Сгущаются тени над Лондоном

Эванс снова пробудился с сильной головной болью. Ему снился донельзя отвратительный сон. И в этом сне он и Хоффман делали что-то невообразимое, чуждое и отталкивающее. Этот сон тянулся перерывами, однако же некоторые моменты, произошедшие между ними, отпечатались в сознании ярче всего. Он помнил, как они целовались, и Хоффман был зачинщиком этого исступления. Как он его раздевал, что-то шептал на ухо, притягивал к себе, обхватывая спину пальцами. Он постоянно спрашивал о леди Бритни. Это все казалось столь живым, что Эванс испугался, а не случилось ли это вчера на самом деле? Затем он поспешил себя успокоить: он прекрасно помнил, как заснул и позже Йенс подвез его домой. Филипп должен был присутствовать на подписании соглашения и, посмотрев на время, он с облегчением выдохнул. До начала переговоров оставалось два часа. Ему не давал покоя этот сон. Доныне подобное ему никогда не снилось. И мужчины ему тоже никогда не снились в столь приватном виде. Эванс действительно помнил и неудавшийся приём леди Бритни, и побег с Хоффманом, и паб, в который они зашли после долгой прогулки под дождем. Однако Филипп отчетливо запомнил, что после нескольких бокалов алкоголя он заснул и Хоффман благородно сопроводил его до отеля. Ему стало мерзко. Отчего вдруг его сознание выдало столь неприглядное и отвратительное? Такие мысли стоило разве что возвратить обратно в закоулки сознания и больше никогда о них не вспоминать. Эвансу было стыдно за то, что его мозг навоображал нечто подобное, ведь совершенно недавно он целовал леди Бритни, а во сне с таким же чувством, нет, более распутным и просящим, желал мужчину. Не могло такое быть ни взаправду, ни во сне. Филипп решил больше не придавать значение этому причудливому сну, быстро оделся, позавтракал и отправился на переговоры в уже знакомое здание Адмиралтейства. До него от Сайруса дошла информация, что переговоры близятся к финалу, и подписание соглашения лишь закрепит их успех. Дэвид был крайне огорошен этим фактом, но смирился с его существованием, как и Филипп. Если было суждено стать напарниками с Германией, пускай это останется на совести министров. Эванс заметно приободрился, когда на пороге встретил Сайруса. — Доброе утро! — воскликнул Филипп, и Дэвид обернулся. На его лице также появилась улыбка. Сайрус посмотрел на наручные часы. — И вам не хворать, мистер Эванс. Мы как раз вовремя. Оба вскоре оказались в кабинете и снова устроились на своих местах. Двери были приоткрыты. Погода сегодня стояла жаркая, и даже лёгкий ветерок, проникавший сквозь окна, не разбавлял эту духоту. Компания была та же: разношерстных представителей к ним не прибавилось, помимо Сэмюэля Хора. Эванс долго за ним наблюдал. Вероятно, для него подписание соглашения – дело не первой важности, поскольку он был больше занят нарастающим итало-эфиопским конфликтом и утверждением будущей индийской конституции. Никто не стал долго ждать: сперва документы подписал Риббентроп, затем Хор, пристально, с некоторым цинизмом посмотрев на него в ответ, сделал свою подпись. И так повторилось несколько раз, пока все документы не оказались скреплены их почерком. Как оказалось, соотношение на тридцать пять процентов в итоге было принято, но составило удивительное исключение для подводных лодок, а также для некоторых ситуаций, когда соотношение могло быть поднято до ста процентов. Возможно, именно по этой причине вышестоящие лица стремились так скоро заключить договор, испугавшись роста мощи военно-морских сил Германии. Тем не менее это их совершенно не оправдывало. Эванс так и не смог простить им этого поспешного и недальновидного решения. — Благодарим за предоставленный нам шанс быть здесь и подписать это военно-морское соглашение, знаменующее союз и партнерство между Германией и Великобританией, — произнес Риббентроп на довольно неплохом английском. — Не стоит благодарностей. Эта зона интересов как нашей, так и вашей стороны. Мы надеемся на соблюдение всех договоренностей и продолжение нашего сотрудничества без внезапной денонсации. Хор, заканчивая переговоры, выглядел не очень торжествующим, зато Риббентроп ликовал, как мог. Всё его существо кричало о той самой кичливой и непомерной гордости за свои заслуги. Филипп знал, что наверняка он мнил себя настоящим дипломатом, умелым переговорщиком, безо всякой задней мысли о том, что английское правительство боялось Германии, как огня, и всячески нелогичными и противоречивыми методами пыталось сдержать её агрессию. Риббентроп представлял собой болезнь раздутого эго и не хотел видеть ничего дальше обволакивающей мысли о прекрасной способности к дипломатии. Эванс больше не слушал их сантименты. Он сосредоточился на том, что ему предстояло писать длинный отчёт о прошедших переговорах без учёта