Сгущаются тени над Лондоном

Время тянулось мучительно долго. Эванс не отрывал стеклянный взгляд от напольных часов, стрелка которых плавно передвигалась по кругу, точно улитка. Вот-вот должна была начаться посадка. Филипп часто вздыхал, ёрзая на месте. В момент бросало то в жар, то в холод. Совсем недавно его повысили в должности. На этой ноте Сайрус предложил Эвансу отправиться в Индию в качестве посла, чтобы урегулировать назревавший конфликт местных национальных группировок, противоборствующих военным силам Великобритании. Сайрус отказался от личного присутствия и пожелал Эвансу удачи: это необыкновенный опыт, который нужно было испытать самому, дабы понять — верное ли дипломатия в целом решение. Прощались они, как старые товарищи. Филиппу будет не хватать Дэвида, поскольку тот всегда опекал его и позволял ему избегать последствий своих поступков. В этот раз Эванс остался наедине со своими неполноценностями и хаотичными мыслями. По этой причине он трогал свои пальцы, сжимал их в кулак, чувствовал сухость складок кожи и вновь разгибал. Пассажиров было немного: кое-где затесались дипломаты, где-то любопытные туристы. Женщины в темных плащах, мужчины в пальто — разношёрстная группа имела единую коллективную цель. Наконец всех позвали подняться на борт. Филипп уверенно схватился за ручку портфеля и направился в новую жизнь.

* * *

Филипп не простил себя за то, что произошло. Он больше не чувствовал себя прежним, несмотря на упорные попытки доказать обратное. Эванс считал, что это была целиком и полностью его вина. Хоффман мог наговорить что угодно, мог напугать, пригрозить. Филипп действовал, исходя из своего страха, и не предпринял ничего разумнее, чем поддаться этому влиянию, за что терзал себя и по сей день. Он чувствовал, что в нём что-то переменилось, неосязаемо, но очень ощутимо. Сперва он не воспринимал сигналы своего тела, а позже обнаружил, что по ночам не мог уснуть из-за дрожи и беспричинного беспокойства. Все чаще мистер Кларк видел его в столовой, когда прислуга и мамá уходили почивать. В один момент он даже попытался выспросить, для чего милорд так поздно разгуливал по дому, но Эванс в ответ серьезно напугался, точно ожидал увидеть кого-то иного на его месте. Филипп боялся любого упоминания о Хоффмане из чьих-либо уст. А о нём говорили. Сайрус, как ни в чем не бывало, дипломаты, газеты. Он был повсюду, и каждый раз, когда глаза Эванса цеплялись за любую строчку о нем, его охватывал жуткий страх. Конечности немели, под ложечкой сосало, в лице стоял ужас. Его отпускало, но всегда долго и болезненно. Он не мог поверить в то, что подобное действительно имело место. Хоффман вдруг обратил на него своё внимание, и для Эванса поднимался безутешный вопрос: неужели он рассматривал Филиппа в другом ключе с самого начала? И именно для этого цеплялся к нему, чтобы подобраться ближе? Неужели все их встречи были подстроены самим Хоффманом, чтобы прощупать почву и определить, на какой стороне Филипп? Неужели и леди Чэттауэй Йенс очаровал лишь ради того, чтобы позлить его и заставить хоть что-то предпринять в ответ? Леди Бритни, вероятно, никогда его не интересовала даже как компаньонка. Хоффман умело играл чувствами Филиппа, и не с целью ревности леди Бритни к нему. Он желал, чтобы Эванс заметил его и, как человек беспринципный, он использовал для этого все, даже самые подлые методы. Впоследствии Филипп был крайне поражен действиями немца и их конечным замыслом: заставить его думать о Хоффмане, что, впрочем, в итоге получалось на ура и не отпускало до сего времени. Филиппу было омерзительно даже допускать мысль о том вечере. В его голове никак не укладывалась эта картина и совершенно не собиралась. Эванс с радостью бы отложил её в закоулки сознания, лишь бы никогда о ней не думать. К сожалению, всегда находились люди, места и события, которые возвращали его в воспоминания, и оттого Филипп не мог умиротвориться. Он не считал себя достойным человеком, но и к людям, заслужившим подобную кару, себя тоже не причислял. Если бы можно было обернуть время вспять – Филипп предпочёл никогда не встречаться с Йенсом и не идти на эти переговоры. Эванс никому не собирался рассказывать об этом злосчастном эпизоде. Он не смог довериться и Сайрусу, который постоянно был рядом, опекая, точно его драгоценная матушка. Дэвид постоянно интересовался делами Филиппа, и каково было Эвансу — понимать, что его друг никогда не узнает о произошедшем, не похлопает по плечу, не станет злиться на Хоффмана и не посочувствует товарищескому горю. Филипп понимал, что Сайрус заметил перемены, произошедшие с ним за это время. В один из вечеров они выпивали херес, когда Эмили отсутствовала на очередном совете, и Эванс, сидя за столом, находясь недалеко от шахмат, кидал на него нерешительные взгляды. Дэвид старался не обращать на него внимания, но вскоре не удержался от давно интересовавшего его вопроса: — Филипп, что с вами происходит? Сайрус редко обращался к нему по имени. И если он это делал, значит, Эванс действительно был в чём-то виноват. — Я часто думаю о том вечере, — продолжил он неуклонно. — Вы были не в себе. Совершенно не в себе. Городили чушь, вспоминали о Хоффмане. Что он, чёрт подери, делал в вашем номере? Филипп почувствовал, как задрожала челюсть: совсем скоро он догадается, что произошло. Сложить два плюс два в такой ситуации – проще простого. — Я был пьян и почти ничего не помню, — отвернулся он, сжимая руки в кулаки, оставляя раны в форме полумесяца на своих ладонях. Сайрус был непреклонен и собирался загнать Эванса в угол: — Написали, значит, письмо, а