. Зато Чжань Чжэнси такой ерундой уж точно не страдает. Быстро становится понятно, что за эти, прошедшие три-чтоб-их-года, эти двое, Гуаньшань и Чжань Чжэнси, изрядно сблизились – исключительно в дружеском плане, но между ними появилось какое-то интуитивное понимание, разговоры одними глазами, какие шутки и реплики, только им понятные. Смутно Тянь задумывается о том, что и Цзянь И ведь на какое-то время из страны исчезал. Что они оба на какое-то время оставляли этих двоих одних. Поэтому, наверное, Тянь совсем не стоит удивляется, что по итогу они подружились, нашли друг в друге обору и поддержку, помогли друг другу устоять, когда исчезли те, кто им целый мир обещал. Тянь уехал, чтобы получить возможность обещанный мир Гуаньшаню подарить. Вот только тот мир никогда не просил. Ему мир никогда не был нужен. Цзянь И же… Ну, у него были свои причины исчезнуть – он как никто знает, что это такое, выбор-без-выбора, именно поэтому в каком-то смысле как раз у него есть право тыкать во все это Тяня носом, как мордой в асфальт. Потому что понимает. Но не то чтобы Тянь все равно хочет выслушивать от него что-либо, бля. Так что, да, дружба Гуаньшаня и Чжань Чжэнси – логична и закономерна, но от этого лишь еще сильнее горчит, напоминая Тяню, что он оставил Гуаньшаня одного, что Гуаньшаню три года нужно было справляться со всем одному. Но, очевидно, совершенно один он все же не был. Когда взгляды Тяня и Чжань Чжэнси пересекаются – никакой ехидной улыбки, как у Цзянь И, никакого злорадства или веселья. Глаза Чжань Чжэнси – твердость и спокойствие. Странное понимание – и вместе с тем жесткость, что-то защитническое, направленное на Гуаньшаня. Будто он и впрямь понимает Тяня – или готов попытаться понять, – но в то же время не собирается оправдывать его, выслушивать его жалкие объяснения или тем более прощать. Хотя так-то прощение Чжань Чжэнси совсем самому Тяню и не нужно. Может, и это он понимает тоже. Потому что что-то в его взгляде будто говорит… …мне-то самому на тебя плевать, плевать на твои оправдания и объяснения – но не плевать, если сделаешь больно Гуаньшаню. И вот за такое можешь и поплатиться. Смешно, конечно, при мысли о том, что Чжань Чжэнси смог бы заставить его поплатиться – но тот смотрит твердо и уверенно, будто действительно приложит максимум усилия, чтобы заставить поплатиться хотя бы попытаться. А в это время Тянь, хоть и ощущает гребаную ревность к его дружеской близости с Гуаньшанем, о которой сам может только мечтать, хоть и ощущает гребаную зависть к тому, что у Чжань Чжэнси были эти три года, чтобы сблизиться и подружиться, чтобы узнать Гуаньшаня так, как Тянь его теперь совсем не знает. Также вдруг ощущает вспышку благодарности. За то, что Гуаньшань все же не был один, за то, что у него была опора, поддержка, за то, что рядом с ним был кто-то, кому он, так сложно доверяющий – довериться все же мог. И в лице Чжань Чжэнси, и в лице Цзянь И. Все-таки, хоть и придурки – они верные, преданные придурки, этого у них не отнять. Но зубами Тянь все равно скрипит, наблюдая за разговорами взглядами между Гуаньшанем и Чжань Чжэнси или за тем, как Гуаньшаню на шею вешается Цзянь И.

***

Ну бесит же, а!

***

Самому ведь хочется лучше узнать этого, нового Гуаньшаня, узнать эти, новые его грани также, как узнавал раньше, постепенно, шаг за шаг, узнать, даже если попутно придется об их острые края изрезать – совсем не проблема. Потому что, так уж вышло – Тянь абсолютно уверен. Эти, новые грани, будут восхитительны настолько же, насколько восхитительные уже узнанные старые – а может еще восхитительнее. Потому что это Гуаньшань. С ним по определению не может быть иначе. Вот только ближе тот не подпускает, держит на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии холода глаз, на расстоянии формальных, вежливых реплик – на расстоянии миль и пропастей, которые продолжают лишь увеличиваться и увеличиваться теперь, когда физически этого расстояния между ними больше нет. Ловит себя Тянь на мысли, на осознании, что был бы только рад, зарычи Гуаньшань на него. Обматери его Гуаньшань. Врежь ему Гуаньшань. Это все было бы выражением хоть чего-то, выражением того, что ему все-таки не совсем плевать – даже если это появляется в ненависти, в ярости, в презрении. С ненавистью хотя бы можно бороться. Ведь так-то Тянь уже с ненавистью Гуаньшаня боролся – и казалось, даже смог победить. Но как бороться с равнодушием? Что делать, если абсолютно все – сияющие улыбки, поддразнивания, рассказы о себе, вопросы, глупые подкаты. Разбивается о ледяную стену? Как, черт возьми, Тяню удалось пробиться сквозь стены когда-то? Каким образом он сможет заслужить право увидеть другую, более мягкую, более теплую, невероятно прекрасную и светлую, колюче-заботливую сторону Гуаньшаня? Но… Тогда ведь иначе было. Тогда он рычал, скалился, бросался разъяренно вперед – тогда было, за что зацепиться, было, с чем бороться, было, к чему тянуться… А сейчас – стена льда. Льда, из-за которого Тянь ощущает себя все более беспомощным, все сильнее ощущает бессмысленность свих попыток, все отчетливее ощущает разруху, поселяющуюся у него внутри с каждым ледяным взглядом Гуаньшаня. Три года держался лишь на мысли о том, чтобы вернуться к нему.

***

За что держаться теперь. Когда вернуться – вот только… кажется, не нужен вовсе? Кажется, вовсе его возвращения и не хотел тот, к кому отчаянно хотелось вернуться самому?

***

Но Тянь мысленно на себя рычит, от этих мыслей отмахивается – нет уж, сдаваться так просто он все еще не собирается, это же Гуаньшань, он не из тех, кто так легко вычеркивает людей из своей жизни, из своей головы. Из сердца своего огромного и прекрасного. А Тянь ведь уверен, что туда, в этом самое сердце, ему хоть немного пробраться, но удалось – взамен целиком и полностью отдав сердце собственное. О чем никогда не жалел – и знает, что не пожалеет. Его идиотское сердце ведь до Гуаньшаня вовсе казалось то ли каменным, то ли ледяным – ну что за ирония, учитывая все эти ледяные взгляды, под которыми ему как раз льдом и обратиться бы, но нет ведь, нет. Продолжает стучать, продолжает болезненно скулить, продолжает о ребра себя убивать, живое, живое, живое. И кровоточащее, рубцами изъеденное. Там, в руках Гуаньшаня – этому сердцу куда безопаснее. Собственным рукам Тяня на собственное же сердце слишком плевать. Да и любой приговор для него от Гуаньшаня без проблем, с улыбкой и благодарностью тот готов принять – даже если решит растоптать ему сердце в кашу из крови и гнили. Или попросту куда-нибудь под локомотив бросить, побрезговав пачкать подошвы собственных кроссовок. Вот только Тянь уверен – Гуаньшань никогда бы так не поступил; по крайней мере, осознанно – точно нет. Даже если бы ненавидел, презирал. Даже если бы правда было плевать. Но… Действительно ли правда плевать? Вероятно, весь этот лед – просто защитный механизм. Просто Тянь причинил Гуаньшаню боль своим исчезновением на три ебучих года – и можно ли винить, если теперь тот хочет обезопасить себя от повторения подобного? Когда-то Тяню удалось заслужить доверие Гуаньшаня. Теперь осталось всего лишь это повторить.

***

Всего лишь. Хах.

***

Так что Тянь пытается не напирать, пытается вновь не стать тем мудаком, которым был когда-то, пытается существовать в жизнь Гуаньшаня, у него перед глазами дозированно – чтобы и не забыл, и не надоесть ему до гребаной тошноты. Пытается держать свою долбаную ревность в узде, на стальном поводке, лишь сторонним наблюдателем за происходящим следя, но не вмешиваясь, черт возьми. Не вмешиваясь. Пытается не проебаться… Ну, еще сильнее не проебаться. Ну правда, действительно, по-настоящему пытается!

***

…пока наконец все-таки не проебывается.

***

Ну бля!

***

Все случается в тот день, когда Тянь сидит рядом со стойкой, время от времени доставая разговорами… ну, по большей части монологами, но это уже детали – Гуаньшаня в те моменты, когда поток клиентов сходит на нет или уменьшается. Именно в этот момент вдруг происходит это. Вдруг, пока Тянь старается помалкивать, не мешая работать – он вот так, лицом к лицу сталкивается с тем, как к Гуаньшаню начинают липнуть. Как с ним начинают флиртовать. Вроде бы, это уже должно было бы стать привычно, уже можно было и смириться, научиться свою гребаную ревность контролировать… Но вот только что-то как-то нихуя. Особенно учитывая тот факт, что до этого такое случалось лишь в моменты, когда Тянь сидел в отдалении, за столиком – что, в общем-то, хотя бы предоставляло ему возможность вцепиться в столешницу руками, зубы сцепить покрепче и пересидеть, переждать момент, не позволяя себе с места сдвинуться. Но прямо сейчас он здесь. В первых рядах. Прямо сейчас все происходит перед его гребаным носом. На расстоянии каких-то считанных долбаных футов, черт возьми! Моментально Тянь ощущает острую неприязнь к этому типу со слащавой ухмылкой, который принимается к Гуаньшаню подкатывать – и очень быстро становится понятно, что неприязнь эта более чем заслуженна, а не просто вызвана самим фактом того, что, ну, подкатывает. Очень быстро просто неприязнь превращается в отвращение, в презрение, в желание почесать кулаки о смазливо-мерзкую рожу. Потому что Гуаньшань, как и всегда, на подкат реагирует холодно-отстраненно, исключительно формальными фразами, всем своим видом дает понять – нет, не заинтересован, вообще, абсолютно, даже немного, даже в перспективе, даже в альтернативной реальности. Но, очевидно, мудак либо оказывается совсем не из понятливых. Либо попросту предпочитает игнорировать очевидное. Сам Тянь, в общем-то, ставит как раз на второй вариант – потому что даже не представляет, насколько же нужно быть не-из-понятливых, попросту тупым, слепым и отбитым наглухо, чтобы более чем очевидную свали-уже-с-моих-глаз реакцию Гуаньшаня не заметить. Так или иначе – но отступать этот мудак отказывается. Прямо сейчас очереди за ним, увы, больше нет, ни единого посетителя, поэтому даже некому раздраженно его поторопить. Вот и какого черта, спрашивается? Когда нужно, чтобы все исчезли-испарились, предоставив Тяню возможность до Гуаньшаня доеба… то есть, разговоры-монологи с ним поразговаривать – так людей в кофейне дохренища и ни единой свободной минуты у того нет. Приходится скрипеть зубами и терпеть. Помалкивать. Чтобы работу работать не мешать, ну да. А вот когда нужно, чтобы нашелся ну хоть кто-то, ну хоть какой-нибудь выебистый, невероятно занятой и спешащий по своим невероятно важным делам придурок, раздраженно поторапливающий всех в очереди перед ним – у которого при этом попросту нет времени на флирт с горячим бариста, что уже летит ему плюсом в карму от Тяня, вместе с тонной минусов, если при этом он поторапливает и того самого горячего бариста. То таких, конечно, даже близко на горизонте нет. Ну конечно же. По итогу всего этого мудак так и продолжает до Гуаньшаня доебываться с этой своей слащавой ухмылкой и пробивающим небо, явно необоснованным эго; продолжает пытаться подкатывать, вбрасывать какие-то совсем ебланские реплики для флирта, явно абсолютно уверенный в собственной дохренищной неотразимости. На деле же – довольно жалкий и унылый. В это время Тянь довольно отчетливо видит, как невозмутимость Гуаньшаня начинает идти почти неуловимыми трещинами. Как его челюсть сжимается крепче, как он вдыхает тяжелее нужного, как напрягаются крепкие предплечья, когда руки сжимаются в кулаки – как явно он пытается оставаться терпеливым и как все больших усилий это стоит. Очевидно – ему происходящее не нравится. Учитывая, насколько редко теперь Гуаньшань себе подобные проявления позволяет, как отлично у него выходит оставаться хладнокровным и безразличным – простое не нравится какое-то долбаное преуменьшение века. Мудак явно неебически его бесит. Прошлый Гуаньшань уже определенно взорвался бы – да большинство взорвались бы, в общем-то. Терпение же этого попросту поражает. При этом мозгом Тянь, конечно же, знает, что не должен вмешиваться, что тот справится и сам, что, если нужно будет, если до мудака так и не дойдет очевидное «нет» и он не свалит сам – может попросту скрутить его и выставить. Знает, черт возьми. Отлично все это знает. Но быстро понимает, что всего лишь наблюдать за происходящим попросту не может, бля, не может пересидеть-переждать, находясь прямо здесь, в первых рядах, когда все происходит в каких-то считанных футах от него. Поэтому Тянь оставляет себе еще какую-то секунду-другую, чтобы полюбоваться уровнем выдержки Гуаньшаня, у которого уже желваки под кожей ходят. Но который продолжает отвечать предельно вежливо, кратко. Рубя слова колотым льдом. Вот до чего же он все-таки невыносимо красивый в своем холоде – а когда этот холод еще и не направлен на самого Тяня, не обмораживает ему внутренности, не превращает его кости в сплошной лед. В такие моменты любоваться им еще прекраснее. Но затем он все-таки от своего любования отрывается, все-таки не выдерживает – мудак-то гребаный абсолютно никуда не делся, поэтому продолжать молча льющуюся из его рта хероту слушать… Ну. Это оказывается несоизмеримо выше любых долбаных сил Тяня. – Кажется, кто-то здесь не понимает значение слова «нет», – наконец вклинивается он в происходящее с широкой, фальшиво-сияющей улыбкой. Вклинивается ровно в тот момент, когда его собственное терпение – совсем не такое железное, как это новоявленное терпение Гуаньшаня – не просто трещинами идет, а целиком и полностью к чертям разлетается осколочным месивом. Вот как тут выдержать, а? Услышав это, мудак впервые с тех пор, как к стойке подошел, отрывает взгляд от Гуаньшаня – ну наконец-то, бля! – чтобы недовольно посмотреть на Тяня. При этом эта его слащавая ухмылка тут же изрядно приглушается, сменяясь раздраженной гримасой. – Не думаю, что твое мнение кто-то спрашивал, – бросает он также раздраженно, и вновь начинает поворачиваться к Гуаньшаню, опять слащавую ухмылку на лицо возвращая… Ну уж нет. Так не пойдет. Когда Тянь улыбается шире, ощущая, как внутри него начинает разгораться уже неприкрытая ярость – он и сам осознает, что его улыбка сейчас скорее всего похожа на угрожающий акулий оскал. Тот самый, с помощью которого он как раз планирует. Кое-чьим разорванным в клочья эго перекусить.