пропущенных им дней. Сайрус надеялся на его помощь, и Филипп совершенно не нашел других занятий в этот вечер. Хоффмана он не видел. И, по правде говоря, совершенно не хотел. Причиной тому отчасти был сон, в котором случилось нечто пугающее, и Филипп не смог бы без стыда смотреть в глаза Йенсу. Несмотря на то, что на некоторое время они сдружились и даже стали временными союзниками, Эванс надеялся, что теперь, с подписанием соглашения, им больше не придется мозолить друг другу глаза. Хоффман крайне опорочил свою честь, когда решил влезть в дело леди Бритни с привычным ему бесстыдством. Дипломаты разошлись, и Эванс, вернувшись в гордом одиночестве к опостылевшему министерству, решил засесть за бумаги. Он до последнего отказывался их писать, так как в голову лезли непотребства и мысли о леди Чэттауэй. Её вчерашнее предательство снова предстало перед глазами, и от него Филиппу стало невыносимо. Они могли разойтись красиво, гуляя синими сумерками в её саду, сидя на лавочке у озера, рассматривая лондонскую архитектуру. Где угодно, но только не так. Наверняка причина была не в одном лишь Хоффмане, но выяснять обстоятельства дела он бы тогда не посмел. Леди Бритни ясно указала на то, что больше не желала видеть их обоих, и в некотором роде она сделала всё как нельзя верно. Пожалуй, она надеялась на то, что соперники сойдутся в непримиримой схватке, но они придумали план несколько хитрее. На самом деле Филиппу нравилась её библиотека, её картины, её дом, она сама. Это была великолепная дама, в своей утонченности не уступавшая Марлен Дитрих. Возможно, будь она несколько смелее и настойчивее, тоже смогла бы уйти в кино. Однако ей уже ничего не хотелось, и её можно было понять. Несчастное дитя, запутавшееся в лоне взрослой жизни. Филипп искренно сопереживал ей. Эванс просидел почти до самой ночи и вызвал себе такси, чтобы не идти по тёмной улице в одиночку. Вернулся он быстро, поднялся на свой этаж и сразу же заметил, что забыл выключить свет: из полутемного коридора комната сочилась лимонным. Вместе с тем Филипп почувствовал некоторую тревогу. Он отпер дверь и тогда же, пройдя несколько шагов, заметил Хоффмана, сидящего в кресле. Немец смотрел куда-то в сторону, неподалеку на кофейном столике лежала открытая газета. Пахло едкими цигарками. Эванс в момент потерял дар речи. — Что вы здесь забыли? — Филипп почти затрясся от гнева. Их вчерашнее кратковременное сотрудничество ничуть не изменило его привычного отношения к немцу. — Читал, как можно заметить, — ответил тот сдержанно, не двигаясь. Оставленный Филиппом удар по-прежнему краснел на его щеке. — Вы должны были улететь сегодня в Германию! Соглашение уже подписано! — Когда это вы сделались похожим на Риббентропа? Эванс обомлел. — Вас не касается, как я уговорил его остаться до завтра, но вот я здесь. И пробуду до самого утра. Прямо тут. — Ну уж нет! Филипп бросился к дверям и успел выйти в коридор. Но Хоффман был быстр, словно гепард. Он схватил его за руку и тут же вернул обратно в комнату. Йенс закрыл дверь и прижал к ней Эванса. — Вы отсюда тоже не выйдете. — Что это значит? — спросил Филипп осторожно. Когда Хоффман говорил в подобном тоне, точно обезумевший, Эванс всегда столбенел и не знал, что ему предпринять в своё спасение. Йенс запер дверь его же ключом и отошёл. Пригласил Филиппа сесть в кресло, а сам устроился у комода, где заботливо налил себе алкоголя. — Вы помните вчерашнюю ночь? — Когда мы сбежали из имения леди Бритни и пришли в ваш третьеразрядный паб? Помню. — Вы знаете, что было дальше? — Я выпил, потом заснул и вы отвезли меня домой. — И ничего больше? — на его лице показалась едкая усмешка. Пальцы Филиппа заледенели. — Ничего больше. Хоффман выпил алкоголь до дна и налил себе следующий бокал. — Вчера вы просили моих прикосновений. И были в совершенно неприглядном виде. — Клевета! — тут же крикнул Эванс и даже вскочил с места, но Хоффман жестом руки заставил его сесть обратно. — Позвольте мне закончить. Если вы ничего не помните, я вам расскажу. Шлюхи от нас ушли. Когда вы проснулись, то стали мне докучать поцелуями. — Не продолжайте. — Возможно, вы представили, что на моем месте была достопочтенная леди Бритни. Эванс был разгневан этой гнусной ложью. — Я не думал, что в вас столько нераскрытой страсти. В мужчинах её в принципе обычно мало. — Я сказал: замолчите! Наконец Хоффман с притворным любопытством повернулся к нему. — Вы мне не верите? Думаете, я несу совершенный бред, который вы ни разу не слышали из чьих-либо уст? — Юродивый рабочий класс! У вас совершенно нет совести. Не придумывайте эти небылицы. И больше никогда мне о них не рассказывайте. — Мне казалось, что вы вспомните события вчерашнего вечера. Оказалось, что я один имею крепкую память. Эванс закрыл уши руками, не желая боле слушать