Чтобы не случилось ,я навсегда твой.

Время шло, словно в облаке, словно это был сон, от которого никто из них не хотел просыпаться. В тот самый первый день они лежали в постели, обнявшись, пока их сердца не успокоились, а тела не восстановились настолько, чтобы встать. Они остались дома и вместе приготовили ужин: Педри пытался что-то сготовить, но Пабло ни на шаг не отходил от него, обнимая и целуя при каждой возможности. Они пережили такой прекрасный и напряжённый момент, что не могли стереть с лиц счастливых улыбок. Они ужинали, смеясь и разговаривая только друг с другом, будто весь остальной мир перестал существовать. После ужина устроились на диване, прижавшись друг к другу, включили фильм — но так его и не досмотрели. Вскоре вернулись в постель, снова целуясь и сжимая руки, не в силах перестать думать о том, что между ними произошло всего несколько часов назад. Они снова потерялись в простынях и в своём желании — неторопливо, с трепетом исследуя кожу друг друга поцелуями и ласками. Тело Пабло всё ещё было слишком чувствительным, чтобы сразу повторить это, но это не мешало им искать удовольствия вместе. Они доводили друг друга до края — губами, руками, шепча признания и не скрывая нежности. Они целовались так долго, как хотели, будто время остановилось — медленно, с любовью, оставляя следы своей привязанности на каждом участке тела. А потом уснули, обнявшись ещё крепче, чем прежде, чувствуя себя самыми счастливыми парнями на свете. Второй день оказался не менее прекрасным. Они проснулись ближе к полудню, ленивые и счастливые, и Педри принёс завтрак в постель. Пабло рассмеялся, глядя на него с нежностью — кто бы мог подумать, что он может быть таким романтичным? Они провели утро в доме, который на эти дни стал их убежищем от всего внешнего мира. Поцелуи в постели, лёгкие поддразнивания, смех до боли в щеках — это было почти волшебно в своей простоте. Днём Педри повёл его в знакомый ресторан неподалёку. Он дружил с владельцами, и те сделали всё, чтобы подарить им немного уединения. Их усадили в углу у большого окна, откуда открывался завораживающий вид на пляж. Эту часть ресторана даже закрыли от посторонних, чтобы никто не мешал. Им было приятно почувствовать себя обычной влюблённой парой, просто сидящей в ресторане и делящей трапезу. Это походило на настоящее свидание. Они ели так много и с таким удовольствием, что, возвращаясь к машине Педри, только и делали, что смеялись, хватаясь за животы. Во второй половине дня Педри отвёз его на смотровую площадку на холме. Там, под сенью дерева, они устроились рядом и наблюдали за тем, как солнце медленно опускается за горизонт. Они лежали на траве, часами целовались, наслаждаясь редким ощущением полного покоя. Когда стемнело и небо усыпали звёзды, они рассматривали созвездия и смеялись, придумывая им свои названия. Когда стало прохладно, они вернулись домой. Вечером, нарушив собственные правила, они заказали пиццу и ели её прямо в гостиной, не включая телевизор. Он им был и не нужен. Вся их вселенная помещалась в этом доме, на этих простынях, между их телами. Позже, в спальне, Пабло позволил Педри покрыть себя поцелуями, медленно, с трепетом. Его дыхание сбивалось, когда пальцы любимого проникали в него — не спеша, как будто Педри хотел нарисовать на его теле целую галактику. Он шептал его имя, выгибаясь навстречу — и в какой-то момент, с закрытыми глазами, Пабло действительно увидел звёзды. На третий день они поехали в дом родителей Педри, чтобы пообедать с ними. Всё прошло спокойно, даже уютно — как будто Пабло всегда был частью этой семьи. После обеда они остались подольше, играя в FIFA с Фером, смеясь и подшучивая друг над другом. А перед тем как уйти, Педри, будто между делом, назвал его "мой парень". Сказал это так естественно, как если бы это было всегда. Его родители просто улыбнулись — не удивлённо, не осуждающе. Как будто знали это с самого начала. Как будто всё было правильно. Вечером они договорились поужинать с друзьями Педри, и Пабло волновался больше, чем хотел признавать. Но стоило им войти в бар, как его тревога начала утихать: все встретили его с тёплым энтузиазмом, легко приняли в круг, словно он был одним из них с самого начала. Весь вечер прошёл весело — они ели, болтали, друзья Педри рассказывали старые истории, от которых сам канарец краснел и прикрывал лицо ладонями, а Пабло не мог сдержать