***

Все оказывается до того просто. Что даже скучно.

***

Реплика-другая-третья, несколько завуалированных угроз и острых, ядовито-прицельных замечаний – и наконец мудак, зло скрепя зубами, выглядя униженным и оскорбленным, попросту дохрена испуганным, выносится из кофейни так, что только подошвами ботинок сверкает. Хах. Но ведь это Тянь даже не особенно старался – так, лишь начал, толком не успев даже по-настоящему повеселить себя за его счет. Эго-то оказалось фальшивое. Максимум – на один акулий зуб. Тем не менее, тот все-таки свалил – так что он ощущает себя очень даже довольным жизнью. Не знал этот еблан, с кем в принципе связывается – уж Тянь-то одними словами, и безо всяких кулаков может выбить из таких тонну гнили, оставив их харкать кровавыми сгустками. При этом ему не нужно сейчас оставаться в рамках формальности и вежливости, как Гуаньшаню, он сам-то здесь не работает. Хотя все равно в совсем уж прямолинейные оскорбления или угрозы не скатывался. Это скучно и вообще не его уровень. Завуалированно и тонко, по-акульи сияюще скалясь – гораздо интересней. Широко и ярко улыбаясь – на этот раз уже вполне искренне и именно улыбаясь, – наконец Тянь поворачивается к Гуаньшаню… Чтобы тут же ощутить, как собственная улыбка моментально начинает стекать с губ. Как все его довольство моментально улетучивается, сменяясь чем-то тяжелым и напряженным, давящим на ребра бетонным блоком. Потому что тот довольным уж точно не выглядит. Потому что тот смотрит на Тяня взглядом таким ледяным, что внутренности обмораживает сильнее, чем когда-либо прежде, и губы у него поджаты, и брови сведены к переносице, и руки все еще в кулаки стиснуты, и выдыхает он так шумно, будто отведенного ему терпения уже катастрофически недостаточно. – Я бы отлично обошелся без твоей помощи, – тем не менее, говорит Гуаньшань предельно ровным и бесцветным, но твердым голосом. В ответ Тянь, пытаясь поддержать какую-то видимость небрежности, видимость того, что все у него идет по какому-то там гребаному плану – хотя какой уж тут, к чертям, план?! – заставляет свои губы опять растянуться в улыбке, вновь предельно фальшивой. Отвечая с таким же фальшивым легкомыслием: – Да, я прекрасно об этом знаю, – ну, здесь он предельно честен, действительно знает, неоднократно убеждался в этом собственными гребаными глазами. Восхитительно убеждался, в общем-то. Вот только тут же добавляет: – Но было так весело выставить его отсюда. Должен же я хоть чем-то себя развлекать! А вот это уже ложь – по крайней мере, частично. Немного весело и впрямь было, чего уж там – за исключением того, что затеял-то все это, влез Тянь совсем не веселья ради, а потому что попросту не мог наблюдать за тем, как этот мудак отказывается слышать очевидный отказ. Как продолжает и продолжает со своими ебланскими подкатами лезть, когда реакцией на них получает лишь сплошную ледяную стену. Вот только Тянь прекрасно осознает – такой ответ Гуаньшаню точно не понравится. Поэтому и пытается теперь представить все так, будто всего лишь повеселиться за счет придурка хотел и ничего больше… …очевидно, этот вариант тоже – провальный. Потому что Гуаньшань вновь шумно выдыхает, челюсти его стискиваются еще крепче прежнего, холод намерзает льдом на поверхности когда-то теплых радужек с их смесью светлого янтаря и темной древесины, пока сам он цедит тем же льдом сквозь стиснутые зубы: – Рад, если ты повеселился, но я здесь работать пытаюсь, вообще-то, так что прекрати отпугивать посетителей. Ну. А вот это уже не совсем справедливо. А вот на это Тянь уже хочет возмутиться – ну было бы, кого отпугивать, бля! Если бы он не вмешался, уверен – Гуаньшань бы все равно так или иначе этого мудака выставил бы, или словесно, или скрутив, если бы слов все же оказалось недостаточно. Вот только как аргумент такое едва ли сработает – закономерный же вопрос тут же возникает. Чего тогда просто не промолчал, раз и так это знал, а? Ну и как Гуаньшаню все объяснять? Да и… не может Тянь отрицать, что ревность все равно изгрызает ему изнанку, скалится и щерится где-то там, в грудине, даже когда очевидно, что в подкатах всяких отбитых, унылых и жалких ебланов совершенно Гуаньшань не заинтересован. Поэтому наблюдать за этим попросту… Попросту не мог, черт. Озвучивать это – явно тоже никак не вариант, бля. Но прежде, чем Тянь сумел бы осознанно какие-то хоть сколько-нибудь правильные, нужные слова подобрать, отыскать, хотя бы попытаться это сделать – его идиотский рот вдруг, неожиданно даже для него самого, на волне возмущения выпаливает против воли: – Я не мог просто смотреть на то, как какой-то мудак отказывается слышать твое «нет». …ну, по крайней мере, этот идиотский рот озвучил не часть про ревность. Уже что-то. Потому что как выкручивался бы из этого – Тянь в принципе без понятия. Ну а то, что на самом деле сказал, пусть и неосознанно, так-то остается правдой, конечно – гребаное проявление невероятного, собранного из ошметков терпения уже тот факт, что он попросту этому мудаку не врезал. Исключительно ради Гуаньшаня не врезал. Не только потому, что ему уж точно не понравилось бы, устрой Тянь вдруг драку в кофейне – но и потому, что такое могло бы превратиться в угрозу для него работы. Пусть он и считает, что Гуаньшань заслуживает намного большего, чем эта дурацкая кофейня – уж точно он не собирался становиться причиной того, что его уволили бы. Хотя учитывая, что пашет он за десятерых – нужно быть тем еще идиотом, чтобы уволить. Но тем не менее. Вот только озвучивать это Тянь все-таки не собирался. Потому что остается вопрос, насколько такой ответ понравится Гуаньшаню… – Это как ты не понимал никогда значение моего «нет»? – тем временем уже интересуется тот предельно холодно, безразлично и вместе с тем жестко, выплевывает слова, рубит ими, как топором по костям Тяня. …очевидно – не понравится. Ударом прилетает так мощно, что кажется, кости все же перерубает – не удается остановить себя от того, чтобы дернуться. Слова попадают, куда нужно. До рваных ран и кровавых ошметков мяса там, на изнанке. Любой намек на улыбку, фальшивую ли, искреннюю – моментально улетучивается, горечь оседает в гортани, мешается с подкатывающей тошнотой. Мысли принимаются хаотично и тяжело биться в черепной коробке. Неужели, то, как этот мудак себя вел – попросту отражение того, как вел себя когда-то Тянь? Или вовсе того, как ведет себя до сих пор? Неужели, раз он продолжает таскаться в кофейню, несмотря на весь этот холод и равнодушие; раз все равно пытается достучаться, сквозь ледяные стены пробиться – это попросту игнорирование очевидного «нет» Гуаньшаня? Неужели, Тянь всего лишь влезает в его личное пространство и навязывается, отказываясь очевидное замечать? Неужели, его собственное присутствие здесь причиняет Гуаньшаню такой же дискомфорт, какой он наблюдал только что, пока этот мудак продолжал и продолжал свои подкаты выдавать вместо того, чтобы свалить уже наконец? Неужели, от присутствия здесь Тяня ему может быть еще хуже – просто слишком уж хорошо он это скрывает? Неужели, просто находиться рядом – уже неправильно, уже болью для него? Неужели… – Я настолько плох? – вновь против воли вырывается из Тяня вместе с кривой, ломаной ухмылкой, растянувшей ему губы по ощущениям как кровоточащая рана – ухмылкой, за которой он боль пытается скрыть. …неужели где-то по пути, пытаясь собственные проебы исправить. Он продолжал проебываться снова, и снова, и снова? Неужели, лучшим вариантом для самого Гуаньшаня, лучшим, что Тянь может для него теперь, спустя эти три долбаных года сделать – было бы оставить его в покое, вовсе на глаза ему никогда больше не показываться? Неужели, это всего было лучшим, что в принципе мог сделать?.. Видимо, то, как эти слова подействовали на него, как ударили по диафрагме, как вышибли дыхание, как превратили внутренности в кровавое месиво, как болью на изнанке осели – все-таки хреново Тяню удается скрыть. Ну, или Гуаньшань все еще слишком хорошо его знает. Потому что мгновение-другое он лишь смотрит цепкими, холодными глазами, а затем из него вдруг вырывается шумный выдох, во взгляде что-то неясно, неуловимо меняется, после чего тут же на секунду сжимает пальцами переносицу, веки прикрывая. Совсем как в тот, первый день, когда Тянь только в эту кофейню заявился после своего возвращения – сюрприз устроить пытался, ага. Охренеть сюрприз вышел, конечно. Вновь же посмотрев на него твердым, холодным взглядом – Гуаншань говорит бесцветно: – Как и сказал, я в состоянии сам разобраться со всякими надоедливыми мудаками. В том числе и с тобой. Никакая помощь в этом мне не нужна. Микросхемы в голове Тяня принимаются искрить, ржавые шестеренки принимаются скрипеть, пока он оторопело моргает и пытается услышанное осознать, обработать, совсем не уверенный, что это значит. Но… Звучит все-таки, будто, если Гуаньшань правда этого хотел бы – то уже давно выставил бы его отсюда, уже давно послал бы, уже давно разобрался бы. А не стал бы присутствие терпеть, ограничиваясь лишь холодными взглядами и формальными репликами. Что-то похожее говорил Цзянь И – что-то о том, кажется, что холодные взгляды еще далеко не худшее, чем Тянь мог бы быть Гуаньшанем встречен после трех гребаных лет и своего проеба… Тогда он не позволил себе из-за этих слов начать по-настоящему на что-то надеяться. Не позволил себе слишком большое значение им придавать. Сейчас же, когда кажется, будто сам Гуаньшань это признает – он мог бы послать Тяня, но все же не делает этого, – уже куда сложнее значение не придавать, уже куда сложнее себе надеяться не позволять. Надежда против воли вспыхивает огарком там, в подреберье. Принимается пусть лишь слабо тлеть. Но – существовать. Может быть, слова Гуаньшаня все-таки значит хотя бы отдаленно что-то хорошее. Может быть, Тянь все-таки, пусть и мудак редкостный – но хотя бы терпимый для него мудак. Может быть, раз он до сих пор не послан далеко, не выставлен отсюда. Это уже сам по себе что-то хорошее значит… Но в любом случае ничего сказать не успевает, никак отреагировать – потому что открывается входная дверь и к стойке уже спешат новые посетители. Так что Гуаньшань просто указывает ему ледяным взглядом на столик. Мол – вали отсюда. А Тянь, испытывая облегчение из-за того, что указали ему хотя бы не на дверь – уныло и виновато с барного стула соскальзывает, идя в указанном направлении. Не зная, что ему в большей степени сейчас ощущать нужно. Воодушевление или отчаяние.