Хоффмана, который продолжал говорить, и с каждым его словом Филиппу становилось невыносимее. От подробностей, о которых он рассказывал, кровь застывала в жилах, а разум отключался. Наконец Йенс закончил. — Вы успокоились? Выпейте это. Хоффман подошел к нему и протянул бокал. Эванс взял его в холодные руки и тут же бросил на ковер. — Что вам от меня нужно?! — не сдержался Филипп. Он вскочил и схватил Йенса за серый жилет. Тот стоял упрямо, с тем же насмешливым взглядом. — Англичане такие недалёкие. Совершенно не хотят видеть очевидного. Впрочем, вы тоже английский мужчина, и вы столь же недальновидны, однако вам это простительно. С моей стороны, безусловно. Он снова говорил загадками. Эванс крепче ухватился за его жилет. — Вчера я вам так просто раскрыл свои мотивы, но сегодня этого делать не стану. Думайте за себя, отвечайте за меня, мистер Эванс. Филипп наконец отпустил его, понимая, что ничего толкового от него не добьётся. Он не хотел биться в решении очередных головоломок, придуманных Хоффманом на скорую руку. Эванс принял твердое решение уйти, поскольку запасной ключ лежал в ящике у двери. Он уверенно подошел к нему, взял то, что ему необходимо, и хотел было открыть её , как услышал щелчок взводимого курка. Лицо его стало белым, точно гипсовая маска, руки опустились, а ключ выпал из рук. — Мистер Хоффман? — Обернитесь. Филипп послушался. Ему не показалось. Хоффман действительно держал пистолет и крутил его на пальце, точно погремушку. — Вы хотите, чтобы я остался? — Хочу, — ответил Йенс непринужденно. Тогда Филипп, не чувствуя ног, сел на постель, оборачиваясь корпусом к Хоффману, который уже опустил пистолет и невозмутимо отошёл к окну. — Что вы собираетесь делать? — в Филиппе больше не осталось хваленой смелости. Он решил не идти наперекор Хоффману, а лишь ждать своего приговора. Он был не способен критически мыслить, поэтому не успел раскрыть замысел немца относительного него. — Мистер Эванс, вы каждый раз вынуждаете меня принимать крайние меры. Я ведь отчетливо, прямым языком, попросил вас ответить на вопрос. Но вы и этого не смогли сделать! Попытались сбежать, как крыса с тонущего корабля. — Я лишь хочу, чтобы вы ушли. Навсегда и окончательно из моей жизни, — губы Филиппа стали сухими, и ему было в тягость ими двигать из-за внезапного приступа беспокойства. — Вот тут-то и зарыта собака. Мне совершенно не хочется вас покидать, дорогой Эванс, — рассмеялся Хоффман. — Если вы имеете хоть толику совести... — Не имею, — прервал Йенс. — Продолжайте. — Теперь уже ни к чему. Что же вы собираетесь делать сейчас? Его сердце стучало так быстро, что было готово вылететь из грудной клетки. Он заставлял себя слушать Хоффмана, а не поддаваться истерии и метаться из угла в угол, как очень сейчас желал. — Ах, вы действительно не настроены сегодня думать. Полагаю, в таком состоянии вам это простительно. Подойдите же ко мне. Филипп встал в нерешительности посередине комнаты. Тогда Йенс снова поднял пистолет, бросив на него короткий взгляд. Сделал несколько шагов к нему и остановился напротив. — Вы настолько меня боитесь? Эванс не ответил: горло перехватило. Тогда же Хоффман подошёл вплотную к Филиппу, прикладывая дуло к его голове. Эванс задрожал всем телом, и тогда же в голосе послышалась мольба, с которой он ранее никогда ни к кому не обращался: — Не стреляйте в меня. Что бы я вам ни сделал, давайте оставим это в прошлом. Йенс смотрел на него заинтересованно. Свободной рукой он дотронулся до бледной щеки Филиппа и спустился до губ. Он стоял без движения, грудь его быстро вздымалась и опускалась, в ушах звенело. Затем Хоффман, прикладывая дуло к затылку, прошёлся рукой по волосам Филиппа, распутывая укладку. — Вы не видите своей красоты и пытаетесь скрыть её этой нелепой прической. Глаза Филиппа раскрылись. Он не смел произнести что-то в ответ, понимая, в какую же передрягу он попал. Всё это время он считал, что Хоффман лишь пытался вставить ему палки в колеса из зависти и ненависти, но вовсе не из попыток заполучить его внимание, заставить его забыть обо всём, кроме немца. — Вы наверняка сейчас думаете, что я ненормальный. Стою с пистолетом, кручу им у вашей головы. Но вы не хотите понимать, мой дорогой Филипп, что добровольно, на трезвую голову, на такое никогда не пойдете. Эванс не издал ни звука, внимательно слушая Хоффмана. — Вы не готовы видеть подле себя мужчину. Признаться честно, когда я замечал вас с леди Чэттауэй, то хотел её убить. Вы были слишком с ней счастливы. И каждый раз, когда я наблюдал за вашим выражением лица в мою сторону, меня охватывала яростная и неустанная злоба. Я не мог быть с вами дружелюбным, потому как вы воспримете моё дружелюбие как нечто ужасное и недостойное вас. Особенно от человека столь невысокого положения. Я всё о вас