Вещь

      Джисон просыпается на следующее утро в удивительно радостном расположении духа. Лёгкое постукивание дождя по окну напоминает ему о свежем запахе влажной земли, и он неторопливо поднимается с кровати, чтобы одним махом раскрыть тяжёлые тёмные шторы и впустить в спальню мягкие тени кроны деревьев вместе с ленивым солнечным светом. Время на настенных часах подсказывает, что он вовремя — вот-вот придёт час завтрака.       Внизу Хиджин вовсю орудовала кухонной лопаткой, переворачивая омлет с зеленью и мелко нарезанными колбасками. Сковородка дымилась, и жар от неё осел на щеках ярким добрым румянцем. Санха клевал носом за столом, наровясь однажды расцарапать рогом руку. Даже запах еды был не в силах его взбодрить. У столешницы молчаливо пристроился Минхо в надежде помочь с чем-нибудь и забить уставшую от мыслей голову работой, однако Хиджин будто специально металась по кухне совершенно самостоятельно.              В гостиной затевалась проказа. Доён с нескрываемым прищуром пялилась на мальчика уже несколько минут, пока тот пялился в ответ, прижимая купленные в магазине часы с котом.       — Милашка, — надулась Доён, и её хвост застучал по плотному гладкому ковру, — я тоже хочу посмотреть. У меня есть резинка! Предлагаю обмен на десять минут.       Однако мальчик молчал и хлопал глазами. В очередной раз выдохнув поражение, Доён рухнула на пол и растянулась, обиженно поглядывая, надеясь, что её заметят и всё-таки подружатся.       Джисон спускается, прикрывая глаза от вкусного запаха еды, но вздрагивает на последней ступени от грохота — Санха окончательно уснул, и лень одолела его, запретив подниматься. Хиджин тут же высунулась из кухни и замахала масляной лопаткой:       — Эй, подъём! Есть не будешь, если сейчас же не встанешь.              Поёжившись, Санха лишь отмахнулся от назойливого шума и устроился поудобнее. Стоит заметить, он занял место во главе стола случайно, оно было ближе всего к лестнице и открывало более широкий вид на кухню, а сквозь неё на гостиную, где игралась Доён.              Услышав перебои в шорохах, к которым он успел привыкнуть, Минхо дёрнул головой вслед за ушами и тут же тихо изложил выводы:       — Господин Хан спустился.       Хиджин нахмурилась, поджала губы, покрутилась между столешницей с тарелками и плитой, на которой дожаривалась улыбашка, затем бросила лопатку и, убегая к большому столу, кинула через плечо:       — Я его подниму, а ты накладывай.       — Не стоит, — Джисон подхватывает её на выходе, мягко разворачивая за предплечья.       — Чего не стоит? — нахохлилась Хиджин. — Люди за столом едят, а не спят. Стынет же! Минхо, крикни Доён, пусть идут сюда.       Женщина ураганом пронеслась мимо, Минхо кивнул и уже собрался развернуться к гостиной, как Джисон, помотав головой сам себе, подходит ближе и требовательно осаживает за руку, заводя обратно.       — Не кричи, — щурится он и выравнивается, задирая подбородок. Дела вмиг перестают существовать, и всё внимание сосредотачивается в глазах напротив. Минхо неуклюже отступает назад, чтобы опереться на столешницу. — Они уже идут. Я помогу тебе.       — Вам не следует…       — Следует, — перебивает Джисон и, будто предчувствуя пробегающих через кухню Доён и мальчика, напирает настойчивее. — Моё место занято, что поделать.       — Вы вновь ноете, — твёрдо начинает Минхо, не разрывая контакта с глазами напротив, — а еда вправду стынет.       — Ай! Стерва, какого чёрта?!       Утренняя магия, наполнявшая скудный клочок возле столешницы, вмиг рассеивается гарканьем Санха. Джисон, собиравшийся что-то сказать, замирает и начинает медленно глубоко вдыхать, как вздрагивает от нового всплеска:       — Позорник, не пугай мне ребёнка!       — Отстань!       — Да что ж с тобой делать! Марш на кухню!       Уловив напирающее раздражение, Минхо меняется в лице. Взыгравшая решительность отразилась в опущенных бровях и расправившихся плечах. Взгляд охладел и принял исключительно рабочий оттенок, готовый к беспристрастному, но хлёсткому комментарию.       