Вещь

      Когда тёмную гостиную пробивает вспышка из окна, Минхо подрывается на ногах, чтобы включить приглушённый свет в основном доме и основной в прихожей. Он следит за этим домом уже около двух лет, однако машины с хозяевами приезжают не так часто. Взгляд сам собой возбуждённо приковывается к запотевшему стеклу, через которое смутно видно раскрытые чёрные зонты, которые укрывают трёх человек в деловых костюмах.       На свет сбегается и остальной персонал. Молоденькая горничная в коротеньком платье, из-под которого скромно и забито торчит длинный пятнистый хвост, грудастая женщина за тридцать в фартуке на голое тело — кухарка — с дёргающимися кошачьими ушками, садовник (он же мастер на все руки) в одних только штанах с бархатными рожками. Все, кто смотрел за домом были некогда выкупленными на аукционе гибридами людей и животных.       Минхо открывает тяжёлую входную дверь и замирает в поклоне, дожидаясь, пока трое мужчин зайдут внутрь и сложат зонты. Все становятся перед ними на колени, морозя ноги о холодный кафель.       — Вот, сынок, — противно улыбается мужчина лет пятидесяти, как будто пытается выслужиться, — моё маленькое поместье. На любой вкус и цвет, как говорится: кошечки, козочки — сам понимаешь.       — Не скромничай, — юноша медленно снимает кожаные перчатки и откладывает на комод. — Зачем столько людей? Если дом пустует, с ним может справиться один человек.       Минхо хоть и был новеньким, но за два года ни разу не видел этого парня в доме. Он хорошо знаком с его отцом, который выкупил его от предыдущих владельцев. Надо сказать, они мало чем были похожи: пусть отец был округлым и несуразно шарообразным, это не шло ни в какое сравнение с обтекаемостью юноши. Слегка пухлые щёки всё же держались на мощной линии челюсти и высоких скулах, а всё мясо надёжно крепилось к костям упругими мышцами, которые можно было заметить даже сквозь костюмную ткань — чего стоила одна топорщаяся рубашка, которая была безусловно по размеру, но растягивалась на складки и облегала грудь, когда парень слишком широко разводил руки или крепко вздыхал.       Мужчина нервно смеётся и потирает потные ладони.       — Дорогой, ты же знаешь, сколько стоит такое удовольствие?       — Достаточно одного, — настойчиво повторяет он и оборачивается к пресмыкающемуся отцу и его помощнику. — Все свободны.       — Конечно, сынок. Ты главное звони почаще, а то…       — Ты свободен, отец.       Замешкавшись, мужчина разворачивается, пытается вытолкать более спокойного помощника и сам скрывается за дверью, исчезая в дожде. Парень выдерживает полминуты, пока не видит, как отъезжает машина, и с такой же расстановкой и идеальной осанкой проходит глубже в дом.       — В гостиной через пятнадцать минут, — кидает он и проходит к лестнице, чтобы подняться на второй этаж.       — Господин, позвольте показать вашу комнату, — Минхо опускает глаза в пол и не смеет поворачиваться или начинать вставать с колен.       — Здесь любая комната — моя. Нет нужды.       Он уходит, и только когда персонал не слышит шагов, им разрешается отмереть. Бедняжка горничная — та, что с пятнистым хвостом — затряслась в беззвучном плаче. К ней тут же подползла кухарка, укладывая голову на свою большую грудь.       — Он ещё страшнее, чем его отец, — девчушка зажимает рот рукой, чтобы звуки ни в коем случае не дошли до второго этажа.       — Не переживай, милая. Я возьму его на себя, если попросит.       — Если он попросит, нельзя отказаться, — твёрдо произносит садовник.       Минхо знает, о чём речь. Отрадно, что ему не пришлось переживать такое: на его памяти мужчина посещал дом всего пару раз и питал страсть в большинстве случаев к дамам, хотя по обречённому взгляду садовника, было ясно, что и его не обошло стороной. Если хозяева просили, исполнять нужно беспрекословно — таков закон этого дома, и всё, что происходит в его стенах, остаётся в его стенах.       Нельзя сказать, что Минхо надеялся на лучшее, когда его выкупал некто с таким мерзким озабоченным взглядом. Знал, что поменял шило на мыло, зато в доме всегда была еда и вода, чистые полотенца и удобный отдельный душ. Конечно, было бы лучше, если бы не было отдельной комнаты с крюками для связывания и коллекцией кляпов. Никто не жаловался на ухудшавшийся уровень жизнь, но все так или иначе страдали в новой неизведанной степени.       Так, девушки были куплены главой семейства лично, садовник пришёлся по вкусу его высокопоставленному дружку, а Минхо как будто случайно затесался для коллекции, и был самым одетым из всех — строгий костюм тройка, галстук, рубашка и глянцевые натёртые туфли. Дворецкий с торчащими кроличьими ушами.       