Не уходи

Соня Григорьева никогда не знала свободной жизни. Окутанная крепкими цепями удушающего прошлого и, черт бы его побрал, настоящего, она давно смирилась с установками своего существования и познала их истинный смысл.  Нельзя было противиться тому, что предоставлено судьбой, не скупившейся на явную жестокость.  Нельзя препираться и искать причины там, где их не было.  Судьба на то и судьба, чтобы с ней бесспорно смириться.  Задаваться вопросами о том, заслужены ли были ее страдания и та ненавистная роль навсегда заточенной рядом с матерью дочери, Соня перестала давно. Привыкла и вскоре осознала, что исправить все равно ничего не сможет.  Она не любила эту свою жизнь. Не любила, но терпела ее долго тянущийся путь, потому что просто не могла иначе. Заставила себя найти смысл в матери, в ее болезни и в том, что обязана находиться с ней рядом. Так было проще – убедить себя в собственной сомнительной значимости.  Соня проживала еще один подобный другим день и снова тяготила свою душу вопросами о несправедливости и мыслями о том, как сложилась бы ее жизнь, будь все совсем иначе.  В этой ненавистной ею кадетской школе занятия наконец достигли своей точки завершения. Отец отдал ее сюда без должного согласия самой Сони, а она даже сейчас не показывала своего недовольства и нежелания продолжать учебу здесь. Думала, что папа просто хочет, как лучше. Чтобы она человеком стала, при престижной работе и с заработком приличным. А Соня была и не прочь в таком случае оказать родителям материальную поддержку – отплатить им той же монетой в ответ на их постоянную заботу. Знала, что им сложно, оттого и не хотела быть еще одной обузой; потому и терпела, плотно стискивая зубы, когда вновь и вновь оказывалась среди этих идеальных и подтянутых кадетов самой худшей.        — Эй, эй, параллель! — знакомый звонкий голос и привычное обращение к ней Соня узнала сразу. Оттого и быстро вынырнула из омута собственных думок, тотчас обернувшись.  Звала ее Кульгавая. Старшеклассница-активистка, любимица всех учителей и недолюбливаемая другими учениками за излишнюю энергичность, страсть к любому познанию и вычурность. Девчонка с мягкой улыбкой и вечно аккуратной прической: ее темные волосы всегда были собраны в две толстые косы.  При виде нее сердце Григорьевой замирало в невольной странности и неожиданности. Так, словно находился перед ней кто-то совсем-совсем важный, авторитетный и властный, а не ее новоиспеченная подруга.  Софья представала перед ней фигурой, куда более статной на фоне ее собственной – жалкой. И Соня всякий раз раздумывала над тем, как выглядела она в чужих холодных глазах.  Кульгавая никогда не считала ее кем-то большим, чем братом, корешем и человеком, с кем можно было затянуться сигаретой в туалете. Кадет вряд ли видела Соню так, как она всегда видела ее, и это селило неясное томление где-то в области груди.   Григорьева была для нее олицетворением крепкого плеча, на которое всегда можно без раздумий опереться; имела в глазах той характеристику вечно улыбчивой девчонки с кривым пучком или запутанными в хвосте волосами, от которой зачастую разило запахом дешевых сигарет, перекрытых слишком сладкими духами и мятной жвачкой. Не более.  А Соня видела ее человеком, смешавшем в себе все самые лучшие качества. Идеалом и абсолютным совершенством. В ней не было недостатков. Не было того, о чем было принято говорить с отвращением или должным осуждением. Ничего такого, за что можно было зацепиться.   Софья – пример подражания и ее личный образец безупречности.  А Соня для нее лишь знакомая без намека на нечто большее.        — Тема одна есть, только пообещай сразу не отказываться! — Кульгавая бесцеремонно хватает ее под руку, мимолетным касанием задевая своим плечом чужое. И Григорьевой остается только поплестись за ней следом, глотая ртом воздух, чья духота отныне давила в своей пространственной вечности.  А все из-за присутствии рядом этой Софьи, чьи холодные руки противопоставлялись плавному жару внутри. И Соня вряд ли могла назвать его неприятным. Скорее, липким и вездесущим, но вместе с тем долгожданным, словно он и не доставлял ей проблем в виде отчетливого смущения, отразившегося румянцем на щеках так предательски ясно.        — Что такое? — выдавить из себя пару слов кажется настоящей мукой. Соня нервно выдыхает через нос, стараясь скрыть взгляд в изучении чего-то крайне блеклого на фоне шагающей с ней в одну ногу Кульгавой.        — А Шумахер тусу закатывает! — восклицает она, ничуть не боясь быть кем-то услышанной. Софья вела себя так всегда – открыто и без какого-либо стеснения. По-настоящему. — Ну, училась здесь, помнишь? — заметив недоумение на лице подруги, молвит она. — Борзая такая, командирша…         — Та, что тубз чуть не спалила, когда курила? Припоминаю такую. И?  Встречная толпа школьников заставляет Софью помедлить с ответом. Кто-то тянет к ней свои ладони для рукопожатий, и она в ответ любезно жмет их в быстром темпе, чтобы продолжить диалог.  Григорьева невольно задумывается о том, каково это, быть на ее месте. Являться душой каждой компании и с легкостью выпутываться из любой ситуации при помощи врожденной гибкости. Весело? Круто? Или, быть может, утомительно и не так уж и распрекрасно?        — Со мной не хочешь? — наконец Кульгавая вновь возвращает к ней свое внимание.  Соня теряется от предложения, чуть приоткрывает рот и таращится на подругу в легкой растерянности. Она никогда не звала ее куда-то с собой в такие места. Могла предложить лишь совместную прогулку от лицея до дома, когда все многочисленные подружки Кульгавой по каким-то причинам составить той компанию не могли.        — Знаю, ты такие мероприятия не любишь, но все же смею преложить…  Факт о том, что Софья помнила о сказанном Григорьевой когда-то, способствовал тому, как сердце ускорило свой темп.  И Соне тотчас захотелось согласиться. Без раздумий, сомнений и прочей ерунды, что осели липкостью на стенках подсознания. Захотелось поддаться этому позыву нарушить установленные кем-то правила, благополучно о них позабыв, лишь бы только не упустить этот шанс, упавший с небес как самый ценный и значимый приз… Но вместо желанного она все равно наспех произносит, проглатывая вязкость слюны от горечи собственного провала в связи со своими убеждениями:        — Пожалуй, откажусь, — самолично рушит возникшую возможность провести с ней время; отрезает канат на пути к собственной цели стать к Софье ближе. — Не могу, дела у меня, — не лжет. Не придумывает отговорки, чтобы вдруг не столкнуться с той привычной робостью в компании Кульгавой.  И тотчас чувствует тот привкус горечи на самом кончике языка от своих слов. Соне это надоело.        — Что за дела у тебя такие вечные? — а Софья все равно подозревает ее во вранье.  Она останавливается, чтобы заглянуть в чужие глаза с явным сомнением, и хмурит аккуратные брови по привычке. Взгляд ее как обычно холоден, – на ощупь словно горсть непробиваемого льда – и Соня невольно сжимается под ним, но своего взора не отводит. Смотрит пристально, пускай волнение и отзывается дрожью в ногах.        — Или ты просто меня избегаешь? — лицо ее становится хмурым, как в моменты проигрыша ее команды в идиотских соревнованиях между старшими классами. И это сравнение заставляет Соню на долю секунды приподнять краешек губ – так, чтобы было не совсем заметно.  Софье было на нее небезразлично.        — Нет, конечно! — едва не задыхается она от непонятных чувств, упавших с высоты на ее плечи. Дышит почти рвано, чувствует, как румянец покрывает щеки, и только надеется на то, что сможет оправдаться. — Правда не могу… Не может. А кто будет ухаживать за матерью? Кто сегодня будет с ней рядом весь вечер? Кто, наплевав на собственные желания, проведет с той остаток дня?  Кто, если не она?        — Быть может, в следующий раз? — легкая, едва заметная печаль в открытую сквозит в потоке ее слов, и Соня прикусывает язык, потому как ведет себя слишком подозрительно. Она натягивает наигранно-непринужденную улыбку и прячет ладони за спину в неловкости действия.        — Как знаешь, — жмет плечами Кульгавая, принимая наигранное или, быть может, подлинное отрешение. — Мое дело – предложить.  А потом она ушла. Напоследок хлопнула Соню ладонью по плечу, попрощавшись, и, заметив в коридоре знакомые фигуры одноклассниц, поспешила их нагнать, дабы избавиться от молчания с помощью беседы с ними о чем-то поверхностном.  Соня протяжно выдохнула. С уходом Софьи тяжесть грузом спала с души, дышать будто бы стало легче, а пунцовые щеки побледнели в одночасье. Однако на ее прежнем месте образовалась странная, массивная пустота. Губы сжались в плотную линию.  Уж лучше бы все осталось неизменным – волнение симпатизировало куда больше опустошения. 