Раздражённый Санха ввалился в кухню, потирая ушибленный лоб — Хиджин зарядила ему влажным вонючим полотенцем — и бормоча под нос прочие ругательства. Длинные кроличьи уши навострились, глаза следили за каждым движением.       — А вы чё тут застряли? Ты особенно, — Санха злобно огрызнулся на Минхо.       — Санха! — строго предупредил Минхо, но мимолётная благодарность осадила его лёгким постукиванием нескольких пальцев по бедру. Смиренно он перевёл взгляд на Джисона, чьи брови дрогнули в неожиданном отрезвлении. Он развернулся и рукой преградил путь Санха, который собирался по-тихому ускользнуть с тарелками, поняв, что ляпнул, не подумав.       — Извините.       Как только рука убирается, недоразумение тут же исчерпывает само себя, и всё, вплоть до тишины возвращается на круги своя. За оставшимися тарелками приходит Доён, тихонько извиняясь несколько раз. Джисон не обращает на неё внимания, всеми силами пытаясь вернуться в утерянную негу, но зубы, прикусившие щёку, никак не хотели разжиматься, а руки напряжённо повисли вдоль тела.              — Принести вам еду наверх?       — Оденься теплее и завари чай на своё усмотрение.       — Да, господин Хан.       Минхо кланяется в спину уходящего Джисона.       За столом воцарилась гробовая тишина. Обозлённые выстрелы глаз Санха поражали то Хиджин, то Доён, которая притихла и пыталась высмотреть молодого господина. Всю ночь комната для прислуги впитывала перешёптывания о мальчишке — жаль, стены не могли донести ни одного вопроса без непосредственного столкновения. Хиджин сомневалась, что Джисон знает о ребёнке больше, чем она, но расспросить о поездке ужасно хотелось.       Не разбираясь ни в чём, что должно было происходить дальше с наличием записей из приюта, Хиджин пребывала в игольчато-дёрганном состоянии, которое передавалось по цепочке сначала чувствительной Доён, затем угрюмому Санха, а после наверняка и маленькому котёнку. Взять только утреннюю грызню. И что на него нашло?       За мытьём посуды крутятся разные мысли. Желание смириться с текущим положением дел раз в несколько кругов одолевало хрупкую бесцветную надежду. Понимая, что молодой господин уже раз и навсегда избавил их от поступков отца, Хиджин как бы ни старалась, не могла найти смысла в дальнейшей нервотрёпке. Её взгляд с каждым годом сужался, пока не стал размером с дом, и пока с домом всё было в порядке, нужды во внешних переживаниях не было. Зачем попусту думать о том, чего не существует? Это недостойно её поисков, когда главная задача — приготовить вкусный обед, пригреть заплаканную от неразделенной любви Доён или приласкать Санха, который хоть и отворачивался, слушал внимательно, а ещё чаще — подслушивал.       Бежал бы Джисон из этого дома как можно увереннее. При нём и смешок издать страшно, и прикрикнуть, а воспитание требует строгости. Всякий авторитет мужчин, заглядывающих на огонёк, испарился давно, однако с Джисоном всё было по-другому. Сожаление медленно избавляло от пены перед глазами. Хиджин заняла не свою позицию, и как только появился настоящий владелец места во главе, ей следовало подвинуться и принести извинения за излишнее пользование положением.       Дверь на веранду скрипнула. Хиджин покосилась на Минхо, который коротко поклонился, поблагодарив, и вышел на улицу, ставя поднос с чайником чая и двумя чашками рядом с тарелками с завтраком. Джисон, придерживавший дверь, выскользнул за ним и сразу же поймал его в цепкую хватку, нигде по-настоящему не касаясь. Плечи Минхо опустились, уши забавно ловили лёгкий прохладный ветер, подёргиваясь вслед направлению. Его спросили о чём-то, он что-то ответил, проведя рукой по короткой шерсти, и в следующее мгновение Джисон потянулся туда же, чтобы почесать. Минхо игриво провалил шею от неожиданного ощущения — Хиджин знала, что приятного — но в итоге вытянулся и прижался к руке.       