теперь пытаетесь отвертеться, словно не хотели, чтобы я приезжал. — Сколько раз мы это обсуждали, и никакого письма, клянусь, никогда не было! — всё более злился Филипп. Дэвид вёл себя грубо и бесцеремонно: он совсем не замечал, что Эванс не хотел затрагивать больную тему, но упёрто, словно баран, шёл напролом. — Ваше счастье, что оно где-то затерялось в доме. Иначе бы показал перед носом, чтобы вы убедились в моей правоте. Филипп наконец отложил шахматы. Ему наскучило играть; помимо всего прочего, разыгралось беспокойство, и так мучившее его последние месяцы. — Говорить вы, получается, не хотите, — продолжил Сайрус негромко, прикладывая руку к подбородку и глядя туда, где ещё минуту назад стояла шахматная доска. — Я бы больше никогда не хотел возвращаться к этому разговору, — сказал Филипп. — Тогда ответьте мне, какого дьявола до сих пор сидите, словно ничего не произошло и не желая признаться себе, что хотели уйти из жизни? Что вам сделал Хоффман? По какой причине вы так услужливо занимались делами, которыми и прислуга побрезгует? Не по той ли причине, что между вам что-то произошло? Что-то настолько непонятное, что вы не хотите признаться мне, нет, самому себе! Его заявление ударило под дых. В одночасье Филипп, не сдержавшись, схватил шахматные фигуры и бросил в сторону: ферзь упал у камина, ладья покружилась вокруг паркета у двери, а пешки и кони остановились на мягком обюссонском ковре. Когда король скатился со стола и громко ударился о пол, Филипп осознал, что натворил. — Простите меня, ради Бога, — прошептал он и тотчас вскочил с места, намереваясь уйти. Сайрус поднялся следом и нагнал его у двери. Вид у Филиппа был вымученным, точно тот не спал много ночей, проводя всё время за терзанием самого себя. — Дорогой Сайрус, я никогда не смогу рассказать вам о событиях той ночи, никогда, слышите? Говорил он неспокойно, срывался на крик. — Эванс, признайтесь, вы в финансовых долгах? Он заставлял вас ходить в казино и спускать всё состояние на азартные игры? Филипп распахнул глаза. Вот оно, то самое спасение, та соломинка, за которую стоило ухватиться. — Именно по этой причине вы решили покончить с жизнью? Чтобы он не смог стрясти с вас долги? Филиппу пришлось неуверенно кивнуть. — Что же вы раньше не сказали? — успокаивал Дэвид, кладя руку ему на плечи. Филипп собирался было брезгливо её сбросить, чувствуя дрожь по телу, но, слушая, как его близкий товарищ вкрадчиво поддерживал, словно он знал всю подноготную, всю ту мерзость, что сотворил немец, он вдруг не сдержался. Стал всхлипывать, закрывая рукой глаза, продолжая ловить каждое слово Сайруса. — Я не хотел вас в это ввязывать. Хоффман заставил... — говорил он, выплевывая каждое слово. Филипп так хотел, чтобы это всё оказалось неправдой! Чтобы подобного происшествия не существовало! Однако одно известно точно: Хоффман, будучи примерным с виду гражданином, воспылал страстью к мужчине и обесчестил его, опорочил. Иногда Эванс и сам не верил в то, что произошло. Упоминая о своем безвыходном положении, поделился, что Хоффман воспользовался доверчивостью леди Бритни и, кривя несчастной душой, оболгал Филиппа, чтобы та к нему больше не приходила. — Мистер Эванс, если вам вдруг нужны деньги, то я всегда приду на помощь. Не думайте, будто я готов оставить вас в беде, это вовсе не так. Филипп поспешил уверить в том, что ему не нужны средства, и он нашел выход из сложившейся ситуации. — Дэвид, пожалуйста, давайте больше не будем к этому возвращаться. Мне не хочется вспоминать о Хоффмане. Никогда больше не говорите о нем, не упоминайте его и делайте вид, что его не существует. Отныне он мёртв, и пусть таковым между нами остаётся. Сайрус согласился с его решением. С тех пор они держали этот эпизод в тайне, больше стараясь о нем не говорить. Наступило обволакивающее чувство облегчения, ведь нашелся человек, который выказал ему поддержку и, более того, не стал сплеча вменять ему вину. Правда была бы наилучшим лекарством, но половина правды по-прежнему действовала как лёгкое успокоительное. Филиппа ненадолго отпустило. Он вернулся к привычному взаимодействию с Дэвидом. Ему потребовалось больше времени, чтобы смириться с рассказом Филиппа. Иногда он, опрокидывая несколько стаканов, сетовал, что леди Бритни поверила слухам об Эвансе. Бесспорно, он придерживался мнения, что заводить с ней роман изначально не стоило, однако это всё ещё было лучше, чем вспоминать об интригах Хоффмана. Первое время Сайрус смотрел на него украдкой, не веря в то, что Эванс мог окунуться в мир азартных игр, затем на главное место встало сочувствие. Филипп ненавидел, когда его жалели, но если это был Сайрус, можно было стерпеть. События в мире стремительно менялись. Катализатором в начале пути Эванс посчитал именно заключение военно-морского соглашения. Он презирал Великобританию, её министров и самого короля за то, что данное соглашение вообще было заключено. Это дало карт-бланш Германии считать себя творительницей истории и поступать, как ей вздумается. Гитлер мнил себя почти что Богом: сводки новостей не могли говорить о чём-то ином. Каждый раз Филипп с раздражением отбрасывал газету, где, помимо возвеличивания будущего Рейха, говорилось о войне в Испании между республиканцами и националистами. Сайрус был, без сомнений, прав: подступает нечто таинственное и пробирающее до самых костей. Между тем, мамá все чаще начала вести разговор касательно иной угрозы: со стороны Советского Союза. Большевики её пугали, а идеология грядущего коммунизма расстраивала её дух. Она часто вспоминала о временах великой Российской