смех. Всё шло идеально. До тех пор, пока в бар не вошла она. Пабло заметил, как Педри чуть напрягся рядом с ним — не сильно, но достаточно, чтобы тот, кто его знал, почувствовал это. Девушка шагнула к их столику, улыбаясь, и все поздоровались с ней, будто она была частью этой компании. Она подошла к Педри, поцеловала его в обе щёки и легко коснулась рукой его груди. Пабло сжал зубы. Ему пришлось приложить усилие, чтобы не отстранить её от Педри. Он просто обнял его за талию — почти незаметно, но крепко. Девушка представилась, и Пабло вежливо кивнул, хотя в его голове уже звучал гул. Один из друзей, наклонившись, прошептал ему: — Это его бывшая девушка. И всё внутри Пабло перевернулось. Он знал, что это ничего не значит. Знал, что Педри с ним. Что они — вместе. Но ревность впилась в него острыми когтями. Она села за их стол, и, хоть Педри почти не разговаривал с ней, не сводя взгляда с Пабло и прикасаясь к его ноге под столом при любой возможности — напряжение не отпускало. Пабло хотел поцеловать его, прямо здесь, при всех. Хотел показать — он мой. Но не мог. И это сводило его с ума. Педри заметил. Конечно, заметил. Он то и дело бросал на него короткие взгляды, улыбался, осторожно касался его пальцев, словно напоминая: я с тобой. Но этого было мало. Когда Пабло встал, чтобы пойти в туалет, Педри пошёл за ним. Как только дверь закрылась за ними, он прижал его к себе и поцеловал. Глубоко, с тоской и нежностью, которая успокаивала лучше любых слов. — Она мне больше никто, — шептал он, уткнувшись лбом в его шею. — Это было давно. Всего несколько месяцев. Мы просто друзья. Только друзья. Я люблю тебя, Пабло. Только тебя. Всегда. И он повторял это снова и снова, пока Пабло не рассмеялся тихо, не обнял его и не прижался крепче, позволив себе поверить каждому слову. Они целовались долго, медленно, и только потом вернулись к столу. Пабло удалось расслабиться. Он снова смеялся, снова чувствовал себя своим. А позже, когда они вернулись домой, он уже точно знал: Педри принадлежит только ему. И больше никому. Когда они зашли в дом, Пабло едва успел впустить его в дверь, как уже принялся его пожирать со всем желанием, которое сдерживал в баре. Он отнес его в спальню, не переставая целовать, и толкнул на кровать, забраясь на него сверху и с нетерпением развязал его шорты. Педри позволил ему взять над собой контроль, но с тем же энтузиазмом снял с него одежду, в то время как он пожирал его губы и касался всего его тела, и они оба терялись в возбуждении, бежавшем по их венам. Разум севильца был ослеплен ревностью, которую он испытывал той ночью, и потребностью сделать его своим, дать понять, кому он принадлежит. Он поцеловал его шею, спускаясь вниз по груди, оставляя следы в тех местах, которые, как он знал, не будут видны. Он крепко схватил руки канарца и положил их на кровать, с улыбкой запретив ему прикасаться к севильцу, пока он тянулся за смазкой. Пабло напрягся и со стоном ввел внутрь себя пальцы, истязая своего парня, который отчаянно наблюдал за ним с кровати. Педри чувствовал, как каждый нерв в его теле просит его что-то сделать, его руки дрожали от силы, с которой он удерживал их на матрасе и не мог пошевелить ими по направлению к другому телу. Он знал, что Пабло необходимо чувствовать контроль над ситуацией, поэтому он просто наблюдал за зрелищем, которое представлял собой его парень, закусив губу и чувствуя, как его член твердеет до невообразимых пределов. Когда севилец решил, что этого достаточно, он быстро надел на него презерватив и сел на него сверху, страстно целуя его и медленно опускаясь на его эрегированный член. Педри не смог удержаться, чтобы не схватить своего парня за бедра, и застонал, почувствовав, как его член входит внутрь молодого человека. Он был немного шокирован инициативой испанца, но был взволнован тем, насколько он уверен в том, что делает. Руки Пабло лежали на груди, ноги дрожали, рот был открыт, а глаза закрыты, когда он сидел на нем сверху. Было все еще больно, но не так сильно, как в первый раз, и Пабло теперь знал, как расслабить свое тело и привыкнуть к этим ощущениям. Он несколько минут переводил дух, а затем открыл глаза и посмотрел на канарца, который наблюдал за ним, словно за произведением искусства. Пока он не смог больше оставаться неподвижным и не начал двигать бедрами, вызывая у Педри звуки удовольствия, который сжимал его талию