знаю. И, честно признаться, по вам видно ваше презрение ко всему иному. — Видеть мужчину? — повторил Эванс, не желая понимать истинный посыл его сообщения. — Жаждать его, любить, как себе подобного, как женщину, на которую вы так долго смотрели с обожанием. Вот только вы не хотели видеть, что я смотрел на вас также, как она. Кто бы, однако, догадался о таком? — фыркнул он. — Она меня в итоге совсем вывела из себя. В те недавние дни я рассказал о том, что вы хотели от неё получить и какая материальная выгода вас преследовала. — Да как вы посмели?! — выкрикнул Филипп и тут же успокоился, когда вспомнил о пистолете. — Мне хочется видеть вас, ощущать вас, — не отвечал ему Хоффман. — И я не знаю почему, ведь вы нисколько мне не подходите. Вы манерны, педантичны, идеалистичны и верите в утопии. Вы консерватор до мозга костей, и это видно во всём вашем проявлении. Эванс чувствовал на себе все его прикосновения. Хоффман теперь смотрел на него иначе: не как соперник и даже не как обычный мужчина. Что-то страшное было в этом взгляде: то, чего Филипп не мог объяснить даже самому себе. — Не могу вспомнить, когда мне захотелось видеть вас не как упрямого аристократишку. Я долго изучал вашу натуру, прежде чем решиться на столь открытый разговор. Хоффман внезапно схватился за его затылок. Сам же стал шептать на ухо. — Представьте себе, какие мысли меня одолевали, когда я видел вас в том шелке и скольких усилий мне стоило, чтобы беспрекословно уйти. Эванс попытался освободиться, упираясь руками ему в грудь, безуспешно отталкивая. — Я не хочу это больше слушать. — Вам придется выслушать все желания, которые я от вас прятал. Вернувшись в Германию, я тотчас бросил возлюбленную. Мне больше не было до неё дела, представьте себе! — Как у вас вообще мог быть кто-то! — Филипп... — он потянулся к его шее и слегка прикусил кожу. Эванс не воспрепятствовал, чувствуя давление оружия. Сейчас ему хотелось унестись так далеко, насколько это было возможно. — Не нужно... — только сказал он, вздохнув. Хоффман притянул его ближе. Он медленно поцеловал Филиппа в щеку, и от этого Филиппу стало омерзительно. Он желал, чтобы это скорее прекратилось, но чувствовал себя запертым, неспособным повлиять на ситуацию. Значение придавал не только пистолет, направленный на него: само его существо замерло в ужасе и было неспособно к действию. — Отпустите меня, — попросил он. Хоффман отвлёкся. — Вы жалкий и ничтожный человек, раз позволяете себе подобную низость по отношению к мужчине! — процедил Эванс сквозь зубы. Холодный взгляд его синих глаз был направлен на Йенса, который воспринял его сопротивление однозначно. — Прискорбно, что вы видите во мне лишь самое приземистое. Я склонен полагать, что мы как зеркало – замечаем в других то, что боимся увидеть в себе. Хоффман пригладил упавшую прядь на лице Эванса. — Я всегда знал, что вы не достойны зваться ни дипломатом, ни достойным человеком. В вас собрались самые непомерные пороки. Вас направляет сам Дьявол. Филипп никогда не был глубоко верующим. Он хотел воззвать к религии, к совести — к чему угодно, лишь бы Хоффман его отпустил. — Дьявол, который хочет одной похоти, — усмехнулся Хоффман. — Как же вас легко напугать, мистер Эванс. — Я ничего от вас не требую. Я могу замять весь наш конфликт. Могу никогда о вас не вспомнить, ровно как и вы. Я лишь прошу отпереть эту дверь. — Так ведь не интересно. У меня много планов на вас сегодня. — Значит, я буду всячески этому противостоять, — сказал Филипп, сжав пальцы в кулаки. Хоффман снова вцепился в свой пистолет. — Вы слишком много говорите. Опуститесь. Филипп не собирался повиноваться, но Хоффман внезапно схватился за его затылок. Неизвестная сила будто вселилась в его тело, и она заставила Эванса упасть на колени. Йенс быстрым движением освободился от ремня, бросив его подле кровати. Прицел он оставил на Филиппе, теперь опустившему взгляд. — Вы ведь всё понимаете, мистер Эванс? — Вы чудовище, — прошептал он. — Я ненавижу вас всей душой. Страдайте, молитесь на то, чтобы вас легко убили. Хоффман явно был доволен его ответом. Он приспустил брюки. Эванс много знал о том, что делали мужчина и женщина в постельном ложе. Об этом всегда рассказывали в школе, иногда перешептывались в университете и гордились на встречах, когда знатно напивались. Филипп всегда внимательно об этом слушал, будто бы мог похвастаться своей богатой историей. Он всегда думал, что если когда-то между ним и женщиной произойдёт акт любви, то это будет называться именно любовью, наслаждением и доверием. Эта ситуация в корне отличалась от всех ситуаций, которые он мог представить. Это был страх, омерзение не только от сущности визави, но и самого себя, ледяная ненависть в глазах, скорбь в сердце и удушающая паника в легких. Филипп уже не сможет воспринимать