Вещь

      Для того, чтобы переворошить память, требуется несколько странных, неудобных минут. С каждой попыткой вспомнить, о чём же они говорили с Минхо, когда были наедине, Джисон чувствовал то ли щекотку, которая быстро прекращала быть забавной и доводила до истерики, то ли покалывание в конечностях, будто доступ к крови пережимали резиновыми жгутами. Было непросто осознавать чужую правоту.       Их близость почти никогда не вызывала сложных вопросов, а кроткое доверие — сомнений. И ничего не клеилось. Джисон был уверен, что знал себя вдоль и поперёк, что его цели и желания вполне понятны и низки, а потому выдерживают любую критику — даже рушат её своей прямотой. На чёткое «Мне нужен только секс», мало что можно было ответить, не ударив в грязь лицом.       Это был простой и понятный союз: за деньги, за возможность похвастаться клиентом, в конце концов за приятные ощущения. У каждого была своя писаная в хрестоматии выгода. При этом Джисон никогда не строил уз, будь то семья, друзья или долгоиграющие любовники и любовницы, да и обещаний не давал.       — Ничего не понимаю, — жалобно нахмурился Джисон. — Ты говоришь о чём-то сложном.       — Правда? — щебетнул Минхо, отведя взгляд в сторону. Его кроличьи уши воодушевлённо дёрнулись. — Разве обещания не придумали для того, чтобы связать себе руки?       — Ты путаешь с контрактом. Обещания — это когда хочешь сказать кому-то, что… Например, обязательно придёшь домой пораньше. И ты говоришь: «Я обещаю,» — и это значит, что ты это сделаешь. И другой человек уверен, что ты это сделаешь.       — То есть это отличается от контракта только тем, что обещание не пишут на бумаге?       Джисон заметно подвис. Вообще-то он имел ввиду совсем другое. Между обещанием и контрактом была особая разница, которую тяжело выразить простыми словами, однако казалось, что Минхо задал этот вопрос умышленно. Будто знал что-то, чего не знал Джисон, и от этого становилось не по себе: кто-то, кто посвятил всю свою жизнь размышлениям об одном и том же, наверняка достиг особого просветления, которое трудно принять окружающим.       — Нет, обещания — очень серьёзная вещь. Контракт это просто контракт, бумажка. Вот именно! Контракт пишут на бумаге, их полно. А обещаниями не разбрасываются.       — Правда?       — Правда! — нетерпеливо выпалил Джисон, подскочив на месте, но тут же осёкся. — Это я ими не разбрасываюсь. Может быть, ты встречал тех, кто попусту треплет языком, но я не такой.       — Но разве вы не всегда так делаете?       — Что?       — Не теп… тир… треп-ле-те языком попусту, — с трудом выворил Минхо и поспешил оправдаться. — Новое выражение для меня.       — Ну да! Именно поэтому я не разбрасываюсь обещаниями, которые не смогу исполнить.       — Получается, вы многое обещаете сам себе, — Минхо аккуратно положил ладони на голову Джисона и мягким нажатием на виски, снова уложил её на свои колени. — Вы не разбрасываетесь обещаниями, это так, но сколько же всего вы наобещали самому себе, что впали в такое уныние?       Джисон громко вздохнул. Он часто фантазировал о том, как однажды сорвётся. Как маска равнодушия и прагматичности разобьется вдребезги, и мраморный пол квартиры в Сеуле разверзнется от одного удара кулаком — столько силы было в его чувствах. Однако он никак не мог предполагать, что момент отчаяния настигнет его в самый неподходящий момент: перед людьми, которым он меньше всего хотел показывать маленькую мерзенькую вязкую субстанцию страха, движимую по крови адреналином.       Он надеялся, что самое плохое будет выглядеть романтично для него одного. Может быть, для нескольких поганых людей, которые не воспринимали его всерьёз. Но его лишайные психи увидела Хиджин, готовая вдарить ему шваброй по голове — и стеклянным стаканом, чтоб наверняка — и Минхо, прелестный Минхо, смотревший на него то ли вправду как на хозяина, то ли как на потерянного ребёнка.       Джисон поднял подрагивающую ладонь с груди и коснулся руки Минхо, чтобы переложить её на свои волосы. Пальцы тут же послушно запутались в прядях, медленно прочёсывая раз за разом. От усталости Джисон съёжился, поджав колени и руки, и повернулся на бок, уткнувшись лицом Минхо в живот. Минхо оперативно подложил подушку, слабо оценив мягкость своих ног.       — Да ничего я себе не обещал. Я вообще не помню, когда последний раз говорил это слово. А всё равно чувствую, что не справился.       — Уже?       — А что? Я просто глупый мальчишка, решивший поиграть в спасителя. А вы радуетесь мне как мессие, подкармливая моё самолюбие, только и всего. Не обольщайся насчёт своего положения, Минхо, ты просто…       — Вещь.       — Нет, это совсем не то, что я хотел сказать.       — Разве можно назвать меня человеком? У меня нет мечт или целей. Я ничего не знаю и ничего не видел, да и не хочу. Мне вовсе неинтересна человеческая жизнь, но я нахожу её привлекательной. За ней интересно наблюдать.       — У тебя не может не быть мечты. У всех она есть.       — Какая у вас?       — Остаться здесь. Тихо жить, гулять в саду. Пить чай, смотреть на птиц. Избавиться от телефона и уйти на покой.       — В вашем-то возрасте?!       — А что не так? Я много знаю, много видел, имею мечты и цели. Я человек, но у меня ничего нет, кроме этого дома и себя самого.       — А чего вы желаете?       — Счастья, здоровья. Мира во всём мире, — небрежно пробурчал Джисон.       Минхо усмехнулся. Его живот дёрнулся, и Джисон поспешил боднуть его головой в ответ. За простыми словами скрывалось гораздо большее. Джисон не выглядел как человек, которого могут удовлетворить такие смешные вещи, более того, он за них никогда и не боролся. Его намерения были чисты с самого начала, но ни в коем случае не наивны.       Каждый раз они ходили по кругу. Минхо снаружи, Джисон — внутри, за толстой стеной, сквозь которую ничего не слышно. Благо, стена была стеклянной, позволяя Минхо видеть и наблюдать. Нельзя сказать, что он никогда не воспринимал слова Джисона всерьёз, скорее не принимал за чистую монету, ища лазейки и подвох. Джисон постоянно противоречил себе: говорил одно, делал другое, а чувствовал совершенно третье, и никак не мог выбраться из башни, которую так старательно собирал. Минхо был не вправе рушить это. А Джисон не хотел: башня была высокая и красивая, стройная, аккуратная и выверенная годами. Прошла проверку временем и начала жить своей жизнью, отрастив фундамент.       — Хозяин, — весело позвал Минхо, — вы можете пообещать мне кое-что?       — Дошло наконец?       — Больше не давайте никаких обещаний.       — Как же я такое пообещаю?       — Не глядите в будущее, которое так вас пугает. Просто продолжайте бережно обращаться со своими вещами.       Джисон развернулся, чтобы посмотреть на легкую улыбку. Минхо глупо пялился в пустой тёмный потолок, но выглядел так, будто что-то там видел.       — Зачем мне это обещать? Я и так это делаю. К чему эти пустые слова…       — Тогда не обещайте, — он беззаботно пожал плечами.       Джисон снова зашевелился, сел, подвинул послушного Минхо ближе к середине кровати, чтобы тот не свалился, жестом попросил раздвинуть ноги и сел между ними, облокачиваясь спиной на грудь. Нагретый пиджак прижался к разгорячённой от объятий спине, приятно согревая. Сделав глубокий вдох и выдох, Джисон откинул голову на плечо, щекоча волосами шею. Он хотел рассмотреть лицо, но увидел только висок и кусок беспокойного белого уха, ловящего шорохи постельного белья. Рука слепо потянулась к щеке Минхо, невесомо проходя по касательной, и остановилась за ушами, убаюкивающе почёсывая.       — Хозяин, — тихо позвал Минхо.       — М? — блаженно улыбнулся Джисон.       — Моя нога.       Джисон опустил взгляд на ступню, слегка постукивающую по воздуху.       — Потом всё равно почешу.       — Хорошо.       Пальцам пришлось сместиться и оглаживать мех по всей длине тыльной стороной. От этого Минхо всё равно млел, просто не так очевидно. Когда мягкая ладонь накрыла глаза, Джисон совсем размяк. Дыхание успокоилось, мысли пришли в порядок, и от сердца отлегло. Под тяжестью он провалился в дремоту, думая о том, какой Минхо необыкновенный.       Их встреча — одно из немногих воспоминаний, которое Джисон мог бы назвать счастливым. Уж очень интересно, была ли это судьба или просто случайность. «Так получилось,» — вот, во что упрямо верил Джисон. Вся череда выборов привела его в дом униженных и оскорблённых, среди которых был он — отстранённый, глуповатый, но задумчивый Минхо. Умелый манипулятор, которому только и осталось, что пытаться понять Джисона до конца своей жизни.       