так, словно это было единственное, что поддерживало в нем жизнь. Пабло откинул голову назад и застонал, когда он поднялся и снова опустился на него сверху, поднеся руку к своему члену, чтобы мастурбировать, одновременно ускоряя движения. Педри был настолько ошеломлен и поглощен удовольствием, что не мог ничего сделать, кроме как двигать руками по телу младшего мальчика, позволяя ему трахать себя на его члене с отчаянием, сводившим его с ума. Когда Пабло опустился на его изнуренное тело,канарец проявил инициативу и положил руки ему на задницу, чтобы поддержать, пока он снова и снова поднимал бедра с кровати. Младший мальчик застонал ему в шею и вцепился в простыни, когда они оба полностью потеряли рассудок и погнались за оргазмом. Педри искал простату, слегка меняя положение бедер, чтобы безжалостно в нее врезаться, зная, что ни один из них не продержится долго. Они кончили несколько минут спустя, оба затаив дыхание, прижимаясь друг к другу и позволяя удовольствию поглотить их. Пабло дрожал на его теле, а Педри выгнул спину на кровати, пока они искали губы друг друга и целовались между вздохами. Они не заметили, что оргазм ослабевает, и постепенно расслабились, обнимая друг друга и оставаясь в таком положении, пока им не удалось восстановить силы. Педри развернул их, оставив младшего на кровати, и осторожно вышел, осыпая его поцелуями и шепча, как это было невероятно, в то время как Пабло гордо улыбался. Они встали, чтобы пойти в ванную, у обоих дрожали ноги, и быстро приняли душ вместе, целуясь и лаская друг друга, как будто не могли оторваться от тел друг друга. И когда они наконец уснули, Пабло был более чем когда-либо уверен, что Педри любит его и смотрит только на него. Четвёртый день пролетел незаметно. Педри хотел как следует показать ему свой остров, и когда они наконец выбрались из постели и позавтракали, то сели в машину канарца и отправились исследовать этот райский уголок. Он возил Пабло по любимым местам, открывая перед ним тайны, известные только местным, и рассказывал истории из своего детства, а Пабло слушал внимательно, не отводя взгляда, словно хотел запомнить каждую деталь его мира. Он влюбился в остров так же сильно, как в Педри. И знал: если где-то и есть место, в котором можно быть по-настоящему счастливым — то это здесь, рядом с ним. Он любил Севилью, обожал Барселону, но ничто не могло сравниться с величием канарских пейзажей и спокойствием, что витало в воздухе. На обед они остановились в маленьком баре на окраине города, а позже Педри сделал ему сюрприз — привёз в уединённую бухту, спрятанную между холмами. Они растянулись на полотенцах прямо на песке, слушали шум прибоя, обнимались, целовались, и в каждой ласке было больше любви, чем в тысячах слов. Когда настало время возвращаться, Пабло всю дорогу гладил его по шее, проводя пальцами по его коже, заставляя Педри то и дело улыбаться, не в силах скрыть, как счастлив он был. Они поужинали в гостиной, вполглаза глядя на какую-то ерунду по телевизору, больше смеясь и болтая, чем следя за сюжетом. Потом вместе собрали вещи, легли на диван и начали целоваться так, что у обоих дрожали губы. Пабло в какой-то момент уснул прямо у него на груди. Педри тихо рассмеялся, пытаясь его разбудить, но тот только сонно бурчал что-то себе под нос. Тогда он подхватил его на руки, выключил свет и осторожно отнёс в спальню. Пабло свернулся калачиком под простынями, довольно вздохнув, и Педри почувствовал, что умирает от любви — настолько тот был прекрасным в этой простоте. Он быстро почистил зубы, вернулся в постель, прижал Пабло к себе, поцеловал его в макушку и уже собирался закрыть глаза, как услышал сонный шёпот: — Я люблю тебя. Улыбка скользнула по его губам, и он прошептал в ответ, прижавшись крепче: — И я тебя, mi vida. На пятый, и последний день их совместной жизни, они решили вовсе не выходить из дома — просто хотели прожить каждую секунду этого времени вместе. Они проснулись, переплетённые телами, лениво касаясь друг друга под простынями, пока не взбунтовался голодный желудок Пабло, и они, смеясь, не встали, чтобы позавтракать. Утро прошло в саду. Они лежали на шезлонге, прижавшись друг к другу, целовались каждые пару минут и болтали буквально обо всём — от глупостей до самого сокровенного. Пабло в тот день вдруг сказал, что хочет приготовить обед сам. Педри с готовностью согласился, хотя и остался