близость иначе. Он принялся за дело быстро, ни о чем не думая, не забивая голову мыслями. Ему было унизительно за самого себя, за своё существование, за дуло пистолета, приставленное к голове, за стоны Хоффмана и его подначивания. Иногда он брался за его затылок и с силой двигал к себе. Филипп давился, кашлял, но Йенс не отпускал его. Он требовал смотреть на него, и Эванс поднимал взгляд, оскорбленный, полный помутненной ярости. Хоффман намеренно это делал. Филипп знал, что он удовлетворял амбициям и желаниям принизить оппонента, свою жертву. Ему доставляло странное удовольствие наблюдать за страданиями Эванса, за его ненавистью, за тем, как он обхватывал губами его член и глубоко глотал, чувствуя от самого себя отвращение. Через несколько долгих минут, тянувшихся словно бесконечные часы, он закончил, требуя, чтобы Филипп не вызывал рвоту. Тот повиновался, чувствуя толчки в груди, подкатывающую тошноту, боль и дрожь в коленях. Горло жгло, и порой Филипп думал, что терял сознание: настолько тяжело было дышать. Всё это время Хоффман стоял рядом и приводил себя в порядок. Филипп, доныне чувствовавший волну мести, которую он мог устроить по окончании изуверств, подавленную ярость, сейчас ощущал лишь одно бессилие. Желание расправиться с Хоффманом исчезло без следа, и Эванс остался сидеть на ковре, без движений и чувств, держа руку на лбу и упираясь локтем в колено. — Филипп, если бы не наша вчерашняя встреча, я бы не посмел к вам даже подойти. Однако вы сами показали свою заинтересованность во мне. Мне лишь стоило раскрыть в вас то, что вы таите от самого себя. Йенс пнул его в бедро, чтобы Филипп пришёл в себя. — Даю вам пару минут. Сядьте на кровать. Филипп не хотел этого делать, но Хоффман, точно галантный джентльмен, взял его за руку и поднял. Прижал к себе, держа вторую руку на его пояснице. Эванс не сопротивлялся физически. Сейчас он проклинал его взглядом. В одночасье он схватился за его шею, но Хоффман, сперва растерявшись, отбросил Филиппа на постель. Не успел он подняться, как почувствовал, что его руки прижали к покрывалу, а тело стало обездвижено усилиями Йенса. Немец не позволял ему выбраться. Ему нравилось, как Эванс предпринимал бесполезные попытки сопротивляться. Благодаря этому Хоффман возвращал себе желание контролировать и понимать, что он выше него. Эванс ощутил его губы на своих. Поцелуй был влажным и жарким, Йенс пытался открыть ему рот, но Филипп плотно стиснул челюсть. Он отвернулся, чтобы избежать прикосновений чужих губ, и Хоффман назло продолжил целовать его подбородок, снова шею, спустился до ключиц, расстегнул рубашку. Эванс часто дышал от нескрываемой злобы, отчаяния и паники, преследуемый лишь желанием навсегда забыть обо всём, что сейчас происходило. Филипп не скрывал своего омерзения, а Йенс предпочитал этого не замечать. Его прикосновения, которые ещё вчера возбуждали Эванса, сегодня заставляли испытывать Филиппа лишь непреодолимую ненависть. Вскоре он перестал двигаться. Сосредоточил мысли на чём-то далеком: на леди Бритни, на своем доме, прогулках в саду, охоте. На шумном Лондоне с его вечно сновавшим рабочим классом и запахом тминной выпечки. На гудении паровых поездов и вечных торговцах, прикладывавших к лицу утренние сводки новостей. Ему не хотелось представлять, что Хоффман желал его как женщину, целовал, как женщину, распоряжался, как женщиной. Однако каждый раз Йенс своими прикосновениями возвращал Филипп в действительность, напоминая о том, что он пока не отдал Богу душу. Йенс заставил его перевернуться на живот, шепча о том, что он с ним сделает, если Филипп не исполнит его требование. По правде говоря, Эванс хотел отобрать у него пистолет, чтобы закончить эти мучения, но Хоффман не хотел его убивать. Он исключил этот выбор из предложенных. Эванс не мог кричать или подать знак о помощи. Наверняка всё восприняли бы совершенно не так, как это было на самом деле. По этой причине Филипп мог лишь молча смириться с его действиями, обнажавшими тело и отравлявшими душу. — Мистер Эванс, вы стали необычайно молчаливы. Вам уже не хочется мне перечить? Хоффман подначивал. Эта одиночная игра приводила его в чувство восторга, давала ощущение власти. Эванс же сохранял упрямое безмолвие, ведь он знал — любой ответ раззадорит Йенса и заставит его причинить больше боли. — Что уж, как хотите, больше я добрым не буду. Филипп немедленно почувствовал, как с него стягивают брюки. Этот момент стал отправной точкой, чтобы начать понимать, что на самом деле задумал Хоффман. Лишь Бог видел, какие в нём взыграли чувства и что он пожелал сделать с Хоффманом. — Остановитесь! — выкрикнул он, пытаясь в последний раз защититься. Хоффман же в ответ вновь пригрозил оружием, но Эванс был готов на что угодно, лишь бы не почувствовать последствия