Прекрасный вечер

. — Что подумают в высшем свете, если увидят, что я уезжаю домой в одном экипаже с кавалером? — Ничего не подумают, ангел, — Кроули галантно целует тыльную сторону его ладони. — Даже не заметят. И правда, когда они под руку покидали вдвоём зал, взгляды людей каким-то чудесным образом скользили по ним, не останавливаясь, словно не было в этом ничего предосудительного или интересного. Кроули юрко проскочил вперёд, открывая перед Азирафаэлем только поданную карету, богато украшенную лепниной. Она не принадлежала ни демону, ни ангелу, и кучер, довезя их до апартаментов последнего, не будет иметь ни малейшего понятия, зачем отъехал от королевского дворца, тогда как его господин не собирался уезжать до самого утра. Кроули предпочитал выбирать места для проживания более незаметные и не привлекающие лишнего внимания, но его ангел везде любил устраиваться с комфортом, поэтому они зашли в роскошный дом едва ли в паре улиц от Елисейских полей. Впрочем, как он успел выведать за сегодняшний вечер, Азирафаэль вскоре планировал переезжать в Англию. — У меня есть парочка бутылочек чудесного вина, — прощебетал ангел, ещё не успевший скинуть с себя образ почтенной дамы высшего света, отчего его голос звучал жеманно и несколько комично, что не могло не умилять. — Но сначала я переоденусь. Находится в такой одежде целый вечер даже для ангела едва посильный труд. Не представляю, как смертные это выдерживают. — Выбрал бы мужское платье, как я, — Кроули обвел себя рукой, привлекая внимание к своему наряду: по моде смертных он скорее тянул на одеяния вот-вот обеднеющего дворянина, но всё равно выглядел довольно стильно и лаконично в разрез с вычурной модой при французском дворе. — Да, но мне так нравятся эти пышные юбки и расшитые корсеты, — удручённо вздохнул Азирафаэль, направляясь в дальнюю комнату, которая вероятно, была спальней. Кроули, проигнорировав все возможные правила приличия, зашёл за ним следом. Ангел покосился на него, но никак не прокомментировал, изящно вынимая из волос белую розу, вслед за которой потянулся белый кудрявый локон. Не было никаких сомнений, что пышная белоснежная причёска ангела не являлась париком, как у большинства при дворе. Для него это не имело особого смысла, так как мановением руки он мог добавлять себе замысловато уложенные кудри, или убрать их, превращая в более привычные короткие кудряшки, как сейчас. — Помочь? — мурлыкнул Кроули, становясь сзади и пробегаясь пальцами по завязкам корсета. Азирафаэль благосклонно склонил голову, разрешая, и встал чуть прямее. Корсет, как и полагалось, был затянут до предела, и по мере того, как Кроули расправлялся со шнуровкой, ангел дышал всё свободней. Выбравшись из платья и едва не споткнувшись о громозкую юбку, Азирафаэль грузно упал на край кровати, расправляя плечи и дыша полной грудью, чуть откидывая голову назад и обнажая ровную белую шею. Белила и румяна он также снял с лица движением руки, оставляя кожу чистой, но когда потянулся к изящно украшенной обуви на каблуке, Кроули уже очутился перед ним на коленях. Его руки ласково скользнули по ангельской лодыжке, аккуратно снимая одну туфельку, а затем вторую, тут же оглаживая стопу и пальцы в тонком белом чулке, чуть разминая. Азирафель даже прикрыл глаза от удовольствия, шумно выдыхая, и Кроули, чуть приспустив чулок, коснулся губами его округлого колена. — Совершенно против правил приличия, — притворно-осуждающе прошептал ангел, уже потянувшись к нему и раскрывая руки, и Кроули тут же залез к нему на колени, избавляясь от своего камзола уже верхом на нём. Азирафаэль прижался мягкими губами к его шее, и Кроули крепче сжал его бёдра своими коленями, а затем надавил на грудь и заставил откинутся на кровать. Его жилет, чулки, туфли и жабо — всё полетело следом к платью на полу. С сожалением встав с тёплого мягкого тела под собой, Кроули спустил вниз свои панталоны, становясь на колени и проделывая тоже самое с исподним Азирафаэля. Его член, показавшийся из-под кружева, был уже напрягшимся и тяжело лёг на бедро. Кроули положил руки на колени ангела, разводя их шире, наблюдая, как заметно твердеющий член качнулся, и прижался губами к бедру, целуя нежную чувствительную кожу на внутренней стороне, едва сдерживая себя от желания прикусить зубами, поднимаясь выше. Ангел пах почти по-человечески: солью и мускусом, и всё равно чем-то ещё, чем-то непостижимо-небесным и чем-то чистым, присущим только ему, отчего у Кроули рот полнился слюной. Он жадно вдохнул запах на стыке бедра и тела, провёл языком и уткнулся носом в нежную горячую плоть. Азирафаэль наверху заскулил, но не попытался двинуть бёдрами. О, его ангел любил, когда его ласкают и нежат языком, когда вылизывают всего от бёдер, паха и до самых ушей. Такой соблазнительный и вкусный. Кроули мягко и уверено обернул свою ладонь вокруг его члена, сделав несколько поступательных движений вверх-вниз, смотря, как брови ангела изящно заламываются от удовольствия, а на щеках проступает румянец. Чуть сдвинув крайнюю плоть, он накрывает губами