Империи и была сильно огорошена в своё время известием о расстреле царской семьи. Ни одно событие в мире не напугало её больше, чем это: свержение режима, приход ко власти других, отличных от предыдущих, лиц, которые мало того, что распространяли красную угрозу, так ещё и вели войну против своих же, жестокую, кровавую бойню и резню. И вот, спустя некоторое время там больше не было аристократии: людей насильно уравняли, а многих ещё и «раскулачили». Мамá долгое время пыталась найти себе место, так как связь со многими русскими она потеряла. В конце концов, она смирилась: жизнь там теперь иная. И вот, с годами, эта красная угроза начала распространяться по миру. Сперва они давили на Польшу, затем на Германию. Они пытались подчинить себе весь мир, устроив серию кровавых революций, к счастью, безуспешных. Не обвенчалось успехом и их общемировое признание. Лишь к началу двадцатых кое-какие западные страны всё же согласились торговать с новым государством. И, с тех пор, оно процветало под тоталитарным диктаторством одного человека. Поговаривали, что планы у СССР такие же грандиозные, как и у Германии: свершить нечто такое, что перевернёт мир с ног на голову. Говоря откровенно, получалось у них это неплохо. Они держали в страхе многих соседей, и никто не мог им что-то противопоставить. Все началось, как говорила мамá, ещё до Великой войны. Росло постоянное напряжение между блоками стран, которое в итоге вылилось в кровопролитную бойню, и счастье, что Эванс её не застал на поле боя. С того времени геополитика изменилась: теперь правили иные страны, подминались под их беспощадное правление и остальные. Поэтому теперь, видя новости о Советском Союзе или Германии, мамá переживала троекратно. Эванс переживал вместе с ней: ничего хорошего будущее не сулило, и те, кто хоть сколько это понимал, уже бежали либо в Америку, либо в Среднюю Азию. Паркинсон переехал. Переехал Уолтер, Оскар и Годвин. Остальные ждали благоприятной возможности, либо вовсе не верили в какую-то общемировую угрозу. Сайрус вещи к отъезду не готовил. Он, имея прекрасное чутье, пока не считал, что стоило уезжать. Снарядил Эванса в дорогу, пожал руку и пожелал доброго пути. Некоторое время он с Сайрусом наблюдал за становлением Британского фашистского союза и крайне осуждал любые его проявления. В последнее время они стали ярко обозначать свои позиции, и этот факт наводил Филиппа на не самые приятные размышления. В придачу к этому в деле оказались замешаны небезызвестные сестры Митфорд, успевшие навести суету в Лондоне. Поговаривали, что одна из них сделалась ярой коммунисткой, а другая уехала в Германию, чтобы быть поближе к фюреру. О судьбе остальных четырех пока говорить и не стоило... Филипп слышал про Германию как от Хоффмана, так и из сводок газет. И то, что там происходило, назвать иначе, чем ужасом и катастрофой, язык не поворачивался. Эванс много кем мог себя назвать: и снобом, и брюзгой, но он презирал все союзы, призванные возвеличить определённую национальность. Он желал, чтобы деятельность союза пресекли, но совершенно ничего для этого не делал, оправдывая свою безынициативность тем, что этим может заняться кто-то иной. Так или иначе, на носу у него поездка в Индию, и нельзя было смещать фокус внимания на деятельность местных фашистов. Из-за конфликта Италии с Эфиопией и захвата последней морские пути были под контролем завоевательницы, но Великобритания всё ещё защищала свои территории. По этой причине Филипп уже скоро ютился в небольшой каюте и ждал отправления. Пассажиров было немного. Отставной военный, судя по всему, ветеран на пенсии, две пожилые компаньонки, дама с ухажером и небольшая собачонка в их же союзе. Спустя время выяснилось, что на борту с ними ехала ещё и обезьяна, но она составляла компанию одному чудаку, который практически не выходил на палубу и предпочитал прятаться в каюте. Эвансу предоставили лучшую из лучших. В его распоряжении оказалось всё, о чем он мог или не мог попросить, начиная от закусок и заканчивая настольными играми. Он быстро сложил чемодан в отведенном для него месте, поставил кейс на стол и рассмотрел настенную мировую карту. Вероятно, за недели плавания он выучит её наизусть. Камердинера он оставил дома присматривать за его вещами, а также мамá, которой сделалось плохо накануне его отъезда. В последнее время она часто хворала, и Филипп серьёзно задумался над тем, чтобы свозить её на юга. Климат совершенно выбивал её из колеи и провоцировал ухудшение болезней. Посему мистер Паркер услужливо согласился остаться присматривать за ней и отпустил Филиппа в свободное плавание. Он несколько тосковал по дому. Сайрус не сказал в точности, сколько времени ему придется провести в Индии. Дело могло ограничиваться сроком в полгода или год, однако, имея дело с махараджами и их индийскими княжествами, а также ростом антинастроений местных националистов, его пребывание в Индии могло задержаться вплоть до нескольких лет. За всё свободное от работы время Эванс вдоль и поперёк изучил индийскую историю, касты, политический и экономический строй и впал в немое изумление. Столь обширная страна с таким немалым населением была вынуждена проиграть кучке англичан с техникой! Они подмяли её под себя, сломав, как хрупкую тростинку, и навели в ней свой беспрекословный порядок. Сейчас же Эванс, точно очередной завоеватель, планировал ворваться в Бомбей, и урегулировать нарастающий конфликт. Впрочем, ничего в жизни уже так сильно не пугало. Некоторое время его закономерно преследовали мысли о том, чтобы покончить с жизнью. Он долго пытался, решался, ещё при