Юноша спускается ровно в назначенное время. Странно, но в нём ничего не изменилось: та же одежда, сухие волосы. Наверняка проверил чистоту в комнате и отнёс личные вещи. Он по-свойски усаживается на центр широкого мягкого дивана, широко расставляет ноги и расправляет плечи по подушкам у спинки. Обитатели дома сидят в ряд на полу, опустив головы.       — Сейчас руки поднимут все, до кого в этом доме домогались, — парень внимательно следит за малейшими движениями.       Минхо плавится под таким пристальным взглядом, но виду не подавал. Сидит спокойно и старается дышать ровно. Поднять руку или нет? Зависит от цели вопроса: что, если он хочет кого-то нетронутого? Однако врать тоже не стоило. Минхо угодил в западню.       Первой поднимается дрожащая худенькая ручка горничной. За ней уверенная и уставшая рука кухарки, после — садовник. Парень громко выдыхает и потирает переносицу, жмурясь.       — Ясно, — он промаргивается и продолжает. — Все, кто хочет уйти, вольны уйти.       Все непонятливо переглядываются. Так просто? Должно быть, проверка. Головы снова опускаются в пол. Однако юноша смотрит уверенно и вполне однозначно, это замечает кухарка и первая подаёт голос:       — Нам некуда идти, господин. С вашего позволения, мы присматриваем за домом уже много лет. Ваш дом — наш дом.       — Об этом я не подумал. В таком случае, найдите что-то более закрытое среди вещей и пользуйтесь благами дома в полной мере. Установим пару правил: когда я работаю, заходить в мой кабинет строго запрещается под любым предлогом. Это ясно? — выученный синхронный кивок. — Хорошо. Пока здесь нахожусь я, вас никто не тронет. Если вы больше не желаете исполнять свои обязанности, сообщите мне об этом. Если вы рассчитываете на большую ставку, также сообщите мне об этом.       — С вашего позволения, господин, — начал садовник, — о какой ставке идёт речь?       — Я точно убью его, — шепчет он сам себе. — Речь идёт о вашей заработной плате. Что вы получаете за работу сейчас?       — С вашего позволения, господин, — тоненький голос горничной совсем дрожит и сбивается в неподходящий момент, — господа платят нам своим вниманием, когда…       — Достаточно. С этого дня внимание отменяется и превращается в деньги. Вам положена средняя зарплата на ваших текущих должностях. Если вы хотите остаться, от вас требуется выполнять ваши базовые обязанности и ничего — я повторяю — ничего больше. Это ясно? — снова выученный кивок, намного радостнее предыдущего. — Ты, — он обращается к Минхо, и тот резко поднимает голову, — можешь ничего не менять. Костюм вполне годится для встречи гостей, если таковые будут.       — Да, господин.       — В таком случае наберите мне ванну и приготовьте ужин на пять персон. Все свободны.       — Господин желает отдушки с цитрусами или хвоей? — восторженно спрашивает горничная.       — Ванну набираешь не ты. Это не твоя обязанность, и ты девушка. Пусть он этим займётся, — юноша снова смотрит на Минхо, и получив подтверждающий кивок, встаёт с дивана. — Хан Джисон, будем знакомы. Остальное на ужине. Умираю с голоду.       Стоит Джисону удалиться, горничная бросается в объятия кухарки. Так счастливо поглаживает её по голове и путает длинные прямые волосы, задевая ободок.       — Молодой господин Хан — наше спасение!       — Ещё и денег нам отсыпет. Ништяк, — потягивается садовник. — Пойду оденусь, раз уж соблаговолили.              — Вы оденьтесь, а я займусь ванной, — Минхо поджимает губы в улыбке и встаёт, чтобы направиться наверх.       Наполнить ванну — плёвое дело. Включил краны, наплескал пен и масел — и готово. Однако про отдушки Джисон так ничего и не уточнил. Какую температуру воды он предпочитает? Минхо не может так опрометчиво насолить в первый же день знакомства, поэтому отправляется на поиски. Сначала заходит в кабинет — пусто. Остаётся один вариант.       За закрытой дверью личной комнаты не слышно ни звука. Минхо боится стучать, долго собирается с силами и наконец мягко оглаживает дверь кулаком. В любом случае, такого звука было достаточно, чтобы услышать с обратной стороны твёрдое и деловое: «Войдите.»       Комната знакома как собственные пять пальцев. Конечно, в отсутствие хозяев Минхо не был прочь пошастать по дому и вынюхать все уголки загадочного места, в котором проведёт большую часть своей жизни, если не всю. Большая двуспальная кровать, на которой он при желании мог бы раскинуться звездой, встроенная гардеробная, собственный душ и книжный стеллаж. Ничего не отличало эту комнату от любых других нормальных жилых.       