задуманных Йенсом планов. Он всё же выхватил его пистолет и с уверенностью приложил к виску, намереваясь выстрелить себе в голову. Однако Йенс с той же ловкостью отобрал его и тотчас бросил в угол комнаты. Немец, разозлившись, придавил его затылок к постели, а сам продолжил подготовку к тому, что собирался сделать с самого начала. — Знаете, Филипп, открытие презервативов стало для нашей страны настоящим прорывом. Юноши совершенно не хотят заботиться о своем здоровье. О себе и вас же я позабочусь. Прошло, по его ощущениям, несколько очень долгих минут. И все эти минуты Филипп надеялся, что ничего больше не произойдет. Затем Йенс вошёл, и вошёл быстро. Пальцы сжали ткань постельного белья, но это не помогло унять резкую боль. Эванс задержал дыхание, чтобы отчаянный крик не вырвался из горла. Ему казалось, что с него заживо сдирали кожу. Боль не проходила, даже когда Йенс с особым пристрастием спрашивал, как он себя чувствовал. Филипп сначала проклинал его, потом навзрыд плакал. Сказалась не только боль физическая. Душевная боль также вырывалась наружу, сначала слезами, затем паникой и повторявшимися параноидными мыслями. Он бы сейчас убил Хоффмана. Эванс не хотел, чтобы немец находился среди живых. Филипп и сам уже не хотел жить. Все его потуги думать и понимать пресекались композицией сильной боли, страха и ненависти. Йенс двигался сначала медленно. Филипп чувствовал каждый его толчок в себе, отдававшийся спазмом во все органы. Затем быстро. И снова медленно, возвращаясь к изначальному темпу. Эванс продолжал жмуриться, забывая обо всем на свете, держа голову набок, не смотря и краем глаза на своего мучителя. Одно Эванс знал точно: Хоффман получал наслаждение, и для этого не надо было быть провидцем. Он постанывал, держась и приподнимая его бедра. Йенс мог сделать что угодно, и Филипп бы не ответил ему. На мгновение ему показалось, что он потерял сознание. Перед глазами появилась тёмная пелена и ненадолго он перестал чувствовать боль. Вскоре Хоффман закончил. Боль снова вернулась. Из острой она сделалась пульсирующей и пробивающей до висков. Филипп сжал ткань до побеления костяшек. Мир больше не виделся ему прежним. Он хотел избавиться от распирающего чувства в паху. Прежде он никогда не думал о подобном. И никогда бы не подумал, если бы Хоффман не решился на нечто омерзительное и выходящее из-под контроля в его сторону. Йенс вдруг сказал, одевая Филиппа и помогая перевернуться, чтобы он точно мог видеть его лицо: — Быть может, мы уже и не встретимся, однако одно я знаю точно, мистер Эванс... Хоффман наклонился ближе. — Вы уже никогда меня не забудете. Он ласково тронул его за плечо, поднял пистолет и вышел, оставив ключ на комоде. Филипп лишь запомнил его самодовольную ухмылку и безразличный взгляд, который тот бросил, уходя. Он долго сидел в одной позе, не смея пошевелиться, ругая себя за каждое перемещение тела, так как боль лишь усиливалась. Никакие думы не лезли в его голову. Наконец через некоторое время он еле поднялся, сместил внимание на пистолет, которого больше не было в углу, затем на зеркало. Все казалось совершенно обыденным: Эванс был в своем любимом костюме, а некоторые пряди по-вечернему выбивались из его прически, как обычно бывало к концу дня. Лишь лицо его было испуганным, бледным, точно маска, а на брюках чувствовалась кровь. Филипп не сразу осознал, почему появилось кровотечение. Он немедленно отправился ванную, и это стало для него тяжелейшим решением из всех, которые он принимал. Он долго наливал воду, смотря на свои дрожавшие руки, долго лежал в ванне, видя, как она постепенно алеет. Бритва была совсем рядом, на бортике. Он бросил на неё полный надежды взгляд, затем перестал думать об этой затее. Нескоро, но он переоделся в привычную пижаму и вышел в прохладу комнаты. Заприметил балкон и осторожно открыл двери. На улице дышалось намного свободнее, однако в душе было до омерзения пусто. Филипп опустил взгляд на оживленную дорогу. Ему хотелось покончить с собой. Он перелез через перила балкона и уже вскоре встал, удерживаемый одними руками от соприкосновения с землёй. С такой высоты выжить было затруднительно. Это замечательная новость. Филипп не хотел выживать и становиться калекой на попечении матери. Он желал упасть вниз головой, чтобы смерть была мгновенной и безболезненной. Бедная леди Бритни. Наверняка она живёт с похожим чувством в душе и каждый день борется с собой, чтобы не удавиться. Как она может спать со своим женихом, ничего к нему не чувствуя? Как она может дежурно его целовать? А он? Как же жить ему после такого позора? Хоффман унизил его, растоптал, лишил последней чести. Если он был где-то рядом, он наверняка с радостью наблюдал за его попыткой самоубийства. Будет лучше, если Филипп сбросится прямо сейчас, иначе он