Это здорово — что Минхо не приходится забивать голову потусторонним. Джисон был жадным до его мыслей, и не перенёс бы переживания о чём-то, кроме него, поэтому неустанно тянулся всем естеством, желая наблюдать, как Минхо изо дня в день в тишине нерасторопно решает ребус, не имеющий ни конца, ни ответа.       Когда Джисон открывает глаза, сразу же чувствует каким липким стало тело, и как от жары болит голова. Наспех оглянувшись, он понимает, что заснул прямо на Минхо, и что тот, вероятно, не двигался всё это время. Неуклюже приподнявшись на локтях, он хмурится, не чувствуя прохлады.       — Минхо?       — Да.       — Почему ты тянешься за мной? — бездумно потерев глаза, Джисон начинает приходить в себя. Во рту скопилось много слюны, но в горле пересохло, поэтому он то хрипит, то булькает, пока не прокашляется. От судорог заболело занемевшее тело.       — Будет холодно.       — Сколько я спал? У меня очень чуткий сон. Ты вообще дышал? Почему не разбудил меня? Наверное, затекло всё…       — Всё в порядке, вы проспали всего двадцать минут.       — А кажется, будто часа четыре, ещё и днём.       — Отдохните ещё. Я попрошу Хиджин заварить вам чаю и подготовлю ванну, если так будет угодно.       — Не нужно. Спать буду ночью. Ты пропустил ужин из-за меня?       — До ужина ещё час. Думаю, Хиджин скоро начнёт готовить. Желаете принять душ?       — Может и желаю, — задумчиво тянет Джисон, уперевшись взглядом в простыни. — А что, есть желание меня намыть?       — Если вам так будет угодно.       Джисон тяжело вздыхает, собирается с последними силами и встаёт с кровати. Промедлив ещё несколько секунд, он находится в пространстве, поворачивается к Минхо и коротко треплет его по волосам.       — Сиди.       Пока за закрытой дверью льётся вода, Минхо успевает заправить постель, включить тусклые тёплые лампы и привести себя в порядок. Рубашка кое-где выправилась из брюк, галстук перекосило, а пиджак замялся и расстегнулся. Мех на ушах тоже не мешало бы пригладить: Джисон оставил пару заломов, которые неприятно зудели из-за того, что шерсть взъерошилась против роста. Как только вода выключилась, уши мгновенно метнулись в сторону ванной, рассчитывая, насколько стоит ускориться в перевязывании галстука. Минхо заканчивает одновременно с щелчком замка.       Взбодрившийся Джисон выглядит не так угрюмо, но всё ещё печально, загруженно. Минхо послушно подхватывает тишину, не спешит принять брюки и рубашку, давая Джисону возможность разложить всё самому, а потому присаживается на колени у кровати, сложив руки.       За окном ветер гоняет мокрый липкий снег. Он врезается в стекло, тут же тая, и растекается грязными подтёками, не давая разглядеть окружавший дом хвойный лес. Пусть он был густым и весьма однообразным, это приятнее, чем ничего. Джисон глубоко вдыхает, и когда понимает, что воздух заходит слишком тяжело, открывает окно, впуская холод в комнату. Мурашки тут же проходятся по телу, аж заставляя сжаться на мгновение, но свежесть тут же компенсирует все недостатки.       Минхо по началу тоже лишь дёргается с непривычки, но чем дольше ветер продувает костюм, тем больше дрожит. Мелко трясясь, уши сами прижимаются к голове в попытке согреться, ладони на коленях немеют, и стоит их сдвинуть на миллиметр, бёдра обжигает холодом. Джисон закрывает окно и разворачивается. Минхо всё так же упрямо смотрит в пол, медленно потирая замёрзшие плечи, чтобы не шуметь — не подаёт виду до последнего. Джисон позволяет себе закусить губу, пока никто не смотрит. Так бы и насмерть замёрз, ничего не сказав, исполняя прихоть.       — Пойдём.       Вихрем Джисон проносится прямо к Минхо, хватает того за руку и, не дожидаясь, пока тот встанет сам, тянет на выход, вслепую открывая дверь. Снаружи тепло, яркий свет режет глаза, поэтому он заставляет Минхо упасть к нему в руки у начала лестницы, чтобы спрятаться в изгибе шеи. Руки тянутся за спину, закрывая как можно больше, тело льнёт так близко, что не вдохнуть полной грудью. Минхо выглядит растерянным, совсем не двигается, пытаясь понять. Мокрая после душа чёлка ощущается вполне приятно и вовсе не морозит, холодный нос быстро согревается в тепле, которое передалось от Джисона, но кончики пальцев продолжают нещадно неметь.       