Джисон раскладывает аккуратно сложенные свитера, когда Минхо осторожно просачивается через дверь мягкой кроличьей походкой. Ему не уделяется никакого внимания, и тогда он решает начать первым:       — Господин, вы так и не выбрали отдушку. Также я могу настроить температуру воды, количество пены, добавить морскую соль. С вашего позволения, не могли бы вы рассказать о ваших предпочтениях, — он кланяется, и длинные кроличьи уши забавно качаются.       Джисон придирчиво осматривает его, но под этим взглядом не становится тяжело. Он задерживается на стоящем воротнике рубашки и плотно затянутом галстуке, затем отмирает и складывает последнюю стопку свитеров в комод.       «Крепкий,» — слышит Минхо в голове и непроизвольно дёргается от неожиданности. Звук так близко, но одновременно не существует нигде, кроме его воображения.              — Кипяток, что-нибудь ненавязчивое, не принципиально. Пены можно добавить побольше, никакой соли и других порошков. Справишься? — Джисон расслабляется и даже слегка усмехается.       — Конечно, господин Хан.       Минхо разворачивается и почти успевает сделать первый шаг к выходу.       — Как твоё имя?       — Минхо, господин.       — Минхо, — Джисон подходит ближе и тянется рукой к стоящему левому уху, — а твои уши всегда так делают, когда ты кланяешься?       Ступор. Даже не ясно, что на это ответить.       — Я могу их опускать, если вам не нравится, — длинные уши вмиг обвисают, и Минхо выглядит совсем крошечным, таким грустным и потерянным, что Джисон невольно улыбается уголком губ.       — Оставь их в покое. Просто интересно было. Иди, — последнее, что Минхо слышит, когда дверь закрывается, это тихий шёпот. — Никогда кроликов так близко не видел.       Вопрос с ванной оказывается сложнее, чем Минхо предполагал. Пока клубы пара от горячей воды поднимаются к потолку просторной комнаты, он ломает голову, вспоминая значение слова «ненавязчивый». Насколько быстро надоедал запах спелых апельсинов? Минхо его очень любил. А лаванда? Нежный, цветочный аромат въедался в лёгкие так просто и беззаботно, что было трудно устоять.       Однако холодному и властному Джисону больше подходил можжевельник. Тяжёлый и крепкий, прямо как его характер. Минхо боязливо добавляет несколько капель в воду, и комната тут же наполняется сонным убаюкивающим облаком, вынуждая плотно зевнуть. Закончив с добавлением геля для пены и подготовкой чистых полотенец и халата, Минхо плотно закрывает дверь, чтобы тепло не вышло наружу, и становится рядом. Через несколько минут можно пойти за Джисоном, а пока он не будет его отвлекать.       Однако молодой господин приходит сам ровно тогда, когда Минхо отталкивается от стены. Сложен божественно, а его кожа пахнет так громко и вкусно, что горло само сжалось от накопившейся слюны. В одном полотенце можно рассмотреть почти всё тело Джисона: упругую грудь, широкие форменные плечи, плотную, узкую талию и мощные, но стройные ноги. Обзавидоваться можно. Сам Минхо был довольно худым, ещё не оправившись от предыдущих владельцев, хотя по настоянию кухарки в тайне ел побольше.       — Заходи.       Вопреки тому, что Минхо учтиво ждёт, пока Джисон зайдёт в ванную комнату, и придерживает дверь, его просят зайти первым. Он подчиняется и принимает знакомую до боли позу — садится на коленях подальше от ванны и склоняет голову. Готовность пересесть прямо между ног молодого господина немного пугает, но надежда та то, что он сжалится и поймёт намёк, не даёт опустить руки.       Джисон снимает полотенце с бёдер и откидывает куда-то на пол. Минхо не смеет его разглядывать — и так подвис снаружи, чем наверняка огорчил. Пока не дают команды уходить, он сидит смирно, вдыхая пар.       Долгое блаженное мычание отражается от мокрой плитки, когда Джисон опускается в горячую воду, скрываясь за высокой пушистой пеной. Он лежит так несколько секунд, закрыв глаза, затем поворачивается к Минхо.       — Не очень жарко?       Уши невольно приветливо дёргаются и качаются, когда голова поднимается, чтобы ответить.       — С вашего позволения, господин, мои длинные уши отлично регулируют температуру тела, поэтому мне всегда даже немного холодно. Не знаю, что бы я делал, если бы мне не было отведено целого костюма.       — Забавные ушки. Сами светленькие, а волосы тёмные.       — Зима на дворе, молодой господин. По весне снова потемнеют.       — Как интересно, — взглядом он задерживается на лице, как будто хочет сказать что-то ещё, но молчит, отворачивается и закрывает глаза.       «Такой серьёзный. Сразу видно — нетронутый. Назовёт хозяином, и я точно не сдержусь,» — от таких слов кроличьи уши забавно встают по стойке смирно. Минхо замирает, прислушиваясь. Стыдно признать, но отчего-то слышать мысли о себе вновь даже приятно, а не противно. Взгляд мутнеет, и он как запрограммированный выдаёт:       — Да, хозяин.       