***

Соне не нравилась сырость ее подъезда, облезлость его старых стен и та ненавистная безвыходность, обостряющаяся с приходом в собственную квартиру.  Здешняя атмосфера вызывала у нее смешанные чувства: горечь вперемешку с приятным сладостным осадком. Соня пускай и не всегда любила возвращаться сюда, однако к этому месту все равно была не равнодушна. Дом, как никак. Со своими недостатками и прелестями, со своей историей.  Девчонка быстро стянула с себя ботинки и куртку, наспех переделала на ходу прическу, стянув волосы в тугой неровный пучок, и осторожно, избегая скрипа половиц, отворила дверь в родительскую спальню. Мама дремала, переодически посапывая во сне, и, убедившись в этом, Соня двинулась назад.   «А может, пойти?» — мелькнула в голове странная мысль, и девушка свела на переносице брови, потому как запретная думка из разума убираться явно не собиралась.  Неужели она и правду засела там так глубоко из-за этой проблемной симпатии к подруге, чей силуэт каждый раз мелькал в черноте закрытых глаз, стоило только остальным несчастным мыслям рассеется пред ее туманной фигурой? Или виной всему был юношеский максимализм, подталкивающий наконец вырваться из этих крепких удушающих сетей?  Вероятно, все смешалось воедино, раз Соня даже не принимала попыток отговорить себя от желания сбежать, откинув на задний план все отголоски своей совести. А потому, окончательно приняв сторону собственного умысла, быстро отправила Софье сообщение о просьбе скинуть нужный адрес.

***

Соня мялась у дверей незнакомой квартиры, вслушиваясь в голоса за последним ограждением от чего-то запретного и в то же время долгожданного. Думала над тем, что стоило уйти – чувство вины за сделанное гложило душу.  Она оставила мать без присмотра. Совсем одну… Поддалась соблазну и позабыла о самом главном. Соня чувствовала себя предателем, в чьем сердце зияло равнодушие, и за все время дороги успела неисчислимое количество раз облить себя грязью и в ответ на нее оправдать.        — Григорьева! — воскликнула знакомая девчонка, вывалившись из открытой двери.  Ее светлые волосы хаотичным образом прилипли к лицу, а от самой одноклассницы Жени разило алкоголем, смещавшимся с ароматом резкого дезодоранта. Она сузила глаза, чтобы сфокусироваться на фигуре Сони, и приветливо улыбнулась, смахивая с щек мешающие пряди для лучшего обзора.        — Ты в самый разгар заявилась, — проводив взглядом вышедших из квартиры подростков, промолвила Женя. Они закурили прямо на лестничной площадке, громко смеясь и шатаясь, и Соня едва скривилась от этой картины. — Проходи, проходи, чего в падике-то трешься?        — Я не уверена, что…       — Давай, ну! — с долью наглости перебила Женя, схватив ее за предплечье. — Оторвись хотя бы раз. Успеешь еще насладиться одиночеством!  Но ведь отец должен был вернуться со смены в скором времени?.. И мама до его прихода не должна была проснуться! Женя, не дождавшись ответа, потащила Соню внутрь, а та даже не стала противится. В конце концов, смена обстановки была ей крайне необходима. Вся эта рутина и однотипные будни являлись самой что ни на есть петлей.  В квартире было душно и шумно. Повсюду громыхали наполненные до краев стаканы, а музыка со светящихся колонок давила на виски похуже запаха никотина, витающего в пространстве вперемешку с чьими-то неясными орами.        — Держи, — Женя ловким действием руки подхватила со стола бокал, — и веселись! — прокричала она на ухо, дабы Соня точно ее услышала.        — Я не пью, — вертит та в ответ головой. Григорьева не жаловала алкоголь в своей жизни, пускай и баловалась сигаретами по дури. Делала она это назло собственным принципам и установкам – просто хотела быть такой, как все, а еще доказать другим, что является далеко не правильной девчонкой, боящейся ослушаться предков. Глупо, ну, а что поделать? Соня не горела желанием становится в глазах остальных серой мышью.        — Здесь такое не приветствуется, подруга, — кажется, Женя вообще не желает ее слушать. Оттого и пихает в руки стакан с таким напором и серьезным выражением лица, что Соня, после недолгих препирательств, все-таки делает несколько глотков под чужим руководством и тщательным вниманием.  Жидкость расплывается на языке горечью и оседает в горле неприятным привкусом. И Соне хочется тщательно промыть рот, дабы только избавиться от отвратительного ощущения алкоголя в его пределах.        — Отстой, — выплевывает она, запивая неясный напиток сладким яблочным соком, любезно предоставленным Женей.        — Сначала всегда так! — сквозь смех молвит она, и Соня сквозь скривившиеся губы невольно расплывается в улыбке. Прикольная была она, эта Женя. Открытая и дружелюбная, несмотря на беспричинную неприязнь большинства к персоне Григорьевой.  Вскоре пара неизвестных девчонок подхватили Женю с разных сторон под локти, и она, прежде чем оставить Соню одну в самом центре набирающей обороты тусовки, бросила через плечо короткое наставление о необходимости не скучать.  Здесь до нее никому не было никакого дела. И это пускай и огорчало отчасти, однако в то же время радовало: никто не докапывался до нее с предложением выпить и нажраться в хлам.  Соня решила, что делать тут, среди пьяных борзых подростков, ей больше нечего. Тем более причины ее появления здесь не наблюдалась – знакомая фигура Софьи еще ни разу не промелькнула в совокупности бродящих из угла в угол тел.  И зря она только вообще заявилась сюда, зря оставила маму одну и зря понадеялась на то, что Кульгавая обрадуется ее приходу. Как глупо…  Оставив позади воспоминания о странном вечере, Соня закрывает за собой тяжелую дверь, но останавливается, так и не сделав следующий шаг в пределах лестничной клетки. Софья стоит к ней спиной до определенного момента, а когда оборачивается, то тотчас меняется в лице: прежняя отрешенность дает место заинтересованности и легкому удивлению.        — А ты куда это? — бросает Кульгавая вместо приветствия и прочей должной вежливости.  Здешняя пустота и отсутствие кого-то прочего накаляет обстановку до предела, и только Соне, правда говоря, кажется так. Благо, за распущенными волосами и при помощи тусклого освещения практически не видно багряного румянца, кругами расползающегося по щекам.        — Домой, — сглатывает тяжело и прячет предательское смущение за наигранным изучением пространства. Боится столкнуться с ответным взглядом Софьи, потому и ведет странную игру.        — Уже? — искренне поражается она. — Ты же пришла совсем недавно.        — Скучно, — жмет Соня плечами, продолжая впиваться глазами в серость облезлых стен. — Да и настроения как-то нет…       — Так сейчас поднимем! — восклицает Софья, за пару шагов сокращая расстояние между ними. И тогда Григорьева все же поднимает на нее свой взор, вжимаясь в дверь без боязни, что ее могут запросто и резко отодвинуть вместе с ней. Только таращится на Кульгавую с неким недоумением и хочет, чтобы этот момент их странной близости продлился в бесконечности ценных минут. Но в отрицание собственных желаний лишь сипло произносит:        — Мне правда пора…       — Ты прости, что терлась не пойми где! — игнорирует она ее попытки слинять, чем поражает Соню до приоткрытого рта и роя бушующих мыслей в голове. — Сама же, получается, тебя позвала, а потом одну оставила.  Это она сейчас извиняется?.. Софья Кульгавая, пример подражания многих и вечный центр внимания Григорьевой, оправдывалась перед ней!  От раздумий об этом чуть не подкосились ноги, голова едва пошла кругом, и во рту как назло пересохло.        — Об этом не переживай, меня Жека как могла развлекала, — еле выдавила из себя Соня, справляясь с неясным самочувствием. Хочется просто слиться с черным оттенком двери, дабы не тонуть в потоке смятения и не выглядеть в глазах Софьи настоящей идиоткой, таящей от одного лишь ее короткого взгляда.        — Побудь здесь еще немного, — ее шепот, кажется, проникает под самую кожу, чтобы сказанная ею фраза прокрутилась там еще огромное количество раз.  Соне хочется сильно ущипнуть себя за предплечье, лишь бы только убедиться в том, что все это не вымысел и не предел фантазий под легким действием небольшого количества выпитого алкоголя. Григорьева глупо хлопает ресницами несколько раз, избавляясь от мутной пелены на глазницах, и почти жадно глотает ртом воздух, словно его здесь осталось категорически мало.        — Давай хотя бы в падике посидим, побазарим? Тут не так шумно, — предлагает Софья, и Григорьева окончательно теряется между явью и нереальностью.  Разве могла Кульгавая вот так разговаривать с ней? Могла просить ее составить ей компанию, когда вокруг было полно других девах, куда лучше самой Сони? Могла ли смотреть на нее так искренне и открыто? Могла ли дарить ей столько внимания?       — Не уходи, лады? — просит Софья, одаряя подругу мягкой улыбкой.  