***

Хотя, пожалуй, все-таки гребаное чувство вины. За то, что влез, куда совсем не просили.

***

Хотя так-то даже виноватым себя чувствовать не должен! Ведь все же сделал правильно! И ни о чем не жалеет!

***

Ну, последнее правда, действительно не жалеет – насчет остального… Фактом все еще остается то, что Гуаньшань отлично справился бы и без него, а Тянь просто, как эгоцентричный мудак, в этот раз не смог свой порыв ревности сдержать. То есть, да, то, что тот уебок не понимает очевидного «нет» – само по себе выбесило, попросту не вышло и дальше это молчали слушать, терпеть. Вот только и гребаную ревность отрицать он не может – по крайней мере, не перед самим собой. Хотя теперь, после слов Гуаньшаня о то, что сам Тянь тоже не очень-то значение слова «нет» понимает… Бля. Наверное, это справедливо – как минимум, было справедливо когда-то. Когда-то, когда они только познакомились. Когда-то, когда Тянь был тем самым зеленым ебланом, считавшим весь мир своим личным игровым полем, считавшим, будто сможет Гуаньшаня сломать, приручить. Отчаянно хочется надеяться, что с тех пор он все-таки кое-что осознал. Он все-таки перестал так мыслить. Он все-таки стал понимать, что значит гребаное «нет» – и прислушиваться к нему. Да, надеяться отчаянно хочется – но так ли все на самом деле?.. Теперь эта мысль не отпускает, крутится и крутится в голове, проматывается на повторе, как заевшая кинолента – а следом за ней звучат и другие слова Гуаньшаня, о его умении разбираться с мудаками. С мудаками вроде Тяня. Вроде Тяня, который все еще здесь. Вроде Тяня, который и впрямь ведь пытается, чтобы его не было слишком много, чтобы не мелькать перед глазами слишком часто, чтобы не навязываться слишком сильно, чтобы не мешать работать… К слову, об этом. Вот как раз укол насчет того, что он мешает Гуаньшаню работать – все еще чертовски несправедлив, вообще-то. Эй! Так-то Тянь максимум усилий прилагал к тому, чтобы просто тихо сидеть, восторженно наблюдать и не мешать, когда появлялись действительно адекватные посетители, которые просто делали свой заказ и забирали свой долбаный кофе или что там они заказывали. А тут вдруг – обвинение в том, что мешает работать? Несправедливо! Ну, или не совсем справедливо – все-таки, словесно доебываться до Гуаньшаня в его свободные минуты вместо того, чтобы оставить возможность хоть немного от работы отдохнуть, он не переставал. Мудаком Тянь все-таки остается, ага. Что вновь возвращает его к услышанным словам о том, что Гуаньшань способен сам разобраться с мудаками, в том числе и с ним самим, если нужно… Раз до сих пор не разобрался. То, опять же – может, все и впрямь не так уж плохо, а? На самом деле, довольно жалко, наверное, уже из-за таких слов попытаться отыскать что-то, тянущее на хоть огарок надежды. Но, черт.

***

В общем-то, Тянь уже готов зацепиться за что угодно. В чем угодно готов отыскать причину для гребаного огарка надежды.

***

Потому что, если надежды нет вовсе, если единственный, к кому готов возвращаться, к кому возвращаться хочется – на самом деле этого возвращения в свою очередь не хотел вовсе. Тогда зачем это все? Тогда как дышать вообще? Тогда в принципе каким гребаным образом существовать?

***

Ради чего, черт возьми?..

***

– Вот что-то такое я и подразумевал, когда говорил тебе не проебываться там, где ты уже проебался. Но, кажется, ты плохо слушал – и сделал ровно противоположное, – доносится до ушей знакомый веселый голос, и Тяня, сверлившего до этого хмурым взглядом столешницу – резко выдергиваясь из собственных, становящихся все более мрачными мыслей. Он поднимает голову, уже, конечно, зная, кого увидит. Бля. Совсем успел забыть, на самом деле, что сегодня здесь эти двое, которые очевидно, всю недавнюю сцену только что пронаблюдали. Не успевает Тянь даже рот открыть, чтобы подробно рассказать, куда именно Цзянь И может со своими комментариями и своим бесценным гребаным мнением отправиться – как подключается Чжань Чжэнси. – Возможно, он тебя неправильно понял. Решил, что клин клином или что-то такое. Минус на минус, одну ошибку перекрыть другой ошибкой – и все будет хорошо, – заявляет он с ничего не выражающим лицом – а Тянь и забыл, что этот тоже может быть тем еще ехидным уебком, просто реже и в более сухом стиле. – Вот бы все и впрямь так работало! Тогда у Тяня вовсе никаких проблем не было бы, да? – счастливо подхватывает Цзянь И, после чего, друг на друга не глядя, эти двое отбивают пять. Вот действительно же. Уебки. – Да-да, пинайте ногами по почкам лежачего, максимум, на который вы способны, – ворчит лишь в ответ на это Тянь, которого прямо сейчас попросту не хватает на полноценное ехидство и яд в ответ. Из-за чего Цзянь И тут же округляет глаза в притворном беспокойстве и ужасе. А затем начинает частить фальшиво-ошарашенным голосом: – Не может быть. Я не ослышался, Сиси? Он и впрямь только что признал, что Рыжий его нокаутировал и оставил лежать, позволяя милостиво нам добить? Что это? Что происходит? Он совсем плох? Мы его теряем? Сиси, кажется, мы его теряем! – принимается театральничать он, драматично взмахивая руками. Мимо внимания Тяня не проходит то, что, когда Чжань Чжэнси бросает на Цзянь И косой взгляд – где-то среди всей этой непроницаемости его глаз вдруг начинает улавливаться отголосок нежности, после чего он говорит сухим голосом: – Нужно ли мне вызвать скорую? – Успеет ли скорая или нам понадобятся лопаты, чтобы закопать его труп? – тут же с готовностью подхватывает Цзянь И, наполовину все еще с притворной трагичностью, наполовину с искренним весельем, которое то ли не может, то ли не пытается скрыть. – Подыщем ему какое-нибудь солнечное место? – А он это заслужил?.. – Вот же придурки, – закатывает глаза Тянь, прерывая этот обмен репликами, в котором они синхронизируются так, будто заранее все отрепетировали. Кажется, ему срочно нужны новые друзья. Для этих же понадобится лопата. И никакого солнечного места – не заслужили. – Ну, не настолько, насколько ты, – жизнерадостно заявляет Цзянь И. – Просто продолжай делать все, как делаешь – могу гарантировать, что Рыжий скоро тебя вообще видеть не захочет. В ответ на это Тянь открывает рот… …и тут же закрывает.

***

Ведь не поспоришь же, бля.

***

Наверное, после такого Тянь должен был бы усвоить урок. Наверное, после такого он должен был бы понять – нужно не только свою гребаную ревность на стальном поводке удерживать, но еще и не мелькать слишком часто у Гуаньшаня перед глазами, не доставать его слишком сильно, не надоедать ему всем этим настолько, что и впрямь даже видеть не захочет. Наверное, должен был бы. Ну. Что ж. Учеником Тянь всегда был хреновым. По крайней мере, когда дело касается чего-то действительно, по-настоящему ему важного.

***

А важнее Гуаньшаня. В его жизни вообще ничего никогда не было.

***

Ничего никогда и не будет – в этом Тянь уверено безоговорочно. Это данность. Аксиома. Фундамент всего его гребаного мира.

***

Проблема вот в чем – так уж выходит, что после этого эпизода наблюдать за тем, как к Гуаньшаню в очередной раз кто-нибудь клеится, становится лишь сложнее и сложнее. Оставаться при этом в стороне становится лишь сложнее и, чтоб его, сложнее. Потому что все чаще и чаще в голове возникают эти вот мысли – а что если, пока сам Тянь будет вот там где-то, в стороне, просто наблюдать и терпеть, просто бездействовать и не вмешиваться, просто оставлять возможность самому со всякими придурками разбираться. Появится кто-то, чей номер Гуаньшань не выбросит? Кто-то, кто по-настоящему его заинтересует? Кто-то, из-за кого Тянь потеряет даже мизерный шанс что-то еще восстановить, склеить – а может, все-таки создать и собрать заново между ними двумя? Шанс хоть на, черт возьми, что-то? Хоть на дружбу с Гуаньшанем – вариант, который одновременно звучит благословением и проклятием. Потому что дружба – это было бы так несоизмеримо больше и прекраснее, чем то холодное и безразличное ничто, которое есть у Тяня сейчас; несоизмеримо больше и прекраснее, чем все, на что он может, имеет право надеяться. Но, в то же время – дружба с Гуаньшанем без возможности рассчитывать хоть когда-нибудь, хоть призрачно, хоть отдаленно на что-то большее? Определенно кажется гребаной пыткой. Вот только, если в его жизни появится кто-то, кто полностью перечеркнет Тяня, кто сделает его совсем ненужным, лишним в пазле жизни Гуаньшаня – то даже на такую гребаную и вместе с тем восхитительную пытку он едва ли сможет рассчитывать. Чем дальше – тем ярче становятся подобные мысли.

***

Тем сильнее они пугают.