жизни с Сайрусом и его женой, но не смог. Эванс думал о предстоящей боли, пугался, что это будет не столь быстро и безболезненно. Ради других методов стоило значительно поднапрячься, а на то время у него не было желания даже выйти из дома, ведь отовсюду казалось, будто он находился в центре внимания и каждый имел понятие о том, что же с ним случилось. Филипп передумал. Как ему показалось, не зря. Стоило это пережить и начать строить новую жизнь. Новую жизнь, которая никак не хотела наставать. Филипп не мог говорить с женщинами, а если и мог, делал это через силу и некоторое беспокойство. Случай с леди Бритни заставил серьезно поколебать его уверенность и решимость. Он заводил толковал с ними через знакомых, через связи, через Сайруса. Видел на улицах, балетах, в театрах, новомодном кино, но не мог себя пересилить, чтобы подойти. Зачастую Эванс молча восхищался их движениями и грацией, точно никогда до этого не замечал женской красоты. Всё это осталось на уровне размышлений. Он вышел прогуляться на палубу, когда судно уже отчаливало. Поначалу Филипп испытал некоторую удушающую панику, поскольку вид уходящей суши заставлял трепетать всё его тело. Признак перемен, начало новой главы – рассудительно говорил голос в голове. Пассажирская яхта рассекала водную гладь, точно ножницы струящуюся ткань, уверенно продвигалась вперед, не боясь никаких преград. Филипп хотел бы обо всём забыть, в особенности о переговорах, из-за которых он потерял свое «я». Быть может, в иной момент Эванс сказал, что выражение «потерять себя» – сильно приукрашено. Но, пережив то, в чем нельзя было признаваться даже самому себе, он не смел боле заявить, что это было чем-то напрасным и заслуживавшим осуждения. Во времена их общения леди Чэттауэй замечала, как часто Филипп уходил в себя. Если бы она встретила его сейчас, он бы её даже не заметил: настолько его разум был отягощен презрением в адрес самого себя. Эванс играл на публику. Он делал вид, что всё в порядке. Однако если бы нашелся кто-то, кто заглянул в его голову, то он бы узнал о порочности и зловещести его мыслей, цепями оковавшими его. Филипп был заперт внутри себя. Он не мог выбраться из того дня, когда Хоффман надругался над ним. И ночами, видя беспокойные сны, он просыпался в желании завершить свои страдания, успокаиваясь ближе к утру. Поэтому сейчас, видя, как уходит его большая Обетованная Земля, Филипп мечтал об иной жизни, той, что ждет его в другой стране, под натиском разнящейся, прежде незнакомой культуры. Ветер трепал его волосы, ласково гладил руки, длинные пальцы, крепко вцепившиеся в металлические бортики, его элегантный новый костюм очередного сизого цвета. Он молчал, направляя свой взор в даль. Нескоро к нему подошли две пожилые женщины. Они заинтересованно беседовали друг с другом, но он слегка повернулся корпусом в их сторону, чтобы в случае чего быть готовым к немедленному ответу. Такой род старушек он великолепно знал. За примером далеко ходить не надо: его мамá мало чем от них отличалась. — Какой у вас грустный взгляд, молодой человек! — подтверждая его мысли, сказала одна из компаньонок, подошла к нему и внимательно всмотрелась в его лицо. Он попытался улыбнуться как ни в чем не бывало. — Эта ухмылочка вас не спасёт, — поддакнула вторая следом. — По людям всегда видно, хорошо им или плохо. Я за свою жизнь, уж поверьте, насмотрелась на них. Филипп не стал им прекословить. В любой другой момент он бы отшутился и незатейливо перевёл тему, но настроя оправдываться сейчас у него совершенно не было. Если даже милые старушки видели его неозвученную боль, значит она уже вырывалась сквозь разум и отображалась в теле. — Надеюсь, вам станет полегче в этом путешествии. В конце концов, наш пункт назначения, а именно Индия, станет прекрасным переходным этапом для освобождения души. Вторая старушка добавила: — Именно, Изабелла. Ты как всегда права, — затем она обратилась уже к нему. — Сейчас же, молодой господин, не позвольте морской болезни взять над вами верх во время плавания. Погода будет стоять прежаркая, а яхту будет клонить из стороны в сторону. Мы уже путешественницы привыкшие, а вы вот непохожи на опытного туриста. — Спасибо за беспокойство, дорогие дамы. Я постараюсь не попасть в этот просак. Они загадочно переглянулись. — Корень имбиря – и морская болезнь тут же отступит. Добавляйте его в чай. — Еще мяту и ромашку! — Летиция, откуда тебе мята и ромашка в открытом море! Не слушайте эту незадачливую старушку, милорд. Попросите лимон или, если отыщется, лайм у коков. И следите, чтобы чай заваривали именно с этими компонентами, иначе беды не миновать. Филипп не успел их отблагодарить, поскольку они тут же завели разговор о чем-то своем, старческом, и направились в другую сторону. Тогда же он заметил вышедшую семейную пару, а недалеко от них тявкающую чихуахуа. Он внимательно смотрел за собакой, затем перевел взгляд на людей. Женщина в бальзаковском возрасте, супруг несколько старше. Одеты они со вкусом, прилично. Могли быть одного положения с Филиппом, но он бы не стал их прямо об этом спрашивать. На их пути как раз и повстречались пожилые компаньонки, которые тут же завели с ним непритязательную беседу. Военный, которого он видел при поднятии на борт, вероятно, пережидал в своей каюте. Филипп свободно вздохнул, облокачиваясь о бортики. Легкий морской бриз успокаивал душу. Эванс стоял так долго, погруженный во что-то свое, пока вдруг не понял, что вокруг никого не осталось, а оранжевое солнце затянули синие тучи. Мир постепенно накрывала темнота. День снова прожит. Его позвали на ужин.