Григорьева все еще сомневается во всей правдивости происходящего и потому с мгновение глядит на нее с легкой опаской, а после, заставив себя придти в чувства, отвечает также глухо:        — Ну, хорошо… Только ненадолго. Мне правда идти нужно.        — Да, помню, — кивает она часто, и улыбка той с чужим согласием становится еще шире. Софья тянет девчонку за собой на ступени, заботливо отряхивая их перед тем и стеля на потресканную поверхность свою тонкую олимпийку, чтобы наконец усесться на них. Соня наблюдает за ее действиями с привычным восхищением и благодарностью, но выдавить из себя ничего не может и только дожидается, пока Софья пригласит ее плюхнутся с ней рядом. — Родаки строгие?        — Типа того… — чувствуя соприкосновение своего напряженного плеча с чужим, произносит она на выдохе. Не шевелится и не дышит почти, только бы только Софья вдруг не отстранилась и не разрушила полное робости прикосновение.        — Это понимаю, — отзывается Кульгавая. — Мои если узнают, где я шляюсь, таких отвесят!.. Соня в ответ лишь пускает смешок, эхом отозвавшийся в пространстве. Безмолвие соприкасается с пределами прежней неловкости, и Григорьева наконец может окунуться в собственные бушующие думки. Может быть, Кульгавая пьяна до такой степени, что совсем не понимает, что несет? Нет. Вела она себя трезво и даже не покачивалась, как это бывало при подобном состоянии. И как тогда оправдать все сказанные ею фразы и полностью понять их суть?       — Прикольная ты, Сонька. Хоть и странная, — вдруг делится Софья своими мыслями по поводу нее, и Григорьева замирает, прокручивая в голове до дыр прозвучавшие слова.        — Спасибо?.. — получается вопросительно, нежели чем сходно с настоящей благодарностью. Соня окончательно забывает обо всем остальном – в голове лишь раздумья о весьма странном поведении Кульгавой.       — Да не за что, — пожимает Софья плечами. — Я ж от чистого сердца… — глаза ее сталкиваются с чужими наблюдающими, и Григорьева окончательно перестает отдавать отчет своим действиям и мыслям.  Ее сердце, кажется, сейчас точно выпрыгнет из груди, если пристальный взор напротив не изменит свое направление. А Кульгавая будто бы назло так пялится открыто, изучающе и неотрывно, и только улыбается чарующе, вкладывая в этот незамысловатый жест горесть некой подозрительной загадочности.       — Можно… — Соня делает рваный вдох, цепляется взглядом за невозмутимость на чужом расслабленном лице.  И если после ее крайне смелых, необдуманных слов оно примет режущую без ножа брезгливость и колкое осуждение, Григорьева точно провалится от позора под землю; утонет в красноте собственных щек и точно повесит на себе ярлык ненормальной, неприятной и униженной той, кто в таком случае втопчет в землю вываленные чувства.  Но рискнуть все же хочет. Будь что будет, и плевать она хотела на все опасения.  Соня только надеется, что в случае отрицательного исхода, ее весьма глупый и жалкий порыв навсегда останется здесь между ними и не будет вынесен как нечто смешное и крайне глупое на всеобщее обозрение.        — Можно поцеловать тебя? — голос дрогнет, и Соня почти задыхается от того, как разрастается тревога в груди. Прикусывает кончик языка, и надеется-надеется-надеется, что реакция Софьи не разобьет в дребезги открывшееся перед ней сердце. И она, к великому удивлению Григорьевой, только улыбается еще шире: вовсе не насмешливо – искренне. Взгляд ее смягчается, щеки розовеют от смятения, и тогда, от неловкости смахнув с лица мешающие пряди, она наконец произносит:       — Нужно, — сказанное рассыпается на губах Кульгавой, и Соня замирает еще на мгновение, до последнего сомневаясь в том, что услышала согласие. Софья притягивает ее к себе, укладывая холодные ладони на чужих горячих щеках, впивается в податливые губы. А Соня в этот миг молится всем возможным богам за шанс оказаться на этом месте; чувствовать тепло, исходящее от ее тела, и ловкий язык в пределах собственного рта.  В груди все трепещет от нахлынувших, неизвестных ощущений, живот стягивает в тугой узел, и хочется расплакаться от осознания, что все вышло в точности так, о чем Соня стеснялась мечтать даже наедине с собой.        — Все еще уверена, что хочешь уйти? — отстраняясь на пару сантиметров, шепчет Софья в приоткрытые губы. Ее сбитое дыхание щекочет кожу, и Соня расплывается в невольной улыбке, преподнося дрожащие пальцы к чужой бледной щеке.        — Уже нет… Теперь-то Соня точно не уйдет.