***

Тем чаще Тянь начинает влезать, когда видит, как кто-то принимается к Гуаньшаню клеиться – пусть и знает, осознает отлично, что не должен, не должен, не должен. Но попросту не в состоянии себя от этого остановить. Хотя за стальной поводок внутренне все же одергивает и влезает не так сильно, как в тот раз – просто вбрасывет какую-то реплику, чтобы отвлечь внимание того, кто с Гуаньшанем флиртует, на самого себя. Просто вежливо, с сияющей улыбкой напомнит, что тут очередь, вообще-то. Просто сам этой очередью станет, если вдруг в кофейне пусто – изображая вежливое нетерпение и делая вид, будто жутко спешит и пережидать весь этот флирт возможности у него нет. Принимая на себя роль того самого придурка, считающего себя и свои дела самыми важными. В ответ на это Гуаньшань шумно выдыхает, стискивает челюсти, прошибает до позвонков льдом во взгляде, снова и снова сжимает пальцами переносицу, будто требует больше терпения то ли у неба, то ли у преисподней, то ли откуда там его берет. Сам Тянь поставил бы на небо – у него всегда были подозрения, что ярко полыхающие рыжим солнцем волосы Гуаньшаня на самом деле нимб, а из лопаток у него должны крылья. Все сходится. Конечно, он знает, что должен прекратить; конечно, он понимает, что это терпение не может быть бесконечным; конечно, он осознает, что играет с огнем… ну, или, в его случае – со льдом, готовым вот-вот оставит от него одни ледяные осколки. Не суть. Суть в том, что прекратить ни черта не выходит. Поэтому Тянь лишь с ужасом ждет, когда же Гуаньшань наконец укажет ему на дверь вместо столика. Поэтому Тянь с предвкушением ждет, когда же Гуаньшань наконец взорвется, наконец по-настоящему разозлиться, наконец зарычит, наконец выпустит наружу свой огонь, который, как он уверен, все еще там, внутри – и позволит этому огню растопить свой лед. Позволит этому огню до костей Тяня испепелить – тот готов, тот примет подобный приговор счастливо. Ничего из этого не происходит. Происходит лишь то, что Гуаньшань по итогу этих выпадов Тяня отстраняется от него ментально еще сильнее, закрывается от него на очередную тысячу замков, отгораживается от него очередной стеной льда. Черт возьми!

***

Должен ли Тянь перестать выебываться? Безусловно. Должен ли Тянь остановиться и прекратить уже свои попытки доломать и так сломанное, доломать самого себя? Ну конечно же. Что Тянь делает на практике?

***

Ну, что ж. Он не виноват. Ему просто предоставляется шанс – и…

***

…Тянь этот шанс использует. Ну а кто бы на его месте поступил иначе?!

***

На самом деле это все – просто огромное, невероятное совпадение. Ничего подобного сам Тянь не планировал даже близко… исключительно по той простой причине, что, увы, отчего-то до такого варианта не додумался. Неважно. Просто так уж получается, что один из бариста той кофейни, где Гуаньшань работает, на неделю уезжает – и ему нужна замена. Просто так уж получается, что Тянь там, стоит рядом, когда менеджер объявляет об этом самому Гуаньшаню, донельзя хмурому, предельно серьезному – но прежде, чем тот успеет задать вопрос, уже успокаивающе говорит: – Но все в порядке! Я уже нашел ему замену. – Очень надеюсь, что это будет действительно кто-то, знающий, как с этой работой справиться, – кажется, лишь сильнее и сильнее хмурится в ответ на это Гуаньшань, которому явно не нравится перспектива работать неделю с кем-то, кто может совершенно не знать, что нужно делать – и. Что ж. Вот здесь наступает выход Тяня. Его коронный номер. Его драматичное выступление. Его театр-одного-актера. Его шедевр в свете софитов. Его секунда невероятной славы. Его миг, тот самый, к которому стремился всю жизнь… Ну. Или что-то того. Потому что, так уж вышло, совпало. Ох уж эти невероятные, абсолютно неожиданные совпадения!.. – Могу пообещать, что я буду очень стараться! – сияюще улыбаясь, провозглашает Тянь, и, когда Гуаньшань обращает на него взгляд – демонстративно и драматично накидывает на шею фирменный фартук. Вот оно. Вот тот самый миг и наступает. Вот тот самый миг и озаряет собой всю его жизнь – тот самый миг, когда кажется, что внимание Гуаньшаня сосредоточено лишь на нем одном, что весь остальной мир перестает существовать, что лишь только Тяня он видит здесь и сейчас… Стоило ли ради этого мига жить? Определенно! Оказаться в центре внимания Гуаньшаня, стать хоть на секунду центром его мироздания, его вселенной – уж точно то, к чему стоит и всю жизнь стремиться. Предпочел бы Тянь, чтобы этот миг произошел как-нибудь… Иначе? В более приятных декорациях, по более приятным причинам – а не из-за того, что Гуаньшань попросту в ахуе пытается осознать перспективу того, что им теперь предстоит неделю бок о бок, вместе работать? Ну… Может быть и да. Но Тянь не собирается привередничать и капризничать – так тоже сойдет. Теперь он, пристально за Гуаньшанем наблюдая – видит, как его глаза тут же распахиваются шире, пока тот явно все еще пытается такие новости принять и осознать. Видит, как, впервые за все время с момента своего возвращается – в этих глазах при взгляде на самого Тянь появляется проблеск эмоций, обычно скрытых за холодом и безразличием. Что определенно могло бы быть поводом для счастья… Если бы не тот факт, что все эмоции сводятся, кажется, к одному только ужасу. Да, может, Тянь и не собирается привередничать и капризничать – но не до такой же степени, чтобы ужасу радоваться! Он еще не настолько отчаялся! …наверное. – Вы не можете! Да он же ни дня в жизни на такой работе не провел! – наконец, возмущенно выпаливает Гуаньшань, когда осознание явно настигает его, вновь поворачиваясь при этом к менеджеру – а Тяню, сиятельный миг которого уже обрывается, хочется обреченно заскулить. Ну вот, он вновь перестал быть центром мироздания собственного центра мироздания – ну и как теперь существовать? Но. Все же – ух. Вот ведь и вторая эмоция – возмущение. Стоит ли Тяню все-таки порадоваться тому, что хотя бы ужас и возмущение, вместо обычного-то теперь холода, ему удалось в Гуаньшане вызвать – потому что ни на что другое явно рассчитывать ему не приходится? Радоваться как-то не очень получается. Да и не настолько он плох, чтобы так сильно возмущаться! Хотя, может, и настолько – в общем-то, Гуаньшань прав и ни единого дня на такой работе Тянь не провел. Но его Солнце могло бы в него и чуть-чуть поверить, знаете ли! – Уверен, не стоит его недооценивать, – пытается примирительно сказать менеджер – ну хоть кто-то в Тяня верит… еще бы хоть немного на эту веру было не похрену, ага. Тем временем тот уже морщится и добавляет: – Других вариантов у меня все равно нет. Ага. Нет, даже здесь – никакой веры в способности Тяня… но все еще похрену. Единственный, чья вера его волнует, на чье мнение ему хоть сколько-то не плевать – это Гуаньшань. Гуаньшань, который явно в ужасе от перспективы работы вместе с ним целую неделю. Оскорбительно. И, возможно, немного справедливо. Но так-то да, менеджер прав, других вариантов у него в любом случае нет. Возможно – а может и нет, никто ничего не докажет, – просто потому, что это Тянь проследил за тем, чтобы других вариантов не было, когда совершенно случайно – ну правда случайно! – узнал о такой возможности. Нет, он никого ради этой недели работы с Гуаньшанем бок о бок не убил. Ну правда. Честно. И даже мысли такой не мелькнуло!.. Возможно не мелькнуло. Не так уж это важно. Просто Тянь проследил за тем, чтобы анкеты возможных кандидатов куда-то затерялись, чтобы ни у кого не было времени, чтобы он сам в принципе оказался первым, что вызвался помочь – сияя при этом фирменной улыбкой и обаянием, которое у него отменно отточено и срабатывает на всех. Ну, или почти на всех. Кажется, у Гуаньшаня вот выработался иммунитет – или всегда был, черт. – Я правда буду стараться. А если чего-то не пойму или не буду знать, что делать – уверен, мое Солн… то есть, Мо Гуаньшань обязательно мне поможет и объяснит. Правда ведь, Мо Гуаньшань? – широко и ярко улыбается Тянь – и когда Гуаньшань на него смотрит, отчетливо видит, как у него желваки начинают ходит под кожей. Отчетливо видит, как в оттенках всех эти арктических льдов его глаз появляется вспышка злости. Появляется – и, не успевает Тянь завороженно залипнуть, не успевает за эту вспышку зацепиться, не успевает даже попытаться придумать, как бы заставить вспыхнуть уже полноценный огонь, как бы заставить его поярче воспламениться… Тут же исчезает, уже привычным льдом обрастает, когда Гуаньшань шумно выдыхает и, вернувшись вновь к своему невозмутимому холоду, говорит монотонно: – Очевидно, выбора у меня нет. Уж ты-то с такими ситуациями знаком, – и, если бы только Гуаньшань позволил себе ехидство – Тянь почти уверен, что именно с ехидством, с ядом последняя фраза прозвучала бы. Почти уверен – это укол в адрес того, как он уехал. Потому что ебучего выбора не было. Вот только даже не знает, сдвиг ли это в хорошую сторону или в плохую, если он все-таки прав и если Гуаньшань вот только что впервые о его отъезде упомянул. Пусть и вот так, мимоходом, равнодушно и монотонно, с льдом в Арктике глаз. Хочется надеяться, что все же в хорошем. Хочется надеяться, что это вообще сдвиг хоть в каком-то направлении, а не просто ничего не значащее упоминание. А не просто сухая констатация факта.

***

Но. В любом случае. С перспективой того, что теперь ему придется вместе с Тянем неделю работать – Гуаньшань явно смирился. Мудак ли сам Тянь, что на такое его обрек? Безусловно. Проворачивая что-то подобное, рискует ли он все-таки наконец быть посланным, выставленным за дверь, рискует ли доломать-уже-сломанное – в первую очередь самого себя? Ну конечно же. Жалеет ли при этом Тянь о том, что сделал?

***

…вот с этим как-то не срастается.

***

Неделю работы бок о бок с Гуаньшанем, конечно же, Тянь невероятно предвкушает. Но одновременно с этим и до одури боится. Ну, предвкушает по вполне очевидным причины – это все-таки гребаная неделя работы с Гуаньшанем! Звучит почти, как мечта – о которой Тянь определенно мечтал бы, если бы вообще о подобном задумался. Как такое можно не предвкушать?! Боится тоже – по очевидным. Слишком уж много вариантов того, как он может… ну, как раз проебаться там, где уже проебался и так – как бы ни морщился, как бы возмущение внутри не вскидывалось от того, что цитировать приходится Цзянь И. Но. Тем не менее. Нельзя ведь не признать, что в чем-то он прав – исключительно мысленно признать, а то ведь в жизни не забудет, а своим чсв пробьет небеса, если вдруг признать вслух. Значит, остается только один вариант – всего лишь не проебаться. Звучит довольно просто, так ведь?

***

Вот бля.

***

Правда, Тянь не учел еще кое-чего. Кое о чем, увы, совершенно не задумался. Ему ведь было сложно наблюдать за всем этим долбаным флиртом с Гуаньшанем, даже находясь по ту сторону стойки. Но наблюдать, находясь по эту?

***

Попросту невозможно.