* * *

Плавание проходило со скукой. Целыми днями Филипп читал, либо выходил продышаться по-настоящему морским воздухом. Иногда он выбирался к постояльцам и разговаривал на всевозможные темы. Со временем узрел: ветеран в отставке категорически против немцев. При их упоминании у него наливались кровью глаза, а ноздри раздувались от ярости. Старушки неодобрительно относились к переменам в мире и не хотели, чтобы страна меняла свой курс на сотрудничество со своим бывшим врагом. Семейная пара придерживалась нейтралитета. В целом говоря, их не беспокоила политическая ситуация в мире, поскольку они планировали обосноваться в Индии у своего кузена, набоба. А если бы и остались в Англии, то, по их мнению, волноваться по-прежнему не стоило. Это была стандартная тактика сдерживания, которая не могла привести к чему-то катастрофическому. Эванс не упоминал о своем присутствии на переговорах 1935 года по военно-морскому соглашению. Это было бы непорядочно по отношению к товарищам и своей работе. Однако он высказал своё мнение, и по радикальности оно было сравнимо разве что с ветеранским, точно Филипп самолично участвовал в войне и потерял там своих соратников. Как бы то ни было, в войне он не участвовал, однако потерял на ней своего отца. Эванс понравился отставному военному и он целый вечер пил за его здоровье. К вечеру, когда солнце опустилось за горизонт, но ещё не настала окончательная ночь, Филипп вышел посмотреть на звезды. Его всегда поражало их количество в своём имении, и по ночам Филипп часто выходил в сад, чтобы рассматривать их в телескоп. В этот раз звезды заполонили весь небосвод. Эванс поднял руку вверх и проверил пальцами созвездия Орла, Лебедя и Дракона между ковшами Медведиц. Ветер крепчал. Стоять в одной рубашке стало прохладно. Тогда же к нему и вышел чудак с обезьяной. Вернее, Филипп сначала не понял, что здесь находился кто-то ещё и лишь почувствовал, как нечто живое с цепкими лапками стало взбираться по его ноге, и хотел было стряхнуть руками это чудовище, но тут же незнакомый голос умоляюще попросил его не двигаться с места, иначе он спугнет любопытную обезьянку. — Обезьянку?! Филипп оцепенел. Существо не собиралось от него отставать. — Снимите это! — крикнул он, обращаясь к человеку, которого даже не мог видеть. — Не нужно её снимать. Она сама спустится, когда посчитает нужным. Умейте быть терпеливым, и тогда вам воздастся. Всё это время он чувствовал, как неизвестный зверь поднимался по его штанинам. Наконец из недр тьмы проявилась коричневая, на вид жесткая шёрстка, переливающаяся оранжевым от света фонарей на яхте, черные глазки-бусины и маленькая серьезная мордочка. Филиппа хватил ужас. Эта обезьяна была совершенно бесстрашной, но, скорее, бесстрашным оказался Эванс, поскольку послушал старика и не стал дергаться, а напуган он был до ужаса. Не каждый день он чувствовал, как его столь бесцеремонно исследовали. Всё таки маленькая обезьянка не Хоффман, она не способна его одолеть. Зато укусить вполне способна – это была вторая причина, по которой он стоял истуканом. — Дэйзи, вернись на моё плечо. Ты ведь видишь, что этому господину с тобой нехорошо. Дэйзи даже и не думала его слушаться. Она добралась до талии Эванса и взглянула своими глазками прямо на него, а он не посмел опустить на нее взгляд. Уже вскоре Дэйзи забралась на его плечо. Он тотчас почувствовал пренеприятный запах, исходивший от её шерсти. Захотелось зажать нос от приступа отвращения, но он продолжил стоять без движения. Дэйзи пока не надоел этот господин. Она принялась лапками приглаживать его волосы, потрепанные ночным ветром. Филипп успел позабыть, что приходил сюда, чтобы посмотреть на звезды и созвездия. Появление чудака с обезьянкой расстроило его планы спокойно постоять в тоскливом одиночестве, поскольку сейчас он получил ярчайшие впечатления на несколько дней вперед. Наконец Дэйзи соизволила спрыгнуть с плеча Эванса и приземлиться к незнакомцу. — Умница! Держи горсточку изюма, — ласково сказал ей чудак и вышел на свет. Тогда же Эванс заметил перед собой дряхлого старика с длинной серебряной бородой, одетого, точно шут, в разноцветный наряд. И правда, самый настоящий чудак! — Вашей Дэйзи нужно поучиться манерам, — сказал он поучительным тоном, наконец отряхиваясь. Обезьянке было ровным светом безразлично, что думал о ней Эванс. Она скорее была занята избирательным поеданием изюма из рук старика. — Она очень способная, зря вы так, — возразил чудак. — И любит людей. К плохим бы она не пришла. Филипп бросил взор на Дэйзи, затем снова рассмотрел старика. — Я вас впервые вижу, — сказал Эванс между прочим. — А раньше и не могли! — воскликнул старик. — Я прятался. — Прятались? — Всё верно, — с удивлением откликнулся он, думая, что именно Филипп чего-то не понимал. — Сперва Дэйзи нужно было привыкнуть к яхте, иначе бы она выпрыгнула за борт. Затем мне, потому что и я бы бросился за борт следом за ней, особенно с этими недалекими пассажирами. — Вы излишне грубы к ним. — Нюх у меня на людей хороший, как и у Дэйзи. Искреннего уважения заслуживают разве что две старушки. Вот в ком порочности можно не искать. А эта парочка! Тьфу ты. Издалека можно понять, что они из себя представляют. Филипп молчал, ожидая, когда старик закончит гневную тираду. — Отставной военный – особый сорт людей. Очередной умник, считавший, что если провозился в канцелярии всю войну, то он вправе считаться солдатом, прошедшим через все её тяготы. Знаю я таких притворщиков, потом они себе все эти медали собирают. Морщины на лице чудака стали глубже, а голос куда раздражительнее. Некоторую нецензурную брань Филипп не мог разобрать, поскольку её забирал с собой ветер, но основной посыл до него-таки добрался. — Но это все не важно. Сейчас я ненадолго вышел прогуляться. Скоро снова в спячку. А если Дэйзи вас выбрала, это значит, что человек вы не плохой. Представить не могу, если бы она полезла к тем самолюбцам. Тогда же старик убрал пустую руку, и Дэйзи забралась на его цветное плечо. Он не без усилий разогнулся и проковылял с ней до центра палубы, затем решился спуститься в каюту. На протяжении всего времени Филипп провожал его взглядом, пока старик не исчез из области видимости. Чудак. Впрочем, безобидный и вряд ли желал ему зла. Кого только не встретишь в этой поездке! Не хватало классического убийства. Как в типичных женских романах, чтобы пассажиры друг друга подозревали и искали виновного. Эванс ещё некоторое время стоял, обводя взглядом созвездия. Несмотря на столь загадочное объявление старика, его обезьянка подняла ему настроение.