передумает. Пальцы правой руки уже отпустили перила. Слегка помедлил перед тем, как отпустить левую. Однако он не успел завершить задуманного. Чьи-то руки обхватили его талию и в одно мгновение затащили обратно. Его спасителем был Сайрус. Славный Сайрус, который всегда приходил вовремя! Лучше бы его вовсе не было. — Что вы творите?! — кричал он, переполненный смесью чувств от страха до едва сдерживаемой злости. Филипп смотрел на него, не узнавая. — Филипп, ради Бога, что вы хотели сделать? Убиться? — Убиться, — вторил он, цепляясь пальцами за бортики, и снова выглянул на дорогу, на которой мог только что ничком распластаться, если бы не внезапное появление Сайруса. — Матерь Божья, — Дэвид схватился за голову, не совладея с эмоциями. — Если бы не ваше письмо, я бы не примчался так скоро. Эванс отстраненно посмотрел на него. — Я не писал вам письма. — Писали, сообщение пришло с вечерней почтой. Какой ужас, если бы вы спрыгнули, я бы сошёл с ума! Филипп смолчал. — Что вас заставило пойти на такой страшный поступок, мистер Эванс? Вы всегда выглядели довольным жизнью. Не могу поверить... Он повторял это снова и снова, пока Филиппу не надоел его глупый трёп. Ему хотелось тишины, забыться. Умереть. — Я хочу спать, — сказал он. — Сперва ответьте на этот вопрос. И поезжайте ко мне домой. Жена подготовит вам спальную комнату. — Хоффман. Это всё Хоффман, — вдруг ответил Эванс, и это имя вызвало в нём такую бурю эмоций, что желание спать пропало вовсе. — Только Хоффман! Филипп почувствовал, как слёзы заполнили его глаза. Закрыл лицо руками, зашмыгал, утерся рукавами прекрасной дорогой пижамы, которая больше не имела для него прежнего значения. Ничего больше не имело. — Что он сделал? — продолжил допрос Сайрус. Но Эванс наотрез отказался отвечать. Он лишь рыдал, не в силах прийти в себя, желая сброситься вниз, упасть камнем. Эванс даже встал, чтобы вновь перелезть и закончить свою никчемную жизнь и забыть об этом ужасном позоре, но в этот раз Сайрус держал его куда крепче. Филипп умолял его отпустить, умолял позволить умереть. Дэвид был ошарашен и пребывал в самом скверном расположении духа из всех. Он не знал, как помочь Эвансу. Прежде он никогда не видел его в таком виде. Филипп долго вырывался, иногда в нем просыпалась дюжая сила. Он брыкался, точно зверь, пойманный охотниками на потеху публике. Кричал, что не сможет себя простить, что ему проще никогда ни о чем не думать. Сайрус не знал, что сотворил Хоффман, что сказал или сделал, однако, видя состояние Эванса, он не ждал ничего хорошего от их встречи. Филипп успокоился нескоро. Тогда же Сайрус немедленно повёл его прочь из номера, заперев дверь и дотащив до выхода из отеля. Там они поймали такси, и Сайрус назвал свой адрес. Эванс прикоснулся головой к стеклу и закрыл глаза.

* * *

Жена Сайруса, Эмили, встретила его и Эванса в одном пальто, за которым проглядывались очертания пижамы. Она хотела было обрушить на них шквал вопросов, но Дэвид пообещал, что все ей расскажет только после того, как Филипп уснёт. Филиппу было уже все равно, уснёт ли он когда-нибудь. Ему хотелось вернуться за Хоффманом, заставить его умолять о пощаде, избить до потери сознания. Никогда ещё Филипп не промышлял насилием, считая, будто бы прерогатива вечно начистить кому-то зубы исходила исключительно от последователей коммунизма. Однако, столкнувшись с чем-то непостижимым, неподвластным, он желал устроить нечто ужаснее. Если бы по нынешнее время существовала инквизиция, Хоффман бы первым пылал на костре. Он попросил у Сайруса что-то от боли, и отправился первым делом в уборную. Кровь не останавливалась, и Филиппу стало по-настоящему страшно. Он не желал мириться с подобной реальностью, в которой происходили такие зверства. Эванс долго умывался, ждал, пока не пройдет кровь, мыл ткань пижамы, чтобы Сайрус никогда и ничего не заметил. И он с надеждой верил, что тот ничего не видел. Филипп не смог бы ему объяснить всё произошедшее. Не смог бы рассказать об этом без желания еще раз убиться. Он хотел это совершить, когда Дэвид наконец отстанет от него и уйдет спать. Когда он открыл дверь, Сайрус уже ждал его у порога. Рядом на журнальном столике пристроился стакан воды и таблетка. Дэвид выглядел взволнованным; на лице показались глубокие морщины, особенно сильно выделялась залёгшая у бровей. Глаза его, обычно теплые болотные, казались сейчас мертвенно-серыми, точно он прочувствовал его ужас и безысходность на себе. — Филипп, выпейте это, пожалуйста. Эванс не противился его просьбе. Он переждёт боль и совершит, что задумал. Однако совсем скоро ему стало худо, и его проводили в постель, чтобы Филипп мог наконец лечь и забыться. Его жутко клонило в сон, точно все навалилось бездушным снежным комом и навсегда потопило его в этой агонии. Филипп заснул.