Ладонь провела по тёмным волосам, затем по щеке, спустилась на шею, согревая, и стоило пальцам легко надавить перебежкой чуть выше загривка, Минхо опустил голову, чтобы Джисон смог прижаться щекой к виску и прикрыть глаза. Шалость удалась. Хиджин тихонько усмехается, наблюдая, как расслабляется лицо, и сдержанная, но настоящая улыбка стремится спрятаться в зимней прохладе. Его о чём-то предупредили, он коротко ответил, и они разошлись по разные стороны круглого столика. Минхо разлил чай по кружкам и снова подошёл, подавая одну Джисону двумя руками. Тот отставил её на стол, быстро взял его руку в свою, пока она не растратила тепло, и прижал к холодной щеке, а затем развернул и прижался губами к пальцам.       Хвост Доён беспокойно заёрзал по ковру. Хиджин посмотрела на неё и заметила, как та поджала ладони к груди, приоткрыв рот. Не она одна наблюдала за молодым господином через окно. Сбоку из-за стены мотнулся тонкий хвост с метёлкой. Затем послышались громкие шаги, обогнувшие кухню через прихожую, и удаляющиеся наверх. Санха тоже смотрел.       До раннего вечера никто Джисона больше не видел. Минхо, превозмогая раздражение, помогал Санха нарубить дрова, чтобы затем затопить камин, Доён играла с мальчиком в догонялки, стирая колени — ей приходилось перемещаться на четвереньках, чтобы дать ему фору, а Хиджин спряталась у входной двери с кружкой кофе. Она периодически поглядывала то на часы, то на лестницу, чтобы подскочить, если молодой господин проголодается. Он пропустил обед, не пустил к себе даже Минхо и закрылся в кабинете, не издавая ни звука.       Хиджин прикусывает карандаш, возвращаясь к записям. Небольшой клочок бумаги, не нужный ни Доён, ни малышу, был весь исписан слогами со значениями рядом. К ребёнку было необходимо обращаться, но Хиджин не могла подойти к этому вопросу халатно, поэтому в тишине и тайне раздумывала над подходящим именем. Значения ханча были ей неизвестны, но имя можно было собрать и из чего-то простого. Любовь, цветок, река, гора. Человек. И всё не клеилось. В отличие от её имени — сияющее процветание — имя мальчика должно было идти вперёд него, делать заявление, внушать уверенность, и только после давать выйти за тяжёлые двери дома.       Одинокий писк кожи о лестничные перила выводит Хиджин из размышлений. Вскинув голову, она облегчённо вдыхает, будучи рада забыть о писанине на короткое мгновение, и подрывается с места. Устремив острый взгляд вперёд, Джисон мрачной фигурой шествует на кухню, мигом осушает стакан воды, крутит его в руках, а затем, зажмурившись, со всей силы кидает на пол. Дом подпрыгивает и замирает, затаив дыхание. Первой очухивается Хиджин:       — Всё в порядке, просто уронила! — кричит она в гостиную, подбегая к метёлке и совку, чтобы поскорее убрать беспорядок. Оказавшись в полумраке обеденной зоны, она сталкивается с пустым жалобным взглядом, неспособным поблагодарить или прогнать. Колени Джисона намеренно подкашиваются, и он вот-вот больно ударится о плитку, как оказывается пойман крепкими руками — Минхо успел в последний момент, решивший всё-таки проверить, что случилось. Хиджин замирает напротив.       — Уходи, — хрипит Джисон, не собираясь искать другую опору.       — Господин Хан, — твёрдо говорит Минхо, будто не ему, и наклоняется к уху, — хозяин, что с вами?       — Уходи, Минхо.       — Поднимайтесь.       Джисон мотает головой:       — Уходи.       — Я не понимаю.       — Не понимаешь — уходи, — поняв, что Минхо настаивает, Джисон поднимает вымученный взгляд. — Я не придуриваюсь. Мне плохо. Уходи.       — Я не понимаю.       — Это не псевдоуязвимость, чтобы ты с ней что-то делал. Уходи.       Минхо раздумывает несколько секунд, нащупывает отвердевшие мысли, слышит далёкий голос всё чётче — он говорит, что Джисон уходит, Джисон не хочет видеть, Джисон не хочет слышать, Джисон не хочет держаться сам, Минхо не идёт за ним, Минхо не показывает, Минхо не говорит, Минхо не держит.       — Я не уйду.       — Уходи! — рявкнул Джисон, грубо отталкивая его. Колени всё-таки больно ушиблись об пол. Хиджин бросила метёлку и была готова оттащить Минхо в любой момент. — Ты не должен на это смотреть! Я не должен на тебя кричать! Уходи! Уходи, уходи, уходи, уходи, уходи, уходи. Уходи! Нельзя на это смотреть! Уходи! Уходи!       Судорожно вздохнув, Минхо опускается на колени рядом и кладёт свои горячие ладони ему на щёки, желая отвлечь на себя, как это было всегда. Джисон всегда успокаивался, когда смотрел на него, выравнивал дыхание, закрывал глаза, и всё плохое отступало, однако обиженное бессилие на этот раз врезается в грудь кулаком. Минхо так глупо смотрелся напротив, спереди, заслоняя собой проблемы, которые поволокой грозились напасть, хотя на самом деле подкрадывались сзади, там, где не было глаз, и пока Джисон был отвлечён прекрасным, размытым, словно во сне, из-за проступающих слёз от стиснутых зубов, чтобы не спугнуть, спина украшалась длинными порезами от карающей плети.       Джисон злится, но в голове лишь эхо: «Я не понимаю».       — Скажите это, — шёпотом просит Минхо. Хиджин недоверчиво косится, но не вмешивается. — Дайте команду, хозяин. Чётко, спокойно. Рассчитайте свои действия и дайте команду.       Брови Джисона дрогнули, губы изогнулись, грудь затрепетала, и он резко вдохнул.       — Прости меня. Прости! Прости, прости, прости, прости, прости, прости. Я не сдержал ни одного обещания.       — Вы не должны обещать.       — Минхо, — расколотый на части, Джисон поднимает потерянный взгляд, чтобы найти опору в глазах напротив, — спрячь меня.       — Да.       Медленно выходя из поля зрения, Минхо спокойно подходит сзади и помогает подняться. Сдержанно коснувшись плеч, он мягко давит, чтобы протолкнуть вперёд, к лестнице. Джисон вяло переставляет ноги, ступень за ступенью, и чем дальше взволнованный шёпот гостиной и скрежет стекла, тем сильнее накатывает стыд, застревая поперёк горла словно тонкая рыбная кость. Минхо придерживает его за локти, случайно касается спины и талии, а когда приходит время повернуть, уводит в спальню, хотя Джисон рвётся в кабинет.       — Вам нужно отдохнуть, — строгость испарилась, оставив место мягкости и покладистости. Минхо закрывает дверь и остаётся у неё. Джисон делает пару шагов вперёд, но не почувствовав тепла сзади, останавливается и испуганно оглядывается.       — Минхо, — он подбегает и падает на колени, не оставляя свободного пространства между собой и дверью, — прости, я… Ни перед кем ещё не выглядел так. Не стоял так. Прости меня.       — Хозяин…       — Не зови меня так.       — Встаньте.       — Нет.       — Вы бежите от горы к пропасти и обратно. Встаньте. И больше ни перед кем не падайте.       — Нет.       — Что вас так подкосило? Хозяин, — Минхо не рвётся присесть, но слегка наклоняется, чтобы лучше видеть лицо, — неужели ваша уверенность, храбрость, решимость, ваш разум — всё напускное?       — Да, — часто кивает Джисон. — Прости.       — Лягте на кровать, и я расскажу вам, как сильно вы ошибаетесь.       — Что?       — Лягте, — лёгкая улыбка внушает доверие, и полное непонимание сменяется расцветающей надеждой. Джисон опирается на протянутые руки и поднимается, сжимает ладони, лишь бы его не оставили, и послушно идёт к кровати. Минхо садится на край у изголовья, кивает, чтобы расположить, и убирает руки с колен, чтобы на них могли положить голову. Джисон сразу же отворачивается, утыкаясь носом в живот, и несмело обнимает.       — Откуда тебе знать?       — Я слышал.       — То, что ты слышишь…       — Ваша нежность даже во власти не знает границ. Вы наверняка хотите поспорить и сказать, что я лёгкая добыча, легче, чем другие, о которых вы всё время говорите, но это не так. Именно поэтому вы не должны давать обещания.       — Я не понимаю.       — Будьте самоуверенны, будьте заносчивы, будьте упрямы. Вы вправду думаете, что способны пересечь ту грань, когда это становится губительно? — Джисон молчит, затаив дыхание. — Обещания дают те, кто не может не связать себя пактом. Те, кто без пакта — ничто. Я ведь тоже вам ничего не обещал.