* * *

Не успел он спуститься к себе в каюту, как заметил в салоне свет, лившийся из щели двери. Ему стало любопытно, поэтому он сначала легонько постучал по ней, затем зашёл. Как оказалось, внутри собралась вся компания. Семейная пара играла в карты, две старушки в шашки, а отставной военной глушил бурбон. Он-то и подозвал к себе Филиппа, чтобы разделить тяжелую ношу недопитой бутылки. Эванс не без опаски присоединился, заняв кресло рядом. — Кто этот чудак, что едет с нами? — тут же спросил Филипп, и тогда к нему обратился взор не только ветерана, но и всех остальных пассажиров. — Который с обезьяной? — с усмешкой предположила дама в конце салона, утопая в кресле. — Как мне показалось, имя ему Сильвестер, а обезьяне Дэйзи. Очень, кстати, невоспитанной. Она почти что цапнула меня, когда мы поднимались на борт. — Не Сильвестер, а Сильвестер Сумасшедший, — прибавил её супруг, крутя пальцем у виска. — Одного того, что он одевается, как клоун, уже хватит, чтобы определить его умственные способности. — Это, наверное, единственный человек, который успел поругаться со всеми ещё до отправления яхты, — высказалась Летиция. Вторая старушка тотчас откликнулась. — Он мне сказал: «Изабелла, вы действительно заслуживаете уважения. Вы не корчите из себя невесть кого, а являетесь самой собой». Отставной военный тоже заговорил, недовольно пыхтя и сбиваясь в каждом предложении. — Эта скотина посмела усомниться, что я воевал. Нужно было выспросить его, а где же он отсиживался двадцать лет назад, когда в Бельгию вторглись чертовы немцы. Уж не сидел ли пережидал в закутках, как трус? Вот же проклятый старик. — Вижу, он всем успел насолить. Внезапно дама поинтересовалась, обращая на него своё липкое внимание. — А что он думает о вас? Вы поднялись на борт последним, а этот слизняк проскочил перед вами и спустился к себе в нору. Значит, он подходил к вам на днях. Филипп без задней мысли соврал. — Старик посчитал, что я сноб. Это могло претендовать на правду. Филипп действительно был настоящим снобом. — Ничего удивительного, если он позволяет себе подобные толки в отношении уважаемых людей, ведь сам ничего из себя не представляет, и потому болеет чужим здоровьем. Невоспитанный хам с такой же невоспитанной обезьяной, — дама вальяжно отмахнулась рукой. Многие с ней согласились, но две старушки не поддержали мнение в открытую, ровно как и Филипп, который теперь отвлекался стопкой виски. — Давайте выпьем и за возрождение Ост-Индской компании, — предложил военный Филиппу и протянул стопку. — За возрождение Ост-Индской компании и успешное урегулирование всех конфликтов, — сказал Эванс и мягко ударил свою стопку о его. Партии в шашки и карты продолжились, и Филипп уже совсем забыл о том, что у него на вечер были планы.

* * *

Поездка продолжалась. Филипп узнал, что Летиция была испанкой, но за долгие годы жизни в Лондоне, похоже, совсем забыла о своей родине. Военный в отставке представился Роджерсом, а семейная пара как Эбигейл и Захарий. Филипп был бы рад выдумать иное имя, но назвался своим настоящим, ведь известным человеком политики он не был и вряд ли кто-то о нём знал. Плавание по-прежнему порождало смертельную скуку. За время плодотворной работы Эванс позабыл о том, что существует период затишья, так называемого безделья. И сейчас он полноценно предавался его искушениям, позволяя себе забыть об окружающем мире. Впрочем, новостей с большого света они слышать и не могли: когда вокруг открытое море, океан — вряд ли хочется думать о чем-то столь низменном, как другие страны. Хотя, впрочем, военный в отставке по свежим новостям скучал, а дама сетовала о неподвластном ей теперь мире моды. Как-то раз Изабелла и Летиция подошли к Филиппу, чтобы узнать про чудака с обезьянкой, но Эванс решительно ответил, что они не общались, поскольку даже не виделись. Среди пассажиров в последнее время ходили слухи, что чудак либо испустил дух, либо решил за ними тайком наблюдать: иной раз им чудилось в ночи, посреди грохочущих волн, что он стоит на корме и разражается над ними своим жутким смехом. Такие россказни вызывали в Филиппе лишь приступ долгого хохота, но зерно истины в их словах имелось — вполне в духе старика следить за всеми исподтишка. Однажды вечером, похожем на все остальные вечера, к нему снова прицепилась обезьянка. Она прыгнула сразу на его плечо, отчего Филипп вздрогнул. — Неумная мартышка, вернись же! Филипп развернулся и сразу столкнулся с Сильвестером. Он протягивал к обезьянке свои длинные костлявые, испещренные старыми морщинами, руки. Дэйзи категорически отказывалась идти к старику, и даже пресловутый изюм не заманил её обратно. — Я думал, вас и след простыл, — отозвался Филипп. — А к кому мне выходить? К людям, что не считают меня за человека? Всё это время Дэйзи сидела неподвижно, по-видимому, рассматривая морской пейзаж, раскинувшийся высоко перед её мелкими глазками. Филипп взрослый, и он человек: его это зрелище удивляло первые пару дней. А вот маленькой и глупой мартышке такое было ново. — Они мне рассказывали, что вы раскритиковали их должности, наружности и образ мыслей. Недаром получилось, что с вами не общаются. — Много ли вы знаете, юноша? По виду человек умный, а как рот открываете, так и показываете всю свою необразованность. Эванс хладнокровно стерпел подобное хамство. — Вам, как уважаемому господину, надо учиться отделять зёрна от плевел. Сперва представить, что есть проблема. Затем узнать точки зрения конфликтующих. И только в конце прийти к какому-то умозаключению. Исключая множество поворотных моментов и подводных камней. — Я предпочитаю обходиться без чьих-либо советов, — с укором сказал Филипп, и тогда же обезьянка спрыгнула с его плеча, возвращаясь к хозяину, будто почувствовав необходимость его защитить. — Об этом и речи не было, — старик заковылял по палубе. — Дипломатия — искусство невозможного, поэтому наш конфликт вы не разрешите, но вы должны уметь правильно занимать сторону. На чьей чаше весов вы находитесь, мистер Эванс? Филипп вспомнил, что ему не представлялся. Старик выслушивал, точно сова, каждый разговор пассажиров. Старый проныра. — Не могу вам ответить однозначно. Любое решение может быть истолковано против