рядом, контролируя, чтобы ничего не подгорело, и посмеивался каждый раз, когда Пабло возмущённо причитал, что «всё идёт не так». Он не позволил ему вмешиваться, настаивая, что хочет сделать это сам — а Педри просто обнял его сзади, прижавшись грудью к его спине, положив подбородок на плечо, наблюдая за его стараниями. В итоге всё получилось... более или менее. За обедом Педри торжественно заявил, что это «лучшее, что он когда-либо пробовал», и что у Пабло «дар шефа». Тот, конечно, знал, что это ложь, но именно такие слова делали его счастливым. Остаток дня они провели, как в старом романтичном фильме: на диване, уткнувшись друг в друга, листали TikTok, смеялись, дурачились, шутили без умолку. После ужина (слава богу, его готовил Педри), они почистили зубы и почти сразу отправились в спальню — провести ту ночь так, как будто она могла длиться вечно. Они не торопились. Каждое прикосновение было медленным, будто они впервые прикасались друг к другу. Они неторопливо раздевались, продолжая целоваться, чувствуя, как каждая секунда между ними насыщена чем-то бесконечно важным. Педри целовал каждую родинку на его теле, словно запоминал их навсегда, а Пабло кончиками пальцев проходился по каждому дюйму его кожи, будто боялся упустить хоть что-то. В ту ночь Педри занимался с ним любовью медленно, будто хотел растянуть мгновение, сохранить его, как вечность. Взгляды, которыми они обменивались, были тише слов, но в них было всё — любовь, принадлежность, обещание. Они достигли оргазма одновременно, врываясь друг в друга стонами и собственными именами, прижимаясь, целуясь, не отрываясь. Их сердца стучали так яростно, будто хотели объединиться в одно. А когда пришло время разойтись, Педри быстро снял презерватив, поднял его на руки и отнёс в ванную. Под душем они мыли друг друга нежно и молча, касаясь, целуя, будто каждая клеточка их тел знала, что это — последняя ночь в этом доме. Разговоры были не нужны — всё, что важно, они сказали друг другу телами. Эмоционально выжженные, но по-настоящему наполненные, они вернулись в постель. Лежали, обнявшись, как будто могли таким образом остановить наступление утра. Но сон не приходил. Ни один из них не хотел, чтобы это заканчивалось. Это было эгоистично — но реальность казалась слишком жестокой по сравнению с тем, что у них было здесь и сейчас. Но реальность настигла их на следующий день. Они проснулись с тем горько-сладким чувством, когда знаешь, что всё было слишком хорошо — и что пора прощаться. В воздухе витала тишина, пропитанная сожалением. Они почти не говорили — не потому, что не было слов, а потому что каждое из них могло сломать. Они молча позавтракали, перебрасываясь редкими взглядами и улыбками, в которых было больше грусти, чем радости. Каждая попытка приободрить друг друга оканчивалась поцелуем — словно последний, словно прощальный. Пабло попрощался с домом, как маленький мальчик: махнул рукой и театрально выдохнул, отчего Педри невольно рассмеялся. В этот момент он снова влюбился — в эту простоту, в эту способность делать боль чуть легче. Пабло полюбил это место — уголок Канарских островов, где на какое-то время всё стало идеальным. Он уже ждал следующего раза, как только закрыл за собой дверь. Они заехали в дом Педри — проститься с семьёй и забрать Фера, который летел с ними обратно. Всё было быстро, буднично, но даже в коротких объятиях с родными чувствовалось: здесь ему хорошо, здесь его дом. А потом был аэропорт, самолёт, обратный путь. Барселона ждала. Несомненно, это были лучшие дни в их жизни. Что-то в них изменилось — тонко, но необратимо. Между ними стало больше понимания, больше доверия, больше любви. Они с нетерпением ждали возвращения: скучали по футболу, по друзьям, по привычному ритму. Но в то же время — как же не хотелось, чтобы это закончилось. Им хотелось остановить время, задержаться в той тишине канарских ночей, в прикосновениях, в смехе, в беззаботности. Они знали: эти дни останутся с ними навсегда. Они будут возвращаться к ним мысленно — в трудные моменты, в минуты одиночества, в обычные будни. Они будут помнить, где впервые занялись любовью, как шептали друг другу "я люблю тебя", и как держались за руки, лежа на песке, будто боялись, что реальность украдёт у них это счастье. То было нечто прекрасное. Нечто, чего не хватает в мире. И теперь оставалось только надеяться, что Барселона ничего не испортит.