***

На самом деле, все начинается довольно неплохо. Потому что в первый же день их совместной работы не без вспышки счастья где-то там, за ребрами, Тянь осознает, что, может, три года и прошло – но они с Гуаньшанем все еще отличная команда, они все еще без слов понимают друг друга, они все еще легко кооперируются и делят работу, даже не сговариваясь, кто чем займется, кто будет принимать заказы, а кто готовить напитки. Просто с полувзгляда понимают, кому и куда нужно отравиться. Это… Ну, восхитительно, в общем-то. Восхитительно и то, как Гуаньшань быстро-равнодушно-холодно – но доходчиво и понятно объясняет, что к чему и что нужно делать. А Тянь все-таки не совсем тупой – пусть иногда и тупит невероятно, когда речь заходит о его Солнце, – и разочаровать его совсем не хочет. Так что внимательно слушает, запоминает, готовится наглядно демонстрировать, какой же невъебенно охрененный из него выйдет напарник в работе! Ну а дальше они, в общем-то, в работу и погружаются. Ту самую, которая по итогу проходит в молчаливом понимание и считывании действий друг друга, почти без слов. Хотя так-то Тянь, конечно, не отказался бы, чтобы разговоров все-таки было больше, не отказался бы от возможности узнать вот этого, знакомо-незнакомого, родного-чужого Гуаньшаня получше – но тишина между ними не давит, их молчание ощущается почти уютным. А это уже так чертовски много. Так что Тянь решает в кои-то веки попридержать свой идиотский язык за зубами и не лезть с разговорами, не доебываться с ебланскими репликами. Не портить момент.

***

Выдержки его хватает ровно до первого наметившегося флирта. До мига осознания того, на что себя обрек.

***

После этого Тянь, который до сих пор готовил напитки, приноравливаясь к этому и довольно неплохо справляясь – ну, по крайней мере сейчас, пока посетителей еще немного, – вдруг ощущает, как тут же мрачнеет. Как все его воодушевление, вызванное этим молчаливым взаимопониманием, моментально сходит на нет. Как гребаная ревность, эта мразь – тут же вскидывается, на дыбы встает. Принимается за ребрами рычать и все. К чертям. Портить и рушить! Тут же Тянь вдруг осознает, что ему срочно, ну вот прямо сейчас нужно стать за стойку, подходит к Гуаньшаню с предложением его заменить… Но тот бросает холодно-острый взгляд, будто ход его мыслей уже угадал – и приходит понимание. Нет, не прокатит. Явно никакие отговорки о том, что он вдруг внезапно осознал – готовка напитков определенно слишком сложное для него занятие, полторы извилины не справляются, кривые руки абсолютно подводят, спаси-помоги, о, великий Мо Гуаньшань, Солнце души моей… …совершенно не сработают. Приходится уныло обратно к готовке напитков вернуться, лишь посылая угрожающие взгляды в адрес пытавшегося подкатывать придурка – к счастью, тот оказывается понятливым, эти взгляды считывает и спешно ретируется. К несчастью – Гуаньшань, хоть и стоял в тот момент спиной к Тяню и не мог ничего видеть, судя по тому, как простреливает его льдом сразу после того, как дверь за придурком закрывается. Тоже обо всем догадался. Вот черт! Вот только и наблюдать просто у Тяня ни хрена не выходит. Так что, да, он, конечно же, тут же то и дело принимается вмешиваться – попросту не может не. То подойдет сзади, нависнет над Гуаньшанем, стоя у него за спиной и упираясь ладонью о стойку – и начинает перетягивать внимание посетителя на себя. То делает вид, что вдруг вмиг все же отупел и забыл, как кофемашиной пользоваться – без помощи Гуаньшаня никак не обойтись. То в момент крайней криворукостью все-таки обзаведется и давай стаканчики опрокидывать…

***

…на себя. Полные только что сделанного кофе, фактически кипятка.

***

На самом деле, последнее не то, чтобы было частью какого-то плана Тяня – кажется, и впрямь от ревности отупел и крайней криворукостью обзавелся или что-то вроде того. Но обожженным пальцем похрену, было это планом или нет. Они уже обожженные, ага.

***

Вот же черт!

***

Скрыть тот факт, что и правда, как еблан, пальцы себе обжег – у Тяня, конечно же, не выходит. Попросту это оказывается настолько неожиданно для него самого, что болезненное шипение вырывается изо рта против воли – что, конечно же, совсем не проходит мимо внимания Гуаньшаня. Хотя так-то Тянь уверен – он бы и без этого точно заметил. Всегда каким-то образом безошибочно его боль замечал, отлавливал, и обмануть его казалось попросту невозможным. Кажется, не изменилось это и сейчас. Тут же, моментально – на болезненное шипение Гуаньшань оборачивается. Брови его хмуро сходятся к переносице, пока глаза прикипают на мгновение к обожженным пальцам. После чего он бросает уже на самого Тяня взгляд, где среди льдов Арктики вновь угадывается злость – и, если бы не знал точно, что это попросту невозможно, то сказал бы, что будто также угадывается и беспокойство. С языка уже почти срываются слова о том, что ничего страшно. Что не так уж и больно, можно перетерпеть – это вполне себе правда, ледяные взгляды Гуаньшаня бьют гораздо больнее, прошибают гораздо прицельнее. Вот только ничего сказать Тянь так и не успевает, когда. И это гораздо неожиданнее каких-то там обожженных пальцев. Вдруг Гуаньшань вновь поворачивается к небольшой очереди и… извиняется перед посетителями, которых осталось всего несколько, говорит, что им ненадолго придется отлучится. После чего поворачивается к Тяню, хватает его за здоровую руку твердой, но осторожной хваткой – и тащит в заднюю комнату. Пока тот совершенно оторопело смотрит на их соединенные руки, пока всем нутром впитывает то, как теперь ощущается ладонь Гуаньшаня – мозолистая, крепкая, широкая, идеальная – в собственной. Охрененно ощущается, если что. Он уже усаживает Тяня, все еще совершенно оторопевшего, пребывающего в благоговейном ступоре, едва ли осознающего происходящее – на небольшой диван. Колотым льдом бросает, уверенным и серьезным взглядом пригвождая к месту: – Сидеть. А сам разворачивается и куда-то уходит. У Тяня же и в мыслях нет ослушаться этого приказа. Он, все еще оторопевший, попросту охуевший, снова и снова предпринимает попытки происходящее осознать – абсолютно бесполезные попытки, потому что в ту картину мира, которая с момента его возвращения вырисовалась, никак не вписывается здесь-и-сейчас… А Гуаньшань уже тем временем возвращается. С аптечкой возвращается. После чего, остановившись перед Тянем, без единого слова – тут же опускается напротив него на корточки и принимается ожог обрабатывать. Это… Ого. Вау. Так бывает вообще? Может, Тянь спит? Может, галлюцинирует? Может, трип какой ловит? Если вдруг да – он уж точно не хочет просыпаться или в себя приходить. Вот только боль в обожженных пальцах напоминает – нет, все очень даже реально. Все очень даже по-настоящему. Вот черт. В общем-то, конечно, Тянь неосознанно обжегся – но если бы знал, что все к этому приведет… Ну, насколько адекватно говорить, что мог бы и осознанно такое проделать? Да похрену, насколько. На звание абсолютно адекватного он ведь и не претендует. Лишь замирает, ощущая благоговейный восторг от того, как сильные, мозолистые пальцы принимается быстро, но осторожно ожог обрабатывать. Ощущая благоговейный восторг от того, что эти сильные, мозолистые пальцы в принципе вновь его касаются – уже почти не надеялся, что это в принципе может произойти. Три долбаных года прошло. Тянь уже совсем не подросток. А все равно подростком себя ощущает, по уши вляпавшимся, абсолютно беспомощным, с сердечным ритмом, сбивающимся из-за такой ерунды, как какое-то там единственное, да еще и вынужденное касание знакомо-незнакомых пальцев к его ладони. Вот же черт-черт-черт. – Скажи мне, что ты не специально это сделал, – вдруг доносится до его ушей голос Гуаньшаня, ровный и ничего не выражающий, пока взгляд его остается сосредоточен лишь на пальцах, ожог которых обрабатывает. Но Тянь может уловить напряжение в этих слишком сильно выпрямленных, слишком стальных плечах. – Я не специально это сделал, – послушно повторяет он – но затем, потому что лгать ему совсем не хочется, это не кажется подходящим для не-проеба вариантом, морщится и добавляет: – Но, возможно, я все же пытался привлечь твое внимание, чтобы прекратить весь этот идиотский флирт. А ожог произошел… случайно. Как следствие этого. …хотя и признание в этом явно не проебаться не поможет. Ну бля! Хотя, в любом случае – исправлять что-либо уже поздно; поздно уже о сказанном жалеть. В любом случае Тянь уже видит, как напрягаются челюсти Гуаньшаня, как желваки начинают ходить под его кожей, когда он шумно выдыхает, на секунду замирает… – Как был отбитым, так и остался, псина сутулая, – вдруг произносит чуть более тихим, почти неуловим более напряженным тоном, вновь приходя в движение и на долю секунды касаясь обожженных пальцев так, что это почти, почти кажется мягким. Почти кажется нежным. Почти. Почти. Почти. В это время Тянь, который уже почти ждал с ужасом, что на дверь ему сейчас все же укажут – вновь застывает. Застывает под этим касанием, восторженный и неверящий, ошарашенный и оглушенный – не уверенный, померещилась ему та доля секунды или нет, но все равно пытающийся в памяти своей надежно ее отпечатать. Застывает, услышанное обрабатывая. Голос Гуаньшаня в этот самый момент звучит больше устало и недовольно, чем холодно или безразлично, пусть различить оттенки и кажется почти невозможным – вот только Тянь, черт возьми, отличает. А еще он никогда не был настолько счастлив тому. Что его назвали псиной сутулой. – Что-то все-таки не меняется, – хрипом выдыхает Тянь. Когда Гуаньшань наконец отпускает его ладонь, обработав ожог – он уже по касанию отчаянно скучает и едва, невероятным усилием воли удерживается, чтобы следом не потянуться, – то смотрит прямиком на него. Проходит секунда. Проходит другая. Пока Тянь пропадает в глазах Гуаньшань – где прямо сейчас холод кажется не таким режущим, равнодушие кажется не таким абсолютным. В глазах, которые, даже равнодушные, даже холодные – все равно остается самым прекрасным, что он в жизни видел. – Это да, – произносит Гуаньшань совсем тихо, на грани слышимости. Но Тянь слышит. Конечно же, слышит. И ему кажется, что-то есть в этом моменте, что-то важное, что-то, за что отчаянно хочется зацепиться, отчаянно хочется мгновение продлить… Но вот Гуаньшань уже вновь хмурится, уже вновь льдами Арктики обрастает. Уже поднимается с корточек, на которые присел, чтобы ожог Тяня обработать, уже вновь превращается в равнодушие и холод, в непроницаемость и отстраненность – уже твердо, уверенно припечатывает: – Но либо ты прекращаешь мешать мне работать – либо выметайся отсюда. В отличие от тебя, я не веселиться сюда прихожу, а зарабатывать деньги. После чего разворачивается – и уходит. Уходит. Уходит.

***

А Тянь остается смотреть ему в удаляющуюся спину со все еще тлеющим внутри благоговенпием, со смешанным ощущением одновременно проеба и будто бы шага вперед. Что по итогу, если приплюсовать. Вероятно, значит, что он просто остался на том же месте.

***

Бля.

***

Ну, после этого Тянь уж точно приходит к довольно очевидному выводу – пальцы себе обжигать, лишь бы прервать флирт очередного посетителя с Гуаньшанем, точно не вариант. Даже если немного хочется, чтобы это было вариантом. Даже если существует небольшой соблазн опять себе пальцы обжечь, теперь уже осознанно – лишь бы Гуаньшань вновь к нему прикоснулся… Ну нет, не настолько же Тянь отбитый! Или настолько?.. Ладно, может, и настолько – но если Гуаньшань поймет, что на этот раз он уже намеренно, а ведь поймет наверняка, то уж точно так просто это не спустит. Так что – нет, не вариант. Рисковать совсем не хочется. Но это еще совсем не значит, будто Тянь совсем уж адекватным стал и ебланить собирается перестать – потому что с Гуаньшанем-то все еще флиртуют, потому что ревность, сволочь такая, все еще здесь, в подреберье скалится. Так что совсем отказаться от того, чтобы этот флирт как-либо обрывать. Тоже. Нет, не вариант. По итогу Тянь быстро приходит к выводу, что самый надежный способ прекратить флирт посетителей с Гуаньшанем – это приниматься флиртовать с ними самому. Это – вернее всего отвлекает их внимание. Поначалу даже работает – Тянь просто вбрасывает какую-нибудь фразу с сияющей улыбкой, флирт прерывается, внимание отвлечено, очередная бумажка с номером телефона не отправляется в мусор, потому что нечему отправляться, никаких посетителей он не отпугивает, пальцы себе не обжигает, Гуаньшань, кажется, довольно терпимо к такому варианту его вмешательства относится. А значит, все в порядке.