меня. Дэйзи снова спрыгнула и скрылась на палубе чёрным пятном в такой же чёрной тени. Теперь Сильвестер без своей напарницы выглядел гораздо более горбатым и скрюченным. Филипп заметил деформацию его ног: колени не соприкасались друг с другом. Одет он был скромно: обошёлся темным фраком и галстуком-бабочкой. Будь рядом Эбигейл, она бы точно поинтересовалась, почему он выглядел так прилично. — Чарльз Дарвин умнейший был человек. Первым пришел к выводу, что у нас всех сложный эволюционный процесс. Люди, развились от обезьян, вышли из другой ветви. А обезьяны — животные групповые, впрочем, как и мы. Они собираются вместе, чтобы выжить, а люди — чтобы получить выгоду. Поэтому-то я никогда не любил человеческую расу, ведь они способны на дикие вещи. Можете меня переспорить, мистер Эванс. Я уверен, что получу от вас аргумент, будто жизнь в природе также полна сложностей и жестокостей. Но вот вам, мой друг, отличие: в их мире всё подчинено природным законам, а в нашем — социальным и конфессиональным. Животные следуют зову природы, своим инстинктам, а люди управляются мозгом. Насколько же ничтожный должен быть у человека мозг, чтобы он развязывал войны, порождал насилие и захватывал власть? — К чему вы это говорите? — К тому, что я изначально вижу, какую вы заняли сторону. Считаете, будто старик выжил из ума. А старик ещё в форме! Он всех вас насквозь видит и считает недостойными зваться людьми. Неспроста эти пассажиры собрались в стайку. Считают, что так станут умнее, сплотятся против общего врага. А складывается всё иначе: их поглотил коллективный разум и они боле не способны от него оторваться, стать индивидами. И вы туда же, с ними, юноша. Поверили в байки и стали простой обезьяной. — Вы нарываетесь на грубость, — предупредил Филипп, скрещивая руки на груди. Старик же в ответ опёрся рукою о филигранно выполненную трость в виде головы серебряного льва. — На самом деле кто есть люди? Люди, хоть и обладают разумом, есть примитивные существа. И не смотрите на меня такими недоуменным взглядом. Они живут своими нормами и когда видят хоть что-то отличительное, то не могут это воспринять. Все необычное для них чуждое и опасное. Не зря соседние племена редко когда могут ужиться друг с другом. Они либо объединяются в одну укрупненную группу, либо воюют до победы одной из них. Спрашивается, что думают люди, когда видят старика с обезьянкой? Поглядите на этого чудака в рваной одежде! Наверняка этот бедняк болен и заразен, его нужно изолировать! Тю — и нет больше этого старика, он теперь живет в трущобах. — Это, к сожалению, закон природы. У животных ситуация не лучше, чем наша. Если вы интересуетесь зоологией, то наверняка знаете, что волки подчиняются жесткой иерархии, а те же обезьяны изгоняют кривляк из своей группы. — Бесспорно, вы правы! Дэйзи! — громко проревел он, и обезьянка наскоро вернулась к хозяину, обнимая его ноги. — Опять-таки, люди могут собой управлять. Если бы они были благожелательны и терпеливы, то никто бы не смеялся над попрошайками, старухами у храмов и цыганскими мальчонками, играющими в футбол. Отличие в том, что на наружность в природе никогда не обращают внимания. Впрочем, дело это пустое — о таких мелочах никому говорить неинтересно. Старик со стуком опустил трость. Филипп между тем подбоченился одной рукой и повернул голову к носу яхты. — Зачем вы направляетесь в Индию? — прямодушно сменил тему Эванс. Сильвестер ответил не сразу. На мгновение Филипп даже подумал, что он не станет больше поддерживать беседу, но спустя пару секунд старик заговорил удрученным тоном. — Раньше я был христианином. Если сказать вернее, протестантом. Вдруг вы решите, будто я ирландский католик... — на его лице появилось нечто наподобие усмешки. — В моей жизни был единый Бог, которого я уважал и боялся всеми фибрами души и бренного тела. Затем в моей жизни появился индуизм. Мои старые глаза не могут вспомнить, когда я впервые увидел брахмана и его компаньона миротворца в лондонской экспедиции. Но как только я увидел белоснежные и алые ткани, что-то во мне переменилось. Я стал бессильным против мощи чего-то всевышнего, что захватило меня с головой. Тогда я был простым рабочим, о которых писал Энгельс. В моей жизни были жена, дети и внуки... Уйти мне пришлось не по своей воле: ночью я видел сон. Старик подошел ближе. Дэйзи тем временем игралась с его ботинками, пытаясь заботливо завязать шнурки. — Во сне я видел Брахму. Он казался мне столь огромным, но одновременно столь неосязаемым, что ноги от страха приросли к земле. Вокруг распускались лиловые лотосы, а где-то к ступням подступала божественная вода. Я не мог вымолвить ни слова, пораженный этой неведомой силой. Тогда же он обратился ко мне своими устами: он хотел видеть меня в Индии, чтобы я принял на себя обет брахмана и глаголил истину европейским народам. Утром мне показалось, что на меня снизошло озарение и, между этим, я испытывал чувство душевной пустоты. Не стало больше моей предыдущей веры, которой я придерживался всю свою жизнь. Тогда же я и решил: Индия — вот моя новая цель. Духовное обогащение и стремление прийти к мокше заставили меня забрать отложенные деньги, покинуть жену, детей и внуков и стать странствующим путником. Ну, а по дороге я приобрел Дэйзи. Однако слово это грубое и непочтительное. Я получил честь иметь в своей компании верную напарницу. Обезьянка, услышав, как её зовут по имени, начала что-то выкрикивать. — Дорогая, о тебе всегда только хорошее, — смилостивился старик, но нагнуться к ней не смог. — А вы, дипломат, спрашивается, едете с особой миссией? Миротворческой, я полагаю? — Кто бы знал ответ на этот вопрос, — протянул Филипп в незнании. — Меня отправили в Бомбей, толком не осведомив о политическом положении дел. По прибытии я и сам не знаю с чем столкнусь: либо с озлобленными на Великобританию индийцами, либо набобами, скупившими их землю. — Ни то, ни другое, — уверенно сказал старик. — Ничего из этого вам не покажут, по крайней мере поначалу. Затем уж втянетесь. — Мысль о том, что я так далеко от дома, наполняет невыразимой тоской. Боюсь представить, с чем мне придется столкнуться в этом новом мире. Я наслышан об индийцах, и говорят о них