Всплеск воды привлекает внимание, но не выводит из транса. Джисон резко поднимается и прожигает взглядом.       — Что ты сказал?       — А? — уши в мгновение прибиваются к голове, и Минхо выглядит таким растерянным, что Джисону остаётся только вздохнуть и помассировать переносицу.       — Ничего. Просто показалось. Можешь идти, помоги с ужином.       — Да, хозяин.       Минхо плотно закрывает за собой дверь и спешит донести информацию на первый этаж. Садовник уже сидел полностью переодетый в какую-то простую одежду, горничная только поддела спортивные штаны. Одна кухарка переворачивала содержимое сковородок в фартуке на голое тело.       — Молодой господин желает, чтобы его называли хозяином, — Минхо присаживается за кухонный остров.       — Извращенец в отца, — плюётся кухарка.       — Ладно тебе, — отмахивается Санха. — Всё же он разрешил вам носить что-то более закрытое.       — Скромничает просто. Если у его отца есть хоть какие-то яйца, и он сразу изложил свои желания, этот подмазаться пытается. Видимо, любит по обоюдному согласию.       — Но он сказал, что не будет! — Доён наивно хлопает глазами.       — Милая, это вопрос времени. Этот дом никогда не оставит нас в покое, прекрати жить в фантазиях.       Стыдливо опустив голову, Доён замолкает и смиренно ждёт еду. Обычно они ели отдельно, и вылезали из нор только для особых ужинов, когда их главной задачей было не набить животы, а отсасывать под столами у пьяных господ. Благо, печальный опыт обошёл Минхо стороной. За все немногочисленные визиты ему не слышались ничьи мысли. Для справедливости, желания их слышать тоже не было.       Джисон спускается в одном халате. Совершенно не привыкший стесняться прислуги, он медленно присаживается во главу длинного обеденного стола, что стоял чуть глубже в комнате. Ему накладывают первым делом. Дымящаяся курочка в карамельном соусе с жареными овощами и рисом выглядит настолько ярко и вкусно, что Джисон не сдерживается и вдыхает аромат побольше. Как только он открывает глаза, перед ними всё ещё находится обнажённая грудь кухарки.       — Помнится, я просил вас одеться, — Джисон совершает великое усилие, чтобы следить за приборами, а не за просвечивающими сквозь фартук сосками.       — Торопилась приготовить ужин аж на пять персон, — язвит кухарка и демонстративно выгибается в пояснице вместо поклона. — Ваша еда подана, хозяин.       — Остановимся на обращении «господин». Оденьтесь и возвращайтесь к столу. Минхо, накрой, пожалуйста остальным.       — Да, господин Хан, — кроличьи уши проседают от быстрого поклона.       Минхо вихрем накрывает кухонный остров, сервирует с приборами и салфетками — раз уж Джисон на них смотрит, всё должно быть по высшему разряду и приятно для глаз, хотя он готов накинуться на еду без всяких вилок и даже палочек.       — Накрывай за одним столом, — Минхо замирает и непонятливо медленно оборачивается. — Как же мы будем знакомиться, если вы будете сидеть так далеко?       — Да, молодой господин.       И в считанные секунды обеденный стол накрыт на всех. Кухарка давно спустилась, но всё ещё вызывала вопросы: топик совсем не скрывал её прелести, а пижамные шорты были слишком короткими. Считай и не переодевалась. Джисон списывает это на профдеформацию и ждёт, когда все усядутся по разные стороны, чтобы начать:       — Моё имя вы уже знаете, поэтому прошу вас рассказать о себе. Как давно здесь работаете, в чём заключается ваша работа и так далее.       Джисон оказывается единственным, кто естественно начинает стучать приборами. Минхо снова рассматривает его как диковинку. Идеальная осанка, никаких локтей на столе, всё по этикету, даже салфетка лежит на коленях, хотя халат было не жалко испачкать. Он размеренно наклоняется к вилке, чтобы не просыпать рис, и также медленно его жуёт. Никуда не торопится. А стол всё молчит.       — Я Минхо, — настороженно подаёт он голос, и, не встретив осуждения, продолжает, — работаю здесь уже два года. В мои обязанности входит встреча гостей, перенос вещей, помощь в сервировке обедов… Вообще-то практически всё, если требуется. Мне, м-м, двадцать один.       — Хорошо.       — Хиджин, ровно тридцать пять, потею на кухне, остальное по требованию, — небрежно бросает кухарка.       Джисон не забывает кивать, когда откидывается на высокую спинку тяжёлого деревянного стула.       — Санха, двадцать шесть лет. Стригу газон, сосу на банкетах. Ну и засоры прочищаю, вообще дел тоже много. Если что-то ломается, это ко мне.       — С вашего позволения, — горничную слегка потряхивает, но она продолжает тихонько пищать, — меня зовут Хан Доён, мне семнадцать лет. В этом доме я отвечаю за чистоту, стирку и глажку. И сами понимаете, за что ещё.       