Минхо решается на подвиг, полагая, что время пришло, и поднимает руки, чтобы обнять в ответ. Охватывает всю спину, тянется выше, запуская одну ладонь пальцами под ворот рубашки, а другую — в волосы, слегка прижимая голову к себе. Джисон коротко сжимает его и трётся носом. Тогда Минхо прижимается щекой к его макушке и снова оказывается сжат. На это отвечает тем же. Они стоят так какое-то время в полной тишине, пока Джисон не выпрямляется, полный решимости. Пусть он делает это медленно и неохотно, у него остались незавершённые дела.       Вместе они спускаются на первый этаж, где в гостиной мальчишка поглаживает свои часы по мордочке, играясь со стрелками, а на кухне Хиджин открывает холодильник, чтобы рассмотреть ассортимент и сообразить ужин. Джисон несмело прокашливается, чтобы привлечь внимание.       — Хиджин, мы не могли бы поговорить? — попытка посмотреть в глаза и выглядеть уверенным проваливается сразу же, стоит взглянуть на притихшую и задумчивую женщину.       — Пройдём к дивану, — Хиджин небрежно указывает рукой в сторону прихожей.       Её растерянность можно почувствовать в скованной походке, когда Джисон соглашается. Разумеется, она предложила переместиться для того, чтобы отвести от лишних глаз и ушей, а ещё, чтобы не мяться на холодном кафеле, но стоит ей присесть, ожидая, что мужчины последуют её примеру, Джисон становится перед ней в полный рост, как на расстрел. Минхо, по правде сохранявший нейтралитет, замер на пару шагов позади, уставившись в пол, оттого выглядел не менее виноватым.       Джисон медленно выдыхает, опускается на колени и выставляет руки, кланяясь так глубоко, что касается пола лбом. Хиджин тут же подскакивает, дрёма рассеивается, она ошарашенно смотрит на Минхо в поисках ответов, и тот, заботливо поднявший взгляд, будто знал, что возникнут вопросы, коротко кивает, намекая успокоиться и выслушать.       — Хиджин, я очень сожалею, что напугал вас сегодня.       — В самом деле… Что ж вы так, господин Хан. Встаньте скорее, — смутилась Хиджин, не зная, куда деться: то ли встать и поднять под руки самой, то ли сидеть и помалкивать.       — Я пошёл на поводу эмоций и подорвал ваше доверие. Этому поступку нет оправдания, и это полностью моя вина. Вы имеете полное право попросить меня больше не пересекаться с вами или с кем-либо в этом доме, если думаете, что… это угрожает их безопасности из-за меня.       — Хозяин!       — Господин Хан! Ну-ка быстро встаньте! — поднявшись на ноги, Хиджин рвано тянется к Джисону.       — Я виноват и приношу свои искренние и глубочайшие извинения. Этого больше не повториться.       — Я вас прощаю! Вы не подорвали моё доверие, а ну быстро прекратите! Минхо, чего стоишь!?       — Скажите, как я могу загладить свою вину, если это возможно.       — Просто больше не бейте посуду! Да что ж с вами такое приключилось… Присядьте, я принесу воды.       Засуетившись, Хиджин метнулась на кухню быстрее обычного, чтобы принести три стакана воды. Вручив каждому, она села по правую сторону от Джисона и осмотрела его с толикой осуждения. Это было похоже на строгий материнский взгляд, одновременно заботливый и строгий, недоумевающий: почему вдруг ребёнок так унижается из-за обычной проказы.       Цокнув, Хиджин делает большой глоток.       — Вы не напугали меня, господин Хан, я просто не знала, что сделать. Вы… такой человек, у которого всё большое. Большие эмоции, большие жесты — кто ж станет на коленях извиняться! Разбили стакан, с кем не бывает. Только и всего! Минхо же смог привести вас в чувства, да? — Хиджин кивает сама себе, смотря то на обеспокоенного Минхо, то на стушевавшегося Джисона.       — Смог, но что, если бы его не было рядом.       — Ну тогда я бы отошла пораньше! — Хиджин яростно помахала ладонью перед глазами. —Подумаешь, задумалась, перед тем как сделать.       — В любом случае, я и не думал, что вот так сорвусь, — Джисон перекручивает стакан в руках, собирая слова. — Простите за оправдания.       — На вас больно смотреть. Что-то не получается?       И да, и нет. Доказательства лежат на руках — иди и неси в полицию или прокуратуру, однако чутьё подсказывает, что не всё так просто. Дело может лежать на рассмотрении месяцы и даже годы, а действовать нужно быстро и наверняка. Если и накрывать приют с отцом, то тайно и резко, без промедлений, которые могли бы дать возможность подумать над линией защиты. Найти хорошего прокурора — та ещё задача, с другой стороны, не мухлёж ли это, и не скатится ли Джисон в игру в связи, которую так не любил?       — Не могу вам в этом признаться.       — Страшно, что будет дальше? — на опережение спрашивает Хиджин.       — Очень. Пока смотрю вперёд, удар может прийти сзади, а если буду защищать спину, совсем перестану видеть, что впереди.       — И всё?! — Хиджин неверяще выгибает шею, а затем расслабляется, облокачиваясь на подлокотник дивана. — Дом прикроет вашу спину, господин Хан, в ответ на доброту. На случай, если вам кажется, что мы сделаем это без причины.       — Впереди будет так много всего, что это съест меня.       — Тогда я встану впереди! — очевидно кивает Хиджин. — Давайте пропустим ваши размышления о том, что некто нападёт на вас сбоку и сразу поставим вас в центр круга, господин Хан. Доён справа, Санха слева, Минхо сзади, а я спереди. Как вам такое боевое построение? Защита императора, между прочим.       — От этого только страшнее, — Джисон поднимает неутешительный взгляд. — Игры в императора кончились, Хиджин. Как только я выйду из этого дома с материалами, моё положение упадёт до червивой земли.       — Кто сказал?       — Мне необходимо действовать честно, если я хочу выиграть дело. Я должен быть максимально чист, а это вносит свои коррективы в методы. Если я хочу посадить отца, нужно стать его полной противоположностью, а пока я только его копия.       Хиджин приходится осесть. Она мало что смыслит в том, о чём говорит Джисон, поэтому не знает, что сказать. Чувствуется, что это вправду страшно. Звучит угрожающе и серьёзно, и раз Джисон не может справиться с напором, стоит ли ей пытаться?       — Господин Хан, — хитро начинает Хиджин, — насколько я глупа, настолько же вы умны. Думаете, не справитесь?       — Боюсь в погоне за победой сделать всё хуже для вас. Или не сделать ничего. Я не могу нарушить обещание, которое дал себе, мы это уже выяснили. Я должен сдержать слово.       — Тогда держите и не нойте. Вправду хотите остановиться в одном шаге от победы?       — На деле я сделал лишь один шаг к ней. Первый. До последнего ещё далеко.       — И всё равно хотите остановиться?       — Теперь да.       — Разве не потому, что зашли слишком далеко? Разве вы не боитесь проиграть, потому что уже утонули с головой настолько, что пути назад нет, и так просто сдаться не получится?       — Именно, — с досадной улыбкой кивает Джисон.       — Разве это не естественно? — поняв, что разговор заходит на круг, Хиджин отводит взгляд в сторону, раздумывая пару секунд, и решительно указывает на балкон. — Посмотрите.       Джисон с явным сомнением, но любопытством следует за рукой. За стеклом Доён, укутанная в пуховик и несколько шарфов, неясной надутой массой сидит на холодном стуле, морщась от хлёстких порывов ветра. Ёж кололся, но продолжал есть кактус, а всё потому, что на столике паром исходился заварочный чайник и ледянились две кружки, а напротив сидел растерянный Санха, старательно скрывая общее понимание происходящего. Доподлинно неизвестно, чья именно это была идея, но в том, как Санха что-то сказал, закутавшись носом в ворот, и как Доён послушно протянула руки к чайнику, не ожидав, что её замёрзшие ладони окажутся накрыты такими же, но крупнее, чтобы погреться, Джисон узнал утреннюю сцену.       — Они берут пример с вас, — Хиджин с довольством разворачивается, одаривая смущённых Минхо и Джисона тёплым взглядом. — Так покажите хороший пример. И помогите выбрать имя ребёнку, я в этом совсем не разбираюсь.       Потеряв всякую серьёзность от последних слов, Джисон несдержанно усмехается, не видя расслабившиеся плечи и успокоившиеся уши Минхо.       — Я займусь этим.