* * *

Утром Эмили застала Филиппа за стиркой. Она была заметно поражена, когда увидела мужчину, занимавшегося подобными женскими работами. Она облокотилась о косяк и некоторое время молча смотрела на него. Эванс как раз заканчивал с тем, чтобы отмыть кровь, и уже выжимал ткань. — Мистер Эванс, не объясните, чем вы тут занимаетесь? — решилась она на вопрос, улыбаясь, как ни в чем не бывало. — Стираю, — откликнулся он столь же невозмутимо. — Подскажите, куда это снести? — Отдайте Мэри, прачке. Она живет в комнате для прислуг. Филипп засмеялся, глупо и истерично. — Надо же. Я и не подумал об этом сразу. Эмили ещё некоторое время следила за ним, пока наконец не спросила: — Филипп, с вами всё в порядке? Он замер. Вода продолжала литься из крана, его руки сминали постельное белье. — Не беспокойтесь об этом. Пальцы остервенело вцепились в ткань. Он готов был разорвать её, если бы Эмили не было рядом, однако она, обеспокоенная, стояла неподалёку. Пожалуй, она волновалась за него, и это была единственная причина, ради которой она скрестила руки на груди и отчаянно пыталась разговорить его. Эванс ничего ей не ответил, не раскрыл свою унизительную тайну. Уже позже, находясь в гостевой комнате, он подслушал разговор Дэвида и его жены. — Он мне сказал, что не писал никакого письма! Быть может, он совсем о нём запамятовал? — Немудрено. Филипп ведет себя подозрительно. Мне казалось, что после вчерашнего морфия он успокоится, бедняга. Представляешь, я его застукала за тем, как он стирал белье. В голове не укладывается. — Он не ответил, зачем этим занимался? — Нет, — послышался её громкий шепот. — Но Филипп выглядел так, точно призрака увидел. Расскажи ещё раз, в каком состоянии ты его обнаружил? Его вздох услышал даже Эванс. — В пограничном. Он всё клялся, что сбросится с балкона. Мне стоило огромных усилий, чтобы сдержать этот его порыв. Одно знаю точно: здесь замешан Хоффман. Понятия не имею, что он натворил, но бедный Филипп после встречи с ним был готов на самоубийство! Оба замолчали, и Эванс прикрыл дверь. Если бы они знали всю правду, то картина перед ними открылась бы отвратительная: Филипп пал жертвой похоти, стал безвольной куклой в руках Йенса. Эванс до сих пор не мог поверить в произошедшее. Он всегда считал Хоффмана безумцем, но даже и не предполагал, что он будет способен на подобное зверство. Йенс брал его грубо, бесцеремонно, заставлял Филиппа делать грязные и подлые вещи. Внезапно желудок скрутило в спазме, и тошнота подобралась почти что к горлу. Эванс закрыл рот рукой, и вскоре приступ прекратился. Он облокачивался руками на подоконник, сосредотачивая взгляд на горизонте, не верил себе и своей памяти. Наверняка, эта грязная скотина успела убраться из Лондона и Эванс уже не мог совершить правосудие. Он бы отомстил, и сделал бы это многократно хуже. Филипп не собирался мучить Хоффмана его же методами. Он бы избрал нечто серьезнее, ужаснее. Эта мысль наполнила его решимостью. Вечером, после обеденного сна, он спустился к Дэвиду. Тот вновь и вновь читал один и тот же кусочек газеты, пытаясь зацепиться за отдельные фрагменты. Филипп никогда не обращал внимание на Сайруса. Он был приятной наружности, чуть старше тридцати, с несколько угловатым лицом и низкими скулами. Губы его были симметричной формы, нос очерченный, прямой. Волосы, казалось, даже гуще, чем у его жены. На улице снова шёл дождь, а Филипп, точно завороженный, смотрел, как Сайрус перелистывал страницы. Молча они сидели недолго, поскольку Дэвиду опостылело слушать тишину и наблюдать за собой взгляд, полный нежелательного внимания. — Мистер Эванс, вы что-то хотели? Он задержал дыхание. — Нет. Я... просто здесь сижу. Сайрус, однако, не продолжил читать. Сейчас он смотрел на Филиппа. — Может быть, вы всё же поделитесь событиями прошедшей ночи? — Мне бы не хотелось, — ответил он серьёзно. — Тогда, будьте добры, не мешайте мне читать. Эмили скоро вернётся, можете поговорить с ней. Эванс тут же поднялся и ушел. Не хватало рассказывать об этом ещё и его жене. Тем же вечером Филипп понял, что излишне пользовался их гостеприимством. Эмили и Дэвид были обеспокоены его сумасбродной выходкой и не хотели так просто возвращать в большой мир, однако Эванс больше не мог тяготиться этими стенами. Ему очень хотелось открыться Сайрусу, поделиться всем, что произошло. Если бы не то обстоятельство, что Хоффман позволил себе вытворить, то Филиппа давно было не остановить в красноречии. Одно его радовало: он успел написать все отчёты, и большего от него не требовалось. В ином случае он бы не смог заставить себя даже выйти за пределы их дома. Ночью, перед тем как отправиться спать, Эванс сообщил о своем решении Сайрусу: «Вы меня очень выручили, но я не могу продолжать пользоваться вашей добротой». «Я всё еще переживаю, что вы с собой что-то учудите, мистер Эванс». «Нет, я постараюсь преодолеть этот этап. Верьте в меня, Сайрус». Ему ничего не оставалось сделать, кроме как утром двадцать первого июня посадить Филиппа на поезд. Эмили хотела выступить добровольцем и проводить его, но вместо неё вызвался Дэвид и подвез Эванса к вокзалу. Филипп выглядел, как и всегда: отлично и свежо. Лишь взгляд его потускнел, сделался неживым. Он долго всматривался в лицо Сайруса, обеспокоенное и задумчивое. Тогда же Эванс подал ему руку, задержавшись чуть дольше, чем обычно. В тот момент он готов был рассказать о случившемся, но не смог: глаза заблестели от накативших чувств, и он, быстро развернувшись, зашёл в поезд. Он видел, как Дэвид с ним прощался: не был в силах подобрать нужных слов. Филипп, несмотря на долгое знакомство, в миг сделался ему загадкой. Сайрус некоторое время растерянно бросал взор на окна купе, в котором сидел Эванс, затем вернулся к автомобилю. Филипп не мог смотреть на него в ответ. Паника, озлобленность и жестокость волновали его грудь. Хоффман навсегда его испортил. Как теперь это пережить?