исключительно плохо. Якобы, они не только купаются в священной реке Ганг, но и хоронят там людей, пуская их прах по течению. Он съёжился то ли от ветра, то ли от неприязни к только что сказанному. Если толки были правдивыми, индийцы представлялись совершенными дикарями. — Верьте только себе. Говорить могут любое. Ненадолго они замолчали. Филипп наблюдал за черными переливающимися волнами океана, за темным ночным горизонтом, глядел ввысь, где пятнами раскинулся яркий Млечный Путь. Еще никогда он не дышал так свободно, как здесь. Старик был прав: вряд ли стоило кому-то верить. Люди сейчас никчемны. Так ли тяжела человеческая жизнь в сравнении с могучей силой природы? — Мы священны. Море священно. Букашка и обезьянка священны, поскольку все созданы из Брахмы. И трогать их мы не имеем права. Филипп уже не отвечал ему. Эвансу вдруг захотелось выслушать от старика всё, что тот знал про индуизм. Зачем же он всё-таки решился на столь непростую поездку и как сильно на него повлияли школы индуизма: какой он решил придерживаться? Эванс, бывало, интересовался у попутчиков, что они забыли в Индии, и он не слышал ответа более вразумляющего, чем ответ Сильвестера, безумного старика, который прятался в своей каюте от солнца и вечерами выгуливал обезьянку Дэйзи в розовом чепчике и комбинезоне. Его ответ казался убедительным, словно старик действительно знал цель своего путешествия, в то время как остальные верили, что приедут покорять страну, уже покоренную англичанами. Иными словами, изобретут велосипед в мире, полным других велосипедов. Старик пригласил его посидеть выпить масала-чай, которым с ним поделились его новообретенные наставники. Эванс долго рассматривал его ночлег: скромно, бедно, но уютно; за окном плескались волны, внутри покачивало, а деревянные шарики, предназначенные Дэйзи для жонглирования, перекатывались из стороны в сторону со стуком. Филипп устроился на жестком стуле, спинкой вбивавшимся в позвонки, а старик на своей старой постели. В сравнении с его условиями Эванс жил, как настоящий принц. Он некоторое время хранил молчание, но затем узнал от Сильвестера про индуистские духовные школы. — Не думал, что вам это будет так интересно, — сказал старик лукаво, потирая правый глаз. — Молодежь сейчас подавай праздные встречи, промышленность и революцию. — Это не так, — рассмеялся Эванс, впервые за много дней, что держался молчаливо и отстранённо. — Есть образованная молодежь, и я, быть может, последний её представитель. Дэйзи залезла к нему на колени, и в этот раз он даже не обратил внимания на её запах. Филипп позволил мартышке исследовать свои пальцы, а та их бережно погладила. Эванс долго наблюдал за похождениями старика туда-обратно и приготовлением чудо-чая. Сильвестер называл специи, о которых Филипп, имея столь богатый опыт дегустатора, даже не догадывался. Фенхель, кардамон, ароматная гвоздика и имбирь — всё это особым образом перемешалось в неказистой и маленькой каюте, наполнив её особым ароматом. — С вас, юноша, одна задача, — меж тем сказал старик. — Отнесите все это коку. И попросите его добавить молока. С этими словами Сильвестер протянул ему ступку, из которой уже разрастался запах благовоний. Эванс хотел было сначала сказать, что он не мальчик на побегушках, затем им закономерно овладело любопытство, что же из этого получится. В ночное время не спал только один кок, известный под фамилией Дюпен. Филипп с самого начала узнал, что он француз — говор и заразительный смех выдавали его с потрохами. Дюпон страдал от явления, известным как бессонница, поэтому ночами иногда готовил, и Эванс всегда имел его в виду, если вдруг случалось что-то из ряда вон выходящее. — Месье Дюпон, нужно это разогреть вместе с молоком. Француз заметно удивился, приняв из рук Эванса что-то очень пахучее. — В самом-то деле, будто я и забыл, куда плыву, — сказал он сам себе, посмеиваясь. Вскоре в два небольших стакана оказался разлит пряный масала-чай, и Эванс, поблагодарив кока, аккуратно отнес чай до каюты старика. Он несколько помедлил перед тем, как зайти: его внезапно парализовали болезненные воспоминания. Филипп тогда чуть было не разлил чай, так как руки задрожали и захотелось сползти на пол в приступе паники, но он сдержался, прислонив лоб к стене и закрывая глаза. Такое нечасто с ним случалось, однако если имело место, то всегда в неожиданном порядке и месте. Ему часто стоило огромных усилий сосредотачиваться и убеждать себя, что больше подобного с ним не повторится, ведь Хоффман не посмеет его побеспокоить. И на такой случай у Эванса был спрятан туз в рукаве, который он немедленно выкинет при реализации плана немца. Филипп зашел уже с лёгкой улыбкой, будто бы не впадал в беспамятство минуту назад. Старик сидел на том же месте, не двигаясь, и когда Эванс вернулся на место, то убедился, что тот действительно не шевелился. При этом взгляд его был живым и заинтересованным, и сейчас он изучал поведение Филиппа. — Я слышал разговор двух пожилых компаньонок о вас и всецело соглашусь с одной вещью, мистер Эванс, — он выдержал паузу. — Вам нужно отпустить прошлое. Филипп перестал двигаться. Он подумал, что наблюдать за паром, исходящим от чая, гораздо любопытнее. Он не мог посмотреть в глаза старику и согласиться с тем, что незаконченная история поедала его душу. — Когда-нибудь, Сильвестер, я отпущу это. Но не сейчас. Я должен отомстить. В нём вдруг проснулась яростная злоба: необузданная, не поддающаяся осмыслению. Филипп взращивал её, лелеял, веря, что однажды он сделает, что должен. — Индуистская школа учит отрекаться от чувств, способных помутить разум. Мокше призвано освободить людей от того, чем они обычно себя занимают, считая это самым важным на свете: переживаний, раздоров, насилия. Мокше — вот истинная форма, к которой должен стремится каждый индуист. И если вы едете в Индию, то непременно должны осознать, что это такое. Дейзи снова напросилась к нему на колени. Филипп позволил ей запрыгнуть. — Я не считаю себя особенным только по причине того, что со мной заговорил Брахма. Быть может, я особенный в том самом смысле, что теперь имею право направлять людей на истинный путь. Поэтому, юноша, слушайте об этих школах, и очень внимательно.