Te amo.

***

Подрагивающие стоны, что глубже пробираются в саму кожу, заставляя еë покрыться мурашками, несомненно возбуждали и без того возбужденного Дарвина. Он ослабленно сжимал и разжимал чужие гладкие костлявые ладони Гамбола своими, более кровяными и мозолистыми в области подушечек пальцев. Стена, к которой было прижато более высокое тело, была твёрдая, будто древесина бакаута, но на дискомфорт в данное время было совершенно плевать. Лишь бы ощутить те головокружительные вещи, которые испытывают подростки в таком возрасте и в такой ситуации. Лишь бы хоть что-нибудь ощутить физически, а не морально или душевно. — Д-Дарв. Нервная улыбка появилась на устах старшего брата, который всë ближе облокачивался о стену и отчаянно удерживал младшего в своих здоровых руках. Не нужно было много слов, чтобы понять, что слова тут не нужны — как бы банально это не звучало, но это так. Они сами не понимали, как докатились до этого случая, всë началось с обыкновенного весёлого вечера, закончившегося несерьёзным флиртом Гамбола и серьёзным заявлением Дарвина. А потом всë стало наоборот — несерьёзный флирт Дарвина и серьёзное заявление Гамбола, которое и сейчас прокручивалось в голове. «Ты трахнешь меня». Вот так просто — даже без вопросов. Даже никакого стеснения, будто старший попросил о самой обыкновенной обыденности типа "ты приготовишь мне кофе", но это также прозвучало так, будто он этого безнадёжно жаждал, нежели чего-то другого. После временного переезда Пенни в другой город абсолютно всë поменялось — их бессонные ночи, проведённые в интернете по видеозвонку, не наполняли таким благоговением, как встреча вживую. Не было возможности подержаться за руку, поцеловать друг друга или посмотреть в родное лицо без использования гаджета. Стало так одиноко и так грустно, что это породило некий тактильный голод, который этим вечером Гамбол смог утолить благодаря Дарвину, но обычных объятий в дружеской болтовне не хватило — вскоре всë повлекло за собой желание чего-то масштабного. И вот сейчас, расположившись около старшего брата, парень немного наклонился вперёд. Его рука неуверенно начала стаскивать свои шорты — на секунду постигло сомнение правильности сии действий, но уже было поздно идти обратно и забыть о ситуации как о смущающем сне. Прекрасные бирюзовые глаза без стеснения прожигали чужую паховую область, которую медленно избавляли от шорт — когда это свершилось, поток мыслей понёсся в другом, более быстром направлении. — Мгм!... Дарвин чувственно выдохнул и ярко ощутил, как его уже оголенный член накрыли мягкие, тонкие губы лежавшего на поверхности кровати брата, не сумевшего сдержать порыв вожделения. Он осторожно высовывал язык и хитро облизывался. Ощущалось это и впрямь волшебно, как рассказывали друг другу старшеклассники с опытом. Тогда Гамбол совершенно не зря подслушал тот диалог. Он рыкнул, пальцами проходясь по отвердевшему органу, и свободной рукой схватился за спину ошеломленного Дарвина, чьи смуглые веснушчатые щеки раскраснелись пуще прежнего. Пухлые губы слегка поджались и сдерживали внутреннее стенание. Прекрасные, растрепанные волосы, покрашенные в голубой цвет, нежно пригладились грубой рукой. В ответ послышалось тихое хмыканье. Дарвин, удерживая себя, немного наклонился вперед. Уста были крепко сжаты, но почему-то всë-таки промямлили: — Г-Гамб... Отступив и приподняв голову вверх, Гамбол не успел и одуматься, как тут же ощутил на своих губах вовлекающий пламенный поцелуй; перед этим прозвучало тихое, но такое родное для Гамбола и на родном языке Дарвина: — E-eu te amo, irmão. Мышцы расслабились, как и ранее нервное лицо Гамбола. Улыбка сама образовалась на устах от услышанного вновь чистого бразильского языка, даже с некоторыми нотками нидерландского акцента (не заставляйте меня объяснять, как это звучит, ладно?); боязнь стать замеченными и не уследить за временем больше не были как таковые. Голубоволосый взаимно придвинулся и начал расцеловывать брата, неустанно продолжая работать внизу. — Я тебя тоже люблю. Кисть неторопливо проходила в вертикальном положении по причинному месту, игриво и слабо сжимая, заставляя младшего щуриться от удовольствия, неиспытанного ранее. Худощавые пальцы снова помогали рту, который через минуты две немного заполнился вязкой тёплой жидкостью — это сопровождалось более громким звуком и дерганым движением. — А-а-а...Т-так быстро..! Язык охотно слизал все остатки, которые вышли неравномерно; рука, ранее лежавшая на туловище Дарвина, передвинулась на мягкое покрывало. Оба понимали, что этого было мало, ведь если они начали путь, они должны и закончить его — Гамбол поменял положение, будучи больше не у стенки, а лежащим на подушке головой; Дарвин налегал сверху и помогал избавиться от ставших тесными джинс. — Н-н... Ощутив осторожное движение меж своих бёдер, пробирающееся всё глубже, парень закатил свои бирюзовые глаза от лёгкого дискомфорта — больше всего ему нравилось, что всë проходило аккуратно, даже если обычно эта аккуратность могла бесить, но только не здесь и не сейчас. Не в таких блаженных мгновениях. — Тебе не больно?... — Н-не... Мурашки по коже возникли у обоих, слыша ослабленные голоса друг друга — до чего они сами довели себя. Темп не торопился нарастать, хотя возбуждение только усиливалось и усиливалось, не давая ни секунды на передышку. Вновь и вновь Гамбол ощущал у своего уха тяжёлое учащённое дыхание, перенявшее себе; его мысли затуманились, лёгкие слëзы потекли по лицу. Он никогда не был таким чувствительным и слабым, даже при Пенни, но с братом позволял себе быть кем-угодно. — Д-дарвин, я...! — Ai meu Deus... Одна рука Дарвина принялась придерживать бедро, а другая неуверенно настигла половой орган старшего, заботливо потирая ладонью и играясь с ним. Выпрямившись, младший прочувствовал, как вспотело лицо, как его ровные пышные кудри легли на лоб и глаза; раскинутая ладонь протянулась к смуглым щекам, подбадривая. — М-молодец...Вот так... Такого рода похвала Дарвина порадовала и заставила двигаться чуть более смелее, чем раньше. Он немного опустился на чужое туловище, что успело старому свитеру приподняться вверх из-за спутанных телодвижений, и сбивал тяжелое дыхание непонятным бормотанием и еле слышными стонами. Рука неспешно пробралась к чужой, более гладкой и костлявой. Окровавленные костяшки пальцев вытянулись, мозолистые пальцы крепко сжались в один-единый кулак, который вскоре сжался вместе с другим. —Д-Дарвин!... Закатанные к потолку глаза прослезились и на несколько секунд закрылись — в первый раз была такая мысль, что схватил судороги, хотя вскоре с облегчением выдохнул и ощутил, как усталое тело небрежно, но аккуратно приземлилось на собственное. Руки, немного испачканные в смазке, одобряюще прошлись по нервно дергающимся плечам. —О Гамбол... Белая жидкость тягуче текла вниз, на что младший добровольно облизал чужие пальцы. Одарив друг дружку счастливыми, но усталыми улыбками, братья крепче прижались друг к другу и взаимно, почти одновременно прошептали: —Te amo... Может, это не было то, что можно было бы назвать "трахни меня", о чем изначально имел в виду Гамбол, но от такого уровня близости он всë равно был рад.