***

Все в порядке.

***

Все в порядке ровно до тех пор, пока до Тяня наконец полноценно не доходит вот эта мысль – Гуаньшань довольно терпимо относится к такому варианту его вмешательства. Довольно терпимо относится к тому, что Тянь с кем-то флиртует. Ну а стоит только по-настоящему осознать… Эй! Ну и какого черта?! Да это же попросту оскорбительно! Возмущение тут же вскидывается за ребрами. То есть, пока сам Тянь с ума тут от ревности сходит, ебланство ебланит, всякую ерунду творит, постоянно пребывая на грани того, чтобы целиком и полностью проебать проебанное, пальцы вот себе обжигает – неосознанно! – самому Гуаньшаню… Просто плевать.

***

Ну нет. Эту теорию определенно надо проверить.

***

Так что, когда в следующий раз уже Тянь оказывается за кассой, принимая заказы – он начинает тут же щедро раздавать фальшиво-сияющие улыбки всем объективно симпатичным парням-девушкам его возраста, вовсю с ними флиртуя. При этом он только так, краем сознания считывает, что, наверное, и впрямь симпатичные – опять же, чисто объективно – потому что самому ему, субъективно, они все на одно лицо. Серые и безликие. Для него-то один лишь Гуаньшань существует. Для него-то один лишь Гуаньшань – ярче Солцне, ценнее космоса. Тем не менее, флиртует и вовсю улыбается Тянь очень, ну очень старательно. Очень, очень старательно разыгрывает весь этот спектакль, где изображает крайнюю степень заинтересованности в тех, в ком, ну, не заинтересован совершенно. От кого только рад побыстрее избавиться. При этом краем глаза он за Гуаньшанем следит, пытаясь хоть какую-то его реакцию выцепить, отыскать какие-то признаки того, что происходящее его хоть сколько-то напрягает… И – ничего. Абсолютно, черт возьми, ничего. Этот хладнокровный засранец возмущается, когда Тянь влезает во флирт других посетителей с ним сами – но при этом по нему вообще никак ментально не бьет тот момент, когда это Тянь с кем-то флиртует? Да какого черта?! Неужели… Неужели, пока у самого Тяня попросту не могло перегореть, остыть, переболеть по Гуаньшаню – у Гуаньшаня вот к нему переболело, остыло, перегорело очень даже? Неужели… И впрямь ничего не осталось?..

***

Все еще – ну уж нет. Может, Тянь недостаточно флиртует. Может, он недостаточно усилий прилагает.

***

Так что следующие несколько дней превращаются в оттачивание навыков Тяня во флирте и в периферийном зрении – чтобы не упустить, если Гуаньшань наконец хоть как-то отреагирует, наконец хоть единой мышцей на своем невозмутимом лице дернет. Все еще – ничего. Абсолютно. Ничего. Да самого Тяня бы, поменяйся ни местами – уже от ревности изнутри сожгло бы. Бля, да он бы попросту не пережил, если бы хоть раз увидел, что это не с Гуаньшанем флиртует кто-то – а сам Гуаньшань сам флиртует с каким-нибудь парнем его возраста, который легко заменил бы Тяня, который не был бы таким мудаком, исчезающим на три гребаных года, который мог бы позаботиться о нем, уберечь его, но при этом не лез бы в его личное пространство, не показывал бы поступками, будто сомневается в том, что он за себя постоять очень даже умеет, хотя на деле никаких сомнений даже близко нет… …вот же черт черт черт! Вообще-то, Тянь одну только мысль уже едва выдерживает, уже готов в пропасть сорваться, просто о таком варианте думая, размышляя, представляя себе хотя бы отдаленно, поверхностно, как это было бы – а уж увидеть такое воочию… Ух! Нет, точно не пережил бы. А Гуаньшань в это время – вот, сама невозмутимость, само воплощение холода.

***

То, что Тянь – ревнивый собственник, не новость ни для кого, так что проблема совсем не в этом. Проблема в том, что Гуаньшань – совсем не такой. Да как он смеет вообще?! Тянь возмущен!

***

Но затем, наконец, кое-какую реакцию он все же получает… Ну, как реакцию. Просто в тот момент, когда Тянь абсолютно равнодушно выбрасывает в мусор под стойкой очередную бумажку с очередным номером телефона, ощущая, как разочарование затапливает ему горечью горло как раз от отсутствия реакции того, чьей реакции всей этой ерундой добиться пытается. Вдруг Гуаньшань бросает монотонно: – Так скоро весь наш мусор сведется к одним только выброшенным тобой номерам телефон. Не хочу даже думать, сколько разбитых сердец оставил этот твой флирт. А Тянь тут же за эти слова цепляется, тут же к Гуаньшаню оборачивается так резко, что едва шею себе к чертям не сворачивает – и почти отчаянно в его вглядывается, пытаясь выискать хоть какие-то признаки того, что ему не все равно. Что его это задевает. Что он хоть немного, черт возьми… – А что, ревнуешь? – не выдержав, все же интересуется Тянь напрямик, нацепив на лицо улыбку пошире и пытаясь звучать как можно легкомысленней, пока сердце грозит куда-то в бездну сквозь пол провалиться, прямиком в преисподнюю. Ощущая себя так, будто, если только сейчас подтвердиться, что Гуаньшаню и впрямь все равно. Это будет значит крушение всего гребаного мира. – С чего бы мне ревновать? – ответно вскидывает брови Гуаньшань абсолютно равнодушно, флегматично – и Тянь вглядывается еще отчаяннее, отчаяннее, отчаяннее, пытается найти хоть какие-то признаки лжи. Хоть какие-то признаки того, что ревновать очень даже есть, с чего бы… И – нет. Не находит. Ни единого признака, черт возьми! А вот и оно – крушение мира. А вот оно – сердце, в бездну, в преисподнюю провалившееся. А вот и оно – три долбаных года, в течении которых жил и дышал лишь мысль о том, чтобы к своему Солнце вернуться. Чтобы по итогу выяснить. Это Солнце больше не хочет для него светить. Это Солнце впредь отказывается его греть. Это Солнце в принципе явно больше не заинтересовано в том, чтобы хоть сколько-то быть его, Тяня. В то время, как сам Тянь. Принадлежал, принадлежит и будет принадлежать лишь своему Солнцу. Если уж это не повод для крушения мира – то что вообще может быть гребаным поводом? – Я тут с ума от ревности схожу каждый раз, когда вижу, как кто-то флиртует с тобой! Но когда сам принимаюсь флиртовать, чтобы проверить твою реакцию – оказывается, тебе в принципе все равно? Как так вообще?! – не выдержав, взрывается Тянь, слова попросту вырываются из него бессознательно, бесконтрольно, на волне этого крушения мира, этого проваливающегося в бездну сердца. А Гуаньшань ни единой мышцей на лице в ответ на эту тираду не дергается, остается таким же хладнокровным, невозмутимым – вот же засранец, а! Лишь чуть склоняет голову набок и вздергивает бровь, интересуясь сухо: – Значит, все же пытался заставить меня ревновать, а? А Тянь моргает. И моргает. Опять моргает, наверняка тем еще ебланом выглядя. После чего, осознав, что именно сейчас услышал – весь моментально сдувается, все его возмущение тут же сходит на нет, пока он ошарашенно застывает, вот эту, новую информацию пытаясь вписать в свою картину гребаного мира. Затем уже гораздо тише говорит: – Ты догадался? Бля. Это что же выходит… прошедшие несколько дней Гуаньшань прекрасно осознавал, что именно он делает – а значит, Тянь просто выставлял себя еще большим ебланом, чем думал? Хотя, казалось бы, ну куда уж… Бля-я-я! Вероятно, следовало бы самому догадаться, что он догадается, и… и стопорящий работу мозг попросту оказывается не в состоянии логическую цепочку продолжить. Тем временем секунду-другую Гуаньшань лишь смотрит на него будто оценивающе – и если бы Тянь не был абсолютно уверен, что это попросту невозможно, то сказал бы, что взгляд его чуть смягчается, что льды его чуть оттаивают, когда он говорит: – Я же вижу, как за всеми этими фальшивыми улыбками и слащавыми словами ты скрываешь скуку и отвращение к происходящему, так и ждешь момента, когда можно будет уже отделать от того, с кем флиртуешь. Да и номера телефонов, не скрываясь, совсем равнодушно выбрасываешь. Я знаю тебя, псины ты сутулая. Так с какого хуя я должен был на весь этот театр повестись? А Тянь смотрит на него, смотрит и смотрит и смотрит – теперь уже не моргая вовсе. Боясь хоть мгновение лицезрения невозмутимого, спокойного Гуаньшаня, констатирующего все это так, будто очевиднее ничего быть не может – упустить. И это… Ох. Ох, черт. По мере того, как Тянь услышанное осознает – он ощущает, как сердце выбирается из бездны, возвращаясь к грудную клетку и там принимаясь истерить; как разрушенный мир восстанавливается светлее и ярче прежнего. Так Гуаньшань не ревновал не потому, что ему плевать – а потому что знает, ревновать не к чему! Потому что знает Тяня. Даже спустя три эти гребаных года – знает. Это, конечно, еще не значит, что ему не все равно, не значит, что есть еще какой-то шанс, что есть повод для хоть того самого огарка надежды. Но… Но этого все-таки достаточно, чтобы за ребрами у Тяня этот огарок вспыхнул ярче, чтобы губы его сами собой растянулись в широкой, на этот раз абсолютно искренней улыбке, чтобы сердце, еще недавно пропадавшее в отчаяние, заколотилось счастливо. Да. Совершенно определенно стоило того выставить себя ебланом, чтобы услышать все это по итогу. – Так ты просто знаешь, что тебе не к чему ревновать, а? – констатирует он довольно, радостно – и счастье его куда-то за грань ломится, и сердце ребра вышибает, когда в ответ Гуаньшань закатывает глаза. Закатывает глаза. Может ли быть что-то лучше, чем Гуаньшань, закатывающий глаза на него, Тяня? Быстро выясняется, что очень даже может – потому что в следующее мгновение он говорит: – Вопрос, скорее, почему ты думаешь, что тебе есть, к чему ревновать. Не помню, чтобы я хоть раз показал, будто мне все это интересно, – абсолютно спокойно, ровно, будто и нет ничего особенного в этих словах, будто они и не переворачивают мир к чертям. В самую первую секунду, услышав все эти, Тянь ощущает, как счастье его начинает сиять небольшим подреберным солнцем имени Мо Гуаньшаня… …но уже в следующую изрядно притихает, омрачается. Потому что в следующую секунду приходит осознание – ну, на вопрос-не-вопрос Гуаньшаня у него, вообще-то, есть вполне конкретный ответ. Ответ, который, наверное, ему совсем не стоит озвучивать. Но прежде, чем Тянь успевает себя остановить, притормозить, прежде чем успевает осознать, что в принципе собирается что-либо сказать – его идиотский рот уже выпаливает: – Потому что мне страшно, что однажды найдется кто-то, кто будет тебе интересен. Звучит жалко, звучит разбито, звучит контрастно на фоне предыдущего сияющего, согревающего счастья – с ломающей горечью, даже с болью. Вот черт. Ну и зачем Тянь вообще это сказал, а? Еще и самостоятельно сейчас навел Гуаньшаня на мысль, что такой кто-то в каком-то гребаном однажды найтись может! Что с ним не так вообще?! Черт! Это срочно нужно как-то исправить. Пока Тянь уже готовится вновь сияюще улыбнуться – на этот раз зная, что выйдет совсем фальшиво, точно разломано, – и чем-нибудь обманчиво легкомысленным лихорадочно свой проеб хоть пытаться исправлять. Только бы найти хоть сколько-то подходящие слова. Черт-черт-черт… В глазах Гуаньшаня – и в этот раз он почти, почти уверен, будто и правда видит то, что видит, – что-то смягчается отчетливее, явственнее, когда он качает головой и говорит: – Ну и дурак. И то, как это говорит. Без злости, без раздражения. Так похоже на то, как называл его дураком-придурком-псиной-сутулой когда-то – с неприкрытой нежностью, которая плавила Тяню кости… Дыхание застревает где-то в трахее. Сердце совсем оглушительно в ребра ломится – в родные руки просится, будто забыло, что все равно ведь давно уже там, в этих руках ютится, даже если сам Гуаньшань об этом не знает, даже если колотиться это сердце все же продолжает в грудной клетке Тяня. И он непроизвольно, на инстинктах подается вперед. И он уже хочет что-то, хоть что-то сказать в ответ… …как вдруг слышится звук открывшейся двери. Взгляд Гуаньшаня моментально перемещается за спину Тяня – к посетителям – сам он серьезнеет, холоднеет, бросает равнодушное: – Нам нужно работать. Будто и не было этих мгновение. Будто и не было почти-мягкости в радужках. Будто и не было разрушительно-исцеляющего… …ну и дурак. Будто только померещилось, привиделось. Может, и впрямь померещилось-привиделось. Может, попросту хочется видеть то, чего совсем нет – а теперь уже в любом случае не узнать. Черт. И Тяню приходится проигнорировать свое разочарование из-за упущенного момента, приходится из ступора восторженно-оглушенного себя вытолкнуть и. Черт возьми. Работать.