Джисон хмурится и опирает голову на кулак.       — Доён-щи, вы единственная, кто назвали фамилию. Поделитесь?       Доён тут же сжимается и ищет спасение где-то под столом. Не к столу обсуждать такое с молодым господином, к тому же, если он не в курсе, в восторге точно не останется. Побоявшись получить наказание, Доён продолжает молчать. Это замечает Хиджин, сидящая напротив. Женщина заботливо передаёт ей ещё немного курицы, и сама недовольно поворачивается к Джисону.       — Ваш отец, молодой господин, очень хотел иметь дочь. Хан — не просто совпадение, наша Доён в буквальном смысле принадлежит ему.       — Хотите сказать, он отдал кому-то свою якобы дочь? Доён-щи подняла руку, когда отвечала на мой вопрос в гостиной.       — Доён-щи, — приторно улыбается кухарка, — была отдана всем, кому только можно. Вы хоть что-нибудь знаете о своём отце?!       — Наши отношения вас не касаются. Если этот вопрос ставит вас в затруднительное положение, на него можно не отвечать. И если я добр к вам, не стоит так откровенно хамить мне, Хиджин-щи. Мы живём в цивилизованном обществе.       Она нарочито громко вздыхает и всплёскиевает руками. Надо же!       — Молодой господин, этот дом, — Хиджин с насмешкой обводит воздух руками, — свалка. Яма, бельмо на вашем цивилизованном мире.       — Отнюдь, — холодно возражает Джисон. — Бельмо — тот, кто владеет второй половиной дома по договору. Первой владею я, — он засовывает последний кусочек курицы, смакует остатки карамельного соуса и продолжает. — В таком случае, плановая уборка каждый четверг. Завтрак в десять утра, обед в три часа дня, ужин в восемь. Прошу никого не опаздывать. Остальное по необходимости. В свободное от обязанностей время можете пользоваться благами дома в полной мере. Ни в коем случае не посещать мою личную комнату, если я внутри, и кабинет вне зависимости от того, где я нахожусь. И повторяю снова: пока я здесь, вас никто не тронет. Приятного аппетита.       Джисон встаёт из-за стола и скрывается на втором этаже.       Ночью, в общей спальне, где никто не стеснялся переодеваться, Минхо впервые задаётся странным вопросом вслух:       — Почему даже он меня не хочет?       Ему сразу же прилетает лифчиком по затылку от Хиджин. Прямо косточкой по темечку. Глаза щиплет от резкого точечного укола.       — Радоваться надо! Хочешь членами давиться — отсоси у Санха, хоть ему приятно будет.       — Фу, — кривится Минхо. — И снова я какой-то не такой. Зачем нужно было привозить меня сюда?       — Всё ещё будет, — мечтательно вздыхает Доён. — Может, молодой господин влюбится в кого-нибудь из нас, и тогда…       — Так и скажи, что он тебе понравился, — бормочет Санха в подушку, готовый вот-вот двинуть ноги от усталости.       — А вот и не понравился! Хотя он такой красивый…       — Вы же с ним как братья, — иронизирует садовник. — Интересно, он родного сына тоже поёбывает? Хотя он как будто его боится.       — Такой опасный, — Доён поджимает пальчики на ногах от фантазий. — Холодный и умный молодой господин, который держал в страхе даже собственного отца, спасает бедную прислугу от сексуального рабства, и берёт самую младшенькую в жёны! Начинается нормальная жизнь, она купается в роскоши и едет в медовый месяц. Ска-а-азка!       — Ты читай больше, только потом не удивляйся, когда он трахнет тебя во все щели на пару с Хиджин. Он такой же как свой отец. Ай!       И ему прилетает от кухарки, на этот раз тюбиком крема от растяжек.       — Вы ещё подеритесь за такого засранца! Работаем по старой схеме. Чую я, что всё это чушь собачья про безопасность и свободное время. Гонять нас будет так, что мало не покажется.       Доён поникает и смиренно кивает. Санха закатывает глаза, а Минхо только и остаётся, что хлопать ресницами так, будто он готов на них взлететь. Что ж, если они работают по старой схеме, стоит ли ему тоже к ней приобщиться?       — А кто-нибудь уже слышал его мысли? — ровно спрашивает Минхо, но его уши заинтересованно дёргаются, сканируя пространство.       — Нет, и слава богу. Всё, выключаю свет, завтра тяжёлый день. Кто проспит завтрак — тому лично навяляю. Кажется, достопочтенный молодой господин изволит трапезничать только в нашей компании.       Минхо ворочается всю ночь. Если ему не показалось, он слышал мысли Джисона сегодня в ванной. Пусть он слышал их редко, и они никогда не заходили дальше комплиментом, хотелось верить, что он понравился молодому господину. Пока он не был мерзким или странным, ни с кем не заигрывал и держался вполне презентабельно. Думается, если бы Джисону и вправду был бы нужен только хороший секс, он бы получил его и скоро уехал.       