***

Через месяц после этого события приехала Пенни, которую Гамбол встретил в Элморском аэропорту с влюбленной улыбкой на лице. Вмиг почувствовав себя лишним около этой слащавой парочки, Дарвин надул пухлые губы, отвернулся и хотел было пойти по своим делам, но его резко остановили. —Пойдём, погуляем все вместе. Тогда, облегченно выдохнув, смотреть в глаза и брату, и его девушке стало намного легче — наконец он не был тем самым третьим лишним. Было легко схватить старшего за руку, прижаться к его боку и идти рядом, смотря на удивлённую блондинку рядом, которая, впрочем, не совсем была против такого расклада событий. —Eu amo vocês dois. Даже если Пенни не взяла эти слова в свой счёт слишком серьёзно и ответила платонической взаимностью, Гамбол смущённо ухмыльнулся и незаметно подарил тому поцелуй в щëку. —私もあなたを愛しています、兄弟。 Тогда оба повернулись к тому с недоуменным лицом (Дарвин с немного красным, от лёгкого чмока в щëку), но голубоволосый лишь с долей таинственности улыбнулся и продолжил вести парочку в парк. Наверное, Пенни необязательно знать о том, что произошло во время еë отсутствия в один из вечеров. Если представиться нужная возможность, Гамбол мог бы рассказать о том