***

Приходится лишь гадать А ведь все-таки. Померещилось или нет?

***

Вот же черт!

***

Тем не менее, после этого случая что-то будто меняется. Меняется совершенно определенно в лучшую сторону – на этот раз Тянь уже уверен, на этот раз гадать ему совсем не нужно. Потому что они начинают чаще разговаривать – действительно разговаривать, потому что на постоянные реплики наконец Гуаньшань принимается отвечать не только вежливо-формальными фразами, но отвечать по-настоящему. Потому что теперь это все меньше, и меньше, и меньше походит на бессмысленные, никому не нужные монологи Тяня. Из-за этого он едва дышит, боясь мгновение спугнуть. Поначалу, конечно, все сводится лишь к простому, короткий обмену фразами, ничего вроде бы, особенного – а для него ощущается особенным невероятно. Невероятно прекрасным. Потом этих фраз становится больше, они постепенно превращаются в полноценные диалоги – а Тянь все еще едва дышит. Дышит. Дышит. Все-таки, вместе с тем – дышит свободнее и слаще, чем за три долбаных года. И не то чтобы Гуаньшань вдруг моментально оттаивает – но и холод его перестает так бить и резать, но и лед его перестает так внутренности кромсать, и их разговоры просто обсуждение всякой ерунды, незначительных деталей. Но по этим деталям Тянь узнает того Гуаньшаня, которого знал когда-то – а вместе с тем узнает и Гуаньшаня нового, более спокойного, сдержанного, узнает новые его грани. И. Как и ожидал. Эти грани оказываются восхитительны – восхитительнее, чем ожидал. По итогу Тяню кажется, что все идет совсем неплохо, больше он не флиртует, пытаясь ревность вызвать, теперь поняв, осознав, насколько это бессмысленно – восхитительно бессмысленно теперь, когда знает настоящие причины. Также очень, очень старается сдерживаться, когда кто-то флиртует с Гуаньшанем – тот все еще не проявляет к этому ни малейшего интереса, а номера телефонов продолжает выбрасывать. И их совместная работа бок о бок превращается во что-то почти уютное. Почти теплое. Отдающее ощущением правильности. И все из простого «в порядке», как Тяню кажется, стремительно движется к отметке «хорошо», и единственное, что происходящее омрачает – осознание того, что от отведенной ему недели уже почти ничего не сталось. Конечно же, в кофейню таскаться Тянь продолжит исправно, но вот такой работы бок о бок больше ведь уже не будет, останется только по этому времени скучать. Но все-таки – все почти хорошо. Почти хорошо. Или, по крайней мере, движется в направлении хорошо…

***

Пока не случается это.

***

Ничего особенного, на самом деле, не происходит. По крайней мере, так Тяню кажется поначалу. Всего лишь проездом в городе оказывается один из тех немногих людей, кого он за три свои года за пределами Китая смог назвать почти другом. Только почти – но по его меркам это уже много, на самом деле. Когда тот заскакивает в кофейню, где сейчас временно Тянь работает – где, конечно же, продолжает мелькать по одной единственной, рыжеволосой, прекрасной причине, – он тратит какое-то время на то, чтобы немного пообщаться, наверстать упущенное. Без каких-либо проблем и лишних вопросов Гуаньшань соглашается на его перерыв, говоря, что справится сам. Что, на самом деле, даже несколько разочаровывает – уж от него-то Тянь точно от каких-нибудь вопросов не отказался бы. С радостью бы на любые ответил, был бы счастлив хоть какому проявлению его любопытство к самому себе… Но это он уже слишком многого хочет, ну да. В целом, все идет вполне нормально. Надолго задерживаться Тянь не собирается – лишь выбить по кружке кофе и обменяться какими-то последними новостями. Простая вежливость. Но затем. Вдруг. Все меняется. Меняется ровно в тот момент, когда Тянь вдруг начинает ощущает на себе очень знакомо прожигающие ему спину, сверлящие дыры в его костях взгляды – он точно знает, кому эти взгляды принадлежат. Не может не знать. Потому что есть только один человек, чьи взгляды вот так для него ощущаются. Тут же он оборачивается. С удивлением понимает, что Гуаньшань не просто смотрит на него, о чем уже и так догадался, конечно – а смотрит хмуро, смотрит, сцепив челюсти, смотрит с чем-то мрачным, нечитаемым в глазах; чем-то, перекрывающим собой холод и безразличие. Это… Неожиданно. Очень неожиданно. На секунду Тянь застывает, ошеломленно моргает; думает, что Гуаньшань отвернется теперь, когда его за этим разглядыванием уличили… но нет, тот не отворачивается. Так что они сцепляются на какое-то мгновение взглядами. И. Ох. Вау. Потому что вот этот, мрачный, почерневший, совершенно незнакомый взгляд Гуаньшаня – пробирается куда-то под кожу, за ребра, фонит тьмой и чертями, которые добираются до пыльных и темных коридоров внутри, где собственные черти Тяня прячутся. Это ощущается… Охренительно ощущается, на самом-то деле. Ощущается так, что отворачиваться совсем не хочется, что хочется вечность вот так, глаза в глаза провести. Но отвернуться все же приходится. Приходится – потому что Тянь тут, вроде как, разговор пытается разговаривать со своим давним знакомым, да чтоб его, а. Который явно недоумевает из-за того, куда это он так пялиться принялся – хотя вопросов не задает. Всегда умел не лезть, куда не просят. Одна из причин, почему почти друзьями им стать все же удалось. Зато теперь, когда на Гуаньшаня прямиком не смотрит – мозг немного проясняется, начинает кое-как функционировать и в нем зарождается закономерный вопрос. Что именно Тянь сделал не так? Где именно он успел проебаться, чтобы такое заслужить? Да, конечно, он не может сказать, что этот взгляд ему хоть сколько-то не нравится, что не нравится этот промелькнувший в глазах Гуаньшаня мрак, эти восхитительные черти, пробравшие его до позвонков. Очень даже наоборот. Сейчас, вновь пытаясь диалог кое-как поддерживать – Тянь опять ощущает, как взгляды Гуаньшаня принимаются ему спину сверлить. Принимаются плавить ему кости, выдергивать позвонки, лавой течь по венам. Это ощущается одновременно так же приятно, как и когда-то ощущались прожигающие в нем дыры, неизменно узнаваемые на уровне инстинктов взгляды одного-единственного человека. Одного лишь Гуаньшаня. Но. В то же время…

***

Нет. Гораздо приятнее. Восхитительно попросту.

***

И изменения в этих взглядах – эта тьма, этот мрак, эти черты – тоже попросту. Восхитительны.