О своих догадках Минхо говорить не собирался. Это поднимет лишние разговоры, да и в случае удачи делиться он не намерен. Если кто-то ненароком начнёт привлекать на себя лишнее внимание, Минхо запросто лишиться тех маленьких крупиц, что были отведены ему. Отчаянная попытка быть исключительным.       Итак, Джисон пропадает на несколько дней. Выходит поесть или выпить шампанского, шумит в душевой кабине и закрывается в кабинете часами напролёт. Минхо от интереса следует за ним как тень, стараясь не попадаться на глаза.       Никаких странных мыслей он больше не слышал. От этого даже становилось немного грустно. В доме он пригождался лишь по формальным поводам, когда остальных господа дёргали то в ванную, то на кухонный стол, то в спальни. Доён и Хиджин доставалось по полной программе. Как правило, вместо основных обязанностей они были заняты главой семейства и его постоянным дружком, обрабатывая их не всегда в разных комнатах.       Минхо привык к таким зрелищам. Стоило один раз зайти в гостиную по требованию, он тут же наткнулся на старшего господина Хана, который одной рукой совал в рот Доён свой член, а другой наминал пышную грудь Хиджин. Его тогда пристыдили на слишком явно покрасневшие щёки, но присоединиться — слава богу! — не предложили. Тогда Минхо сделал вывод, что выкупали его для кого-то другого, и что в этом будет заключаться суть его проживания в доме.       Он наливал виски пузатому дядьке-депутату, пока тот нещадно вдалбливал обозлённого Санха в стену, вытирал лужицы смазки на лестнице, пока Хиджин отсасывала очередному потному старикашке в надежде на быстрое завершение, и отмывал сперму с дорогих обоев, пока Доён заставляли плакать от резвых шлепков и дёрганий за длинный пятнистый хвост.       Они естественно пересекаются на очередном завтраке, и тогда Минхо чувствует, как правое ухо чешется. Джисон сидит по обыкновению во главе стола. Даже дома на нём простая белая рубашка и строгие брюки. Взгляды пересекаются. Джисон спокоен и расслаблен, рассматривает без всякого стеснения и режет пухлую вафлю, измазанную в сиропе, наклоняется к вилке, чтобы положить кусочек на язык, не отрываясь от круглых тёплых глаз. Минхо забывает о еде напрочь. У него уже строятся цепочки с всевозможными развитиями событий, начиная от нового списка задач, заканчивая полным увольнением. Нервничает.       Но Джисон молча возвращает внимание еде, слишком уж резко отводя глаза. Минхо тупит в тарелку. Интересная, однако, у вафли форма — квадратная. Хочется дать себе по лбу, желательно посильнее, потому что вафля квадратная не из-за вселенского баланса, а из-за формы вафельницы на кухне.       «Успокойся. Пройдёт три часа, поработаешь, он постучится в комнату, хотя просили не беспокоить, ты разрешишь войти. Умерь своё желание, придурок!»       До хруста в шее Минхо поворачивается. Голос определённо принадлежит Джисону, никаких сомнений. Он снова звучит чётко и вездесуще, но находится нигде, только в его голове. Уши дёргаются в сторону молодого господина скорее по инерции, а не на звук. Он зависает безбожно. На дёргающимся от глотков сока кадыке, на очках в тонкой круглой оправе, на косточках челюсти и на широких ладонях. Джисон чувствует, бегло поглядывает в ответ так темно и томно, что живот прилипает к позвоночнику и всякое желание доесть вкуснейшую вафлю пропадает.       «Идеальный пиджак, идеальная рубашка, идеальный галстук, всё идеально. Недоступный.»       Минхо млеет. Это он-то недоступный? Да от таких мыслей он станет самым доступным на свете, дайте повод.       «Одно моё слово, и он на коленях. Невероятно.»       Джисон усмехается, а у Минхо от судороги из рук выпадает вилка и громко бьётся о тарелку.       — Извините, — он говорит ровно настолько тихо, чтобы не доставить неудобств и при этом показать манеры.       Хиджин меряет его брезгливым взглядом — накосячил — но когда видит, что Джисон не собирается акцентировать на этом внимание и выходит из-за стола со словами благодарности, забирая пустую тарелку, чтобы отнести к раковине, смягчается. Минхо очень хочет думать, что из-за его прощения, а не из-за манер и некой снисходительности молодого господина к её труду.       Минхо считает минуты. Три часа тянутся мучительно долго, он чувствует это всем телом. В голове пусто. Ничего, кроме твёрдого тона Джисона и очевидного приказа зайти в кабинет позже. Он смотрит в стену и ждёт. Никакой подходящей работы не было, помощи никто не просил.       Ещё никогда случайный взгляд на часы не приносил столько восторга. Ровно час дня. Ноги сами несут к кабинету, рука поднимается, чтобы коротко постучаться. Тишина. Уши ёрзают и чешутся. Тогда он снова бьёт по двери чуть громче.       — Молодой господин, вы в порядке?       «Ещё раз он постучится, и я разрешу ему войти. Испытывает моё терпение,» — Минхо как током прошибает. Уши подскакивают и напряжённо выпрямляются, слушают, пока рука сама тянется, чтобы постучать в дверь снова. С одобрения он заходит, не забыв плотно закрыться.       «Единственный, кто до сих пор встаёт передо мной на колени. Бесподобен».       — Что-то случилось? — Джисон прикрывает экран ноутбука, чтобы тот не так сильно слепил его через очки, и поворачивается на крутящемся кресле. Минхо оказывается прямо между его ног.       — Вы звали, хозяин.       — Не помню, чтобы кого-то звал. Я просил не беспокоить меня, когда я работаю.       — Вы звали, хозяин.       «Так классно смотрелся бы с моим членом в заднице. Ему даже не нужно двигаться, хочу просто быть в нём. Мне нужно расслабиться».       — Вы так много работаете. Вам нужно расслабиться, хозяин, — Минхо со стеклянными глазами подползает ближе, упирается руками в бёдра и сам забирается на колени.       — Что ты делаешь?! — стул не даёт Джисону отпрянуть, и нежные ладони касаются его плеч, снимая рабочее раздражение.       — Хозяин, — взгляд Минхо вполне осознанный, но по-прежнему туманный, — с вашего позволения, я помогу вам расслабиться.       Джисон так слаб перед этими словами. Он не может просто так отказать, и если Минхо сам тянется к нему, нет смысла убегать.       — Как?       «Я дам всё, что попросит, но лучше бы ему попросить просто погреть меня».       — Я хочу погреть вас, хозяин.       В ту же секунду Джисон чувствует, как всё тело обдаёт жаром чужого. Минхо так нагрелся в его руках, и сам он бережно касается его талии, чтобы ощутить тепло. Плотная ткань пиджака его совсем не пропускает, поэтому он летит куда-то на пол вместе с брюками. Минхо приходится встать и лишить его приятной тяжести, чтобы снять их вместе с бельём. Рука ведёт вниз по спине и в районе копчика останавливается на чём-то круглом и пушистом. Маленький кроличий хвостик. Пальцы сами собой зарываются в щекочущий мех, оглаживают косточку, взбивают шерсть. Минхо падает на грудь, стоит ногтям случайно царапнуть основание.       — Хозяин, — блаженно шепчет Минхо. Голос запинается, будто он пробежал стометровку.       — Да?       — Позвольте мне погреть вас.       — Можешь делать всё, что захочешь.       Минхо липко отстраняется, стягивает рубашку и расстёгивает несколько пуговиц рубашки Джисона, отодвигает края и вяжет их шеи своим галстуком, чтобы быть ближе. Он прижимается жаркой грудью к чужой, прохладной, и температура приятно спадает. Желанное расслабление растекается по всему телу. Минхо пускает ладонь вниз, расстёгивает брюки Джисона, нетерпеливо достаёт член и бегло толкает в себя. Смазки в нём предостаточно, и на все предостережения он лишь насаживается до упора. Джисон прерывается на протяжное мычание, помогает руками, прижимая плотнее, так, что пространства вовсе не остаётся, подтягивает за коленки.       Внутри Минхо влажно и тепло. Джисона морит от одной фантазии, что его член так хорошо чувствует себя под давлением упругих стенок. Минхо не нужно ничего делать, чтобы доставить ему удовольствие. Заведённый мыслью о том, сколько они смогут так продержаться, Джисон немного съезжает по спинке кресла, чтобы проникнуть ещё глубже.       Устроившись поудобнее, Минхо укладывает голову в изгиб шеи и тихонько глубоко сопит. Ещё немного и он вовсе застонет в голос.       — Как так вышло, что ты готов принять меня?       — Когда господа приезжают в дом, мы обязаны быть готовы ко всему.       — А я уже подумал, что понравился тебе, — усмехнулся Джисон.       «Скажи, что твой хозяин нравится тебе. Давай же, скажи: Минхо нравится хозяин».       — Минхо нравится хозяин. А хозяину нравится Минхо?       Джисон сдаётся и стонет в голос. Он не может устоять и шумно целует линую челюсти, увлекается, целует ещё и ещё, сминает губами тонкую кожу шеи, крупно лижет языком, пока Минхо подставляется под ласки с особой преданностью.       — Я бы тебя съел. Ты очень нравишься хозяину, Минхо. Будь хорошим мальчиком, посиди так, пока я не закончу работать.       — Минхо будет хорошим мальчиком, хозяин. Минхо сохранит ваш член в тепле, чтобы вы могли расслабиться.       — Иди ко мне.       Джисон терпеливо ждёт, когда Минхо потерянно оторвётся от его шеи, чтобы мокро и глубоко поцеловать его. Он так идеально раскрывает свой рот, что Джисон может вылизать его вдоль и поперёк, испачкать своей слюной и испачкаться сам, когда от размашистости подбородок тоже становится влажным. Бархатные щёки так сильно поддаются давлению его языка, что становится интересно, как хорошо будет просвечивать его член, если он упрётся им туда.       