головку, щекочет языком, а затем затягивает в рот, начиная посасывать. От таких привычных и сладких действий внутри всё замирает и искрит как от выпитого шампанского. Руки Азирафаэля вплетаются в его волосы, и аккуратно уложенные и напомаженные пряди медными кудрями рассыпаются по обнажённым плечам. Кроули позволяет направить свою голову, позволяет ангелу погрузится глубже в его рот, отчего тот громко и немного потрясённо стонет, а потом всхлипывает, не сдержавшись и толкнувшись навстречу бёдрами. Кроули умеет расслаблять челюсть хорошо, очень хорошо, а его язык может выделывать поистине потрясающие вещи, и он совсем не против демонстрировать это одному конкретному ангелу. От обилия слюны рот полнится ею, она стекает по подбородку и вязко капает на яйца с белым пушком, которые нежно массируют его пальцы. Он немного трёт прямо за ними, а потом уверенно сжимает, и ангел снова несдержанно толкается. — Не могу больше, иди сюда, — зовёт ангел, и его тон такой просящий и нуждающийся, что Кроули не может отказать. Когда он оказывается на нём, мокрый от слюны член мажет по его промежности, легко и щекотно-возбуждающе проходится между набухших складок, и вся сила воли уходит на то, чтобы не опустится на него одним резким движением, сразу полностью и до конца. Вместо этого Кроули ещё немного ласкает его рукой, игнорируя требовательную хватку на бёдрах, и только после этого начинает насаживаться, постепенно и аккуратно, так, чтобы почувствовать, распробовать, как он постепенно заполняет его до конца. Найдя подходящий ритм, он прикрывает глаза, прислушиваясь каждой клеточкой своего тела к получаемому удовольствию, позволяя себе теряться в нём. Он мог бы двигаться так бесконечность, ровно и размеренно, но ему нравится время от времени замедлятся, при этом насаживаясь глубже, слушая, каким прерывистым становится ангельское дыхание, как хватка на его бёдрах против воли владельца становится чуть грубее, жестче, приятней. И ему также нравится набирать скорость, срываясь в почти нечеловеческие быстрые движения, принимая в себя совсем не глубоко, но так ярко, так приятно, но вся эта гонка лишь затем, чтобы снова замедлится, позволить изнывающему от желания ангелу выскользнуть из себя и опустится на него вновь, и покрутить бёдрами, и снова двигаться размеренно и вдумчиво. Они не люди, они могли бы проводить так целые ночи. Или недели. Последний раз что-то настолько продолжительное и безумное было между ними в семнадцатом столетии, когда они точно также ненадолго (всего пара десятилетий!) покинули Англию ради Италии с её пряными ароматами трав и свежим ветром с моря. Кроули тогда слизывал сладкий фруктовый сок с ангельской груди, пока Азирафаэль нежился под его губами и негромко хихикал, едва не расплёскивая южное вино из-за его настойчивых ласк. Надо будет обязательно повторить, думает Кроули, концентрируясь на реальности: солнечный зной дня растворяется, уступая ночной прохладе, которой веет из окна, а Азирафаэль, такой абсолютно реальный сейчас под ним, и в нём, и они соединены сейчас, так крепко, близко и надёжно, как тогда. И совершенно по-другому. Ангел под ним стонет, и его руки, отливающие жемчужной белизной в мраке спальни, взлетают вверх к его острым плечам, гладят ключицы, ласково сминают упругую грудь, а пальцы щиплют соски. Это так хорошо, что Кроули шипит, запрокидывая голову, одновременно с этим делая круговое движения бёдрами, и кладёт свои ладони поверх ангельских, сжимая, побуждая не останавливаться. Азирафаэль не без труда привстаёт и заключает его в крепкие объятья, целуя под челюстью, и сам начинает двигаться в нём, задавая темп прямо из такого положения, и Кроули чувствует себя зажатым в тисках — не спрятаться, не уйти и не остановить эти жаркие рваные движения, этот горячечный божественный ритм. Его пальцы и удлинившиеся чёрные когти впиваются в покатые плечи, но не до крови, никогда настолько сильно, и он дышит горячо в чужое ухо, прихватывая губами мочку. Пальцы Азирафаэля пробираются сквозь медные завитки паховых волос к клитору и начинают в круговую массировать, и этого уже так много и так хорошо, что Кроули кончает буквально через полторы минуты этих уверенных ласк, со стоном закусывая свою нижнюю губу. Азирафаэль охает от того, как плотно он сжимает его, стискивая в себе упруго, горячо и тесно, и сам сжимает его в своих руках, изливаясь. Кроули без сил совершенно, его ноги дрожат и он еле может шевелится, поэтому благодарно целует ангела в щёку, когда тот щёлкает пальцами, убирая с них мокрый беспорядок смешавшихся телесных жидкостей, и заботливо укладывает на себя, поудобнее помогая устроить голову на своей груди. — Прекрасный вечер, мой дорогой, — бормочет ему ангел в спутанные кудри, поглаживая самыми кончиками пальцев предплечье. Кроули не удостаивает его полноценным ответом, только сыто мурлычит и зажмуривается, дыша знакомым запахом и чувствуя вокруг безопасное тепло. Ангел не спит ночами, но он будет оставаться под ним неподвижно столько, сколько ему понадобится, давая отдохнуть и понежиться во сне. .