***

Когда Тянь наконец со своим знакомым прощается – совсем недолгий разговор по итогу растянулся для него долбаной вечностью и едва удалось удержаться от того, чтобы попросить его уже побыстрее свалить – то тут же возвращается за стойку. Чтобы обнаружить – Гуаньшань все еще выглядит недовольным, пасмурным. В его глазах, пусть уже более спокойных, холодно-безразличных – все еще прослеживается что-то мрачное, темное. Пусть это все еще продолжает оставаться восхитительным – но совершенно очевидно. Где-то Тянь все-таки проебался, так что просто не может не спросить. – Что я сделал не так? Потому что да, ладно, может, ему и нравится весь этот мрак, вся эта пасмурность, все эти охрененные черти, все эти изменения от холода к чему-то… Чему-то, чего он пусть не понимает – но что приятно поддевает ему позвонки и вперед тащит. Но все-таки, если все же Тянь что-то не так сделал, если где-то все-таки проебался, облажался, и сам этого не заметил, не понял – ему определенно нужно знать. Чтобы суметь исправить. Чтобы еще сильнее не-проебаться-в-уже-проебанном, ага. В ответ на это Гуаньшань моргает – где-то на дне его радужек будто бы даже мелькает отдаленный намек на удивление. Отвечает он тут же, привычно спокойно, ровно. Кажется, вполне искренне: – Ты ничего не сделал не так. Что оставляет Тяня только еще более растерянным. Потому что Гуаньшань и впрямь кажется вполне честным, да и смысла ведь нет ему врать – наоборот, уж он-то точно высказал бы Тяню прямо все, что думает, без каких-либо сомнений; уж точно без сомнений послал бы, если бы только тот и впрямь масштабно проебался. Но… Откуда-то ведь эти взгляды взялись! Не могли же такие изменения абсолютно беспричинно появится – это попросту невозможно. Вот что тогда не так, а?! – Нет, подожди, – не сдается Тянь так просто, боясь того, что если ситуацию сейчас отпустит, не разобравшись, если струсит и не попытается понять – потом ему же самому этим по ребрам ебнет. – Что-то же явно случилось. Просто скажи, я все испра… – Кто это был? – вдруг перебивает его Гуаньшань, и Тянь, резко остановившийся, не успевший мысль договорить – непонимающе на него смотрит. Лишь спустя секунду до него доходит, о ком речь. Лишь спустя секунду он вообще вспоминает, что недавно с кем-то общался. – А, – наконец осознав, выдыхает Тянь. – Да это так, знакомый из заграницы, мы вместе учились. Он здесь проездом, – принимается он объяснить комканом и быстро. В общем-то, для него в принципе объяснить совсем не проблема, еще недавно только порадовался бы вопросу Гуаньшаня о самом Тяне, хоть какому-то проявлению его любопытства по отношению к самому себе. Ну, или же приревновал бы к тому, что это любопытство обращено на другого парня их возраста. Тут уж одно из двух, ага. Но прямо сейчас ему хочется побыстрее перейти к разговору о том, из-за чего Гуаньшань такой мрачный – это попросту кажется куда более важным. Это попросту нужно разрешить вот сейчас, пока момент не упущен. Вот только, кажется, тот с каждым словом Тяня лишь мрачнеет и мрачнеет сильнее, сильнее. За чем сам Тянь совершенно непонимающе наблюдает. – И вы с ним были… Достаточно близки? – спрашивает Гуаньшань со странным напряжением сразу, стоит только договорить. На что Тянь просто пожимает плечами. – Да не то чтобы. Не думаю, что нас даже друзьями можно назвать – но он самое близкое к определению друга из всех моих тамошних знакомых, – честно отвечает. – Ясно, – рвано кивает в ответ на эти объяснения Гуаньшань – но мрачность его никуда не исчезает, не исчезает никуда пасмурность, кажется, они лишь нарастают, лишь сгущаются, лишь явственнее проявляются. Какая-то мысль, догадка принимается вдруг крутиться у Тяня в сознании, по краю, по периферии из-за всех этих расспросов, совершенно Гуаньшаню не свойственных. Но все никак не удается ухватиться, понять. Кажется, ответ прямо здесь, прямо перед глазами, нужно только увидеть наконец, черт возьми – но все никак не удается… …а затем его вдруг озаряет. Будто арматурой по голове ударяет. – Ты что… ты ревнуешь, Солнце? – вырывается из Тяня сиплое, неверящее и рваное прежде, чем он успевает эту мысль полностью осознать, вырывается на уровне интуиции и инстинктов, годами на Гуаньшаня настроенных. И, лишь услышав собственные слова будто со стороны. До него наконец доходит, что именно сказал. Наконец это доходит до гребаного, стопорящего работу мозга. И Тянь замирает. Замирает ошарашенно. Замирает абсолютно пришибленно. И Тянь ждет, что Гуаньшань сейчас тут же примется отрицать – и секунду-другую тот выглядит так, будто и впрямь отрицать готовится… Но затем лишь поджимает губы. Лишь простреливает поостревшим взглядом, в котором вдруг совсем отчетливо проглядывает раздражение, напряжение. И этого, в общем-то, достаточно. И другого подтверждения Тяню не нужно. Он тут же ощущает, как счастье вспыхивает за ребрами, полностью прогоняя любое беспокойство, вызванное мыслями о собственном возможном проебе; ощущает, как губы растягиваются в улыбке – Гуаньшань ревнует его! Вроде как, по-настоящему, действительно ревнует! А ведь Тянь даже не пытался на этот раз и впрямь заставить его ревновать! Но по мере того, как он сам ощущает себя все счастливее, как ощущает, как что-то светлое и радостное, теплое и искристое подреберным морем разливается – Гуаньшань выглядит все мрачнее и мрачнее, лед в его глазах наконец. Наконец. Спустя все эти недели с возвращения Тяня – разбивается, растапливается такой знакомой, огненной яростью, когда он выплевывает: – Ты не должен выглядеть из-за этого таки довольным и счастливым. – А почему бы мне таким не выглядеть, если я доволен и счас… – парирует весело Тянь, но договорить не успевает – потому что Гуаньшань вдруг преодолевает разделяющее их расстояние в несколько широких шагов. Вдруг сгребает ворот рубашки Тяня в кулак, выглядя уже совершенно разъяренным, таким знакомо-огненным – и в то же время совсем незнакомо, восхитительнее, прекраснее прежнего, и Тянь ведь знал, знал, что этот огонь еще там, внутри него, просто теперь гораздо лучше контролируемый, и он завороженно благоговейно смотрит, и дыхание перехватывает восторженно, и сердечный ритм срывается в трепет и восхищение. За вид этого огня Тянь совсем не против заплатить тем, что Гуаньшань, кажется, сейчас его ударит. Все, что угодно. Пусть бьет, сколько захочет. Пусть в кровавое месиво его превратит. Все, что, черт возьми, угодно – пока вот так смотрит, пока так близко находится, пока кажется, будто они уже дышат одним возду… Но. Не успевает Тянь эту мысль додумать. Как Гуаньшань уже вталкивает его в заднюю дверь.

***

А затем и впрямь бьет. Но совсем не так, как Тянь ожидал.

***

Бьет его губами в губы.

***

Это действительно ощущается ударом – грубым, яростным, жарким, жадным, совершенно охренительным и попросту крышесносным. На секунду-другую Тянь застывает. От абсолютной ошарашенности. Восхитительной оглушенности. Это – точно последнее, чего он ждал. Это – точно за гранью любых его, самых смелых ожиданий. Тем временем, пока Тянь все еще от своего благоговейного ступора отходит, все еще пытается осознать, что это и впрямь реально, что это и впрямь происходит, не мерещится-сниться-мечтается-галлюцинируется. Уже Гуаньшань прикусывает его губу – больно, горячо и грубо, так, будто пытается ментально оттолкнуть, испугать, будто ждет, что он в ответ на такое оттолкнет уже буквально, а не ментально. Бля. Да будто есть вселенная, где Тянь смог бы его оттолкнуть! Но от этого укуса, охрененного и идеального, первая ошарашенность проходит, из ступора наконец выбивает, наконец эта мысль накрывает – происходящее и впрямь реально. По-настоящему реально. А значит, нельзя ни единой секунды упустить… Так что Тянь тут же приходит в движение, тут же сам подается вперед, навстречу, тут же сам голодно и отчаянно впивается в губы Гуаньшаня. Ну а дальше… Дальше все нарастает – хаотичное и беспорядочное, как взрыва сверхновой, как разлом вселенной, будто это очень долго накалялось и нарастало внутри них обоих, а теперь вырвалось наружу самым охренительным образом. Это горячо. Это грязно. Это – на чистых инстинктах. Тот момент, когда они принимаются лихорадочно тереться друг друга, запустив руки под футболки друг друга, в волосы друг друга, лихорадочно вылизывают друг другу рты, отчаянно глотая рваные выдохи друг друга – Тянь не отлавливает. Не отлавливает, совершенно в происходящем утопая. Совершенно в Гуаньшане пропадая. Пропадая в ощущении его кожи под пальцами, в статичном удовольствии, током шибающем по жилам, в том, как восхитительно клеймят касания этих мозолистых, крепких рук, в абсолютной синхронизации тел, дыхания, существования. В том, насколько правильно. Насколько нужно все происходящее ощущается. Когда Гуаньшань впивается Тяню зубами в глотку, грубо и нежно, ласково и жестко, когда метит и тут же бережно зализывает, когда присваивает и будто рычит этим… …мое. Мое. Мое. Сам Тянь может только запрокинуть голову сильнее, предоставляя больше доступа, пока его от чистого, концентрированного удовольствия кроет настолько, что под веками тут же ярко вспыхивают звезды. Это происходит быстро настолько, что должно быть стыдно. Но сейчас уж точно не до стыда. Не до стыда, когда так охренительно и идеально. Не до стыда, когда абсолютное наслаждение течет по венам. Не до стыда, даже когда из его рта вырывается этот гортанный, нуждающийся стон. Впрочем, Гуаньшань очень быстро Тяня догоняет – требуется лишь еще мгновение-другое, и вот он тоже стонет, глухо, рычаще и совершенно, с запрокинутой головой, с дергающимся острием кадыка, с рваным выдохом. Лучший гребаный звук и лучший гребаный вид в жизни Тяня. На секунду они останавливаются, пытаясь отдышаться, утыкаясь лбами друг в друга, мешаясь дыханием, молекулами, атомами. Встречаются взглядами. Когда удается кое-как сфокусироваться, Тянь смотрит – смотрит, смотрит и смотрит – смотрит оглушенно, смотрит неверяще. Попросту пропадает в восхитительно почерневших глазах Гуаньшаня, где яркость радужки затоплена чернотой зрачков, где больше ни следа холода и равнодушия, где голод мешается с нежностью, где наслаждение мешается с мягкостью, где пляшущие в огне черти такие ласковые, что до восхитительного слома и тут же следующего за ним исцеления. Будто со стороны Тянь слышит, как из его собственного рта вырывается рваное, бессознательное и благоговейное: – Ревнуй меня почаще. В ответ Гуаньшань хмыкает – так мягко и так нежно, что черт возьми, черт возьми, черт, черт, черт – затем упирается лбом в плечо Тяня каким-то безнадежным, чуть уязвимым жестом и хрипит ответно, сбито. Крышесносно низким голосом: – Ты такой придурок. – Ну кто бы говорил, – парирует на это Тянь, ощущая, как губы неконтролируемо тянет в улыбке счастливой и оглушенной. – Ты ни разу не приревновал меня, когда я действительно пытался этого добиться – но приревновал сейчас. Пальцы сами собой зарываются в пламя рыжих волос, зарываются в солнце – и на секунду он замирает, не дыша, боясь, что может сейчас этим что-то разрушить. Что Гуаньшань сейчас отшатнется – и момент обратиться руинами… Но тот не отшатывается – напротив, сам поддается под касание, и Тянь благоговейно выдыхает, и Тянь принимается пряди перебирать ласково, наслаждаясь их мягкостью, наслаждаясь моментом. Наслаждаясь уже тем, что ему попросту это позволено. – В том-то и дело, – отвечает тем временем Гуаньшань, отрывая лоб от плеча Тяня, но не пытаясь при этом его руку сбросить – лишь вновь заглядывая ему в глаза уже более сфокусированным, серьезным взглядом. – Сейчас ты улыбался искренне, тебе явно нравилось с этим парнем говорить, ты не притворялся, и я просто… – здесь он обрывает сам себя, поджимая губы. Ох. О-о-ох-х-х. Вот теперь Тянь понимает. Вспоминает, что сам ощущал, наблюдая за общением Гуаньшаня с Цзянь И и Чжань Чжэнси – но сам-то точно знал, что они только друзья и ничего больше. Это, впрочем, совсем не мешало ощущать, как ревностью изъедает внутренности, будто кислотой. У Гуаньшаня же сегодня даже такого абсолютного знания не было. Поэтому Тянь подается вперед. И обхватывает его лицо ладонями ласково. И выдыхает ему почти в губы уверенно, твердо: – Тебе не к кому меня ревновать, Солнце. У тебя нет для этого причин – и никогда не будет. Это я могу гарантировать. Потому что я твой. Весь твой. Всегда, с первой нашей встречи был, еще до того, как это осознал – оставался твоим эти три года, пока мы не виделись – и навсегда твоим останусь. Даже если… – он шумно выдыхает, после чего все же заставляет себя надломленно, глухо, куда менее уверенно договорить: – Даже если не нужен. Страшно до одури, что все-таки не нужен. Страшно до одури, что все, случившееся только что – могло быть просто случайностью, влиянием момента. Страшно до одури, что… …что Гуаньшань может уже обо всем жалеть. Так что Тянь замирает в ожидании ответа. Замирает дурное сердце. Замирает сбитое дыхание. Кажется, весь мир должен был замереть, что он ждет гребаного ответа. Ждет своего приговора. А Гуаньшань смотрит на него секунду-другую внимательно, пристально, нечитаемо – смотрит своими прекрасными глазами, от взгляда которых внутри Тяня тектонические плиты сдвигаются. Затем шумно выдыхает. Вдруг в радужках его, там, на месте недавнего холода – раздраженная нежность, когда он выдыхает мягко и обреченно: – Нужен, псина ты сутулая. Тут же Тянь ощущает, как схлынувшая было улыбка вновь медленно расплывается на его губах, еще счастливее, еще искреннее. Еще светлее прежнего.

***

Он знает, что им еще предстоит о многом поговорить, знает, что еще предстоит во многом заново друг друга узнать – но прямо сейчас, в эти самые секунды, ощущая, как надежна и счастье топят ему подреберье. Но прямо сейчас, в эти самые секунды, наконец узнав, что шанс все-таки есть, что его возвращения, кажется, все-таки ждал единственный человек, к которому вернуться хотелось. Его дом. Его душа. Его жизнь. Его сердце. Его Солнце, Солнце, Солнце. Уверен Тянь – все у них будет хорошо.

***

Но не может напоследок не добавить: – И все-таки, хотя у тебя нет причин и никогда не будет, я обязан повторить – ревнуй меня почаще. Ответный тихий и быстрый, хриплый и искренний, низкий и прекрасный, абсолютно совершенный смешок Гуаньшаня. Лучшая чертова награда для Тяня.