Следующий час, пока Джисон вчитывается в яркий экран ноутбука, Минхо послушно сидит с его членом внутри, вяло выцеловывает шею и лижет за ухом, когда вздумается. Джисона прёт от таких действий, и он ненароком ставит себе цель продержаться до конца и выполнить план на день, учитывая все переменные. Это расслабляет лучше любой медитативной музыки или тишины, лучше чашки травяного чая, и уж определённо лучше простой дрочки, когда хочется, чтобы голова опустела и потяжелела от сонливости, пока в дверь не стучат.       — Молодой господин Хан, — знакомый голос кухарки заставляет напрячься.       Минхо чувствует это каждым участком тела, а потому переходит на другую сторону шеи, забегает на челюсть и сжимает грудь ладонями. Его тело снова нагревается.       — Я работаю, — нарочито громко и чётко говорит он.       — С вашего позволения, мы не можем найти Минхо в доме.       — Он со мной, помогает с работой, — Джисон шипит, когда от недостатка внимания Минхо начинает кусаться. Он запускает руку в его волосы, поглаживая основания ушей, и тот утихает на какое-то время.       — Извините за беспокойство, молодой господин. Обед будет подан через час.       Минхо крупно дрожит и забирается руками под горячую рубашку, чтобы согреться, когда Джисон влажно прикусывает нежную кожу там, где располагались бы человеческие уши. Он чувствует, как молодой господин усмехается такой реакции, шуршит бумагами на столе, хлопает выдвижными ящиками, а затем отодвигается. Минхо растерянно отстраняется, и его лицо тут же перехватывают широкие ладони. Джисон зачёсывает его волосы назад, гладит пальцами скулы и подбородок, смотрит внимательно и не может оторваться, насытиться зрелищем.       — Устал?       Взгляд совсем не фокусируется на чём-то одном. Минхо без стеснения рассматривает глаза, нос, губы, щёки, но так ни за что не цепляется. Голова тяжелеет, и оставаться в сознании всё труднее.       — Скоро обед, — тихо шепчет Джисон, — иди, отдохни.       Сильные руки подхватывают Минхо за талию, помогая подняться. Ноги сильно затекли, поэтому совершенно не держат, и он чуть не валится прямо на пол, благо Джисон задерживает его на вису. Они медленно бредут к дивану, попутно собирая раскиданные вещи. С трудом натянув ткань на влажное потное тело, Минхо падает на колени и устремляет взгляд вниз. Длинные уши плотно прижаты к голове, но всё ещё сканируют пространство на предмет странных звуков.       — Хозяин, — смиренно хрипит Минхо, — я могу идти?       Джисон хмурится.       — Я же сказал, — он теряет интерес и отходит к плотно завешенному окну, чтобы приоткрыть шторы, — можешь идти, Минхо. И перестань звать меня хозяином. Кто тебе вообще об этом сказал?       — Вы просили, хозяин.       — Я не помню, чтобы просил…       — Вы просили, хозяин.       — Опять ты за своё, —Джисон устало трёт переносицу под круглыми очками. — Хотя бы не при всех.       — Да, хозяин.       — Всё, иди.       На дрожащих ногах Минхо хромает к выходу из кабинета, и стоит только двери закрыться, он сползает по ближайшей стене. Им наконец-то воспользовались. Сил улыбнуться мыслям нет, поэтому он старается собрать себя в кучу и дойти хотя бы до душа для персонала, чтобы позже поесть и сразу же завалиться спать.       Джисон смотрит в окно, но мало что может увидеть и понять. Он думает о том, что его теория всё же подтвердилась: он весь в отца, и кроме секса от других ему больше ничего не нужно. Минхо ему искренне понравился. Сразу же после знакомства они перестали видеться в доме, однако Джисон встречался с ним очень часто — во влажных снах, когда подолгу не мог заснуть из-за боли в глазах от света ноутбука.       И вот Минхо пришёл к нему сам, утверждал, что его звали, так смело забрался на колени и предугадывал каждую мысль. Будет даже печально, если Джисон окажется всего-навсего объектом работы, а не победителем в лотерее. Осознание, что до него к Минхо никто не прикасался, вызывало умеренный восторг. Он задумчиво стучит ногтями по зубам. Плохая привычка.       Однако Минхо не хотелось обнимать просто так. Особенно странно оказалось представлять, как Джисон выходит из кабинета в его поисках, чтобы украсть смешной поцелуй в щёку. Он никогда не испытывал к людям настоящих чувств, перебарывающих простецкую похоть, и никогда на это не жаловался, но всегда задумывался. Ещё одна плохая привычка.       Что ж, если их с Минхо желания совпадают, ситуация несомненно складывается и в пользу Джисона. Если нет — кролику придётся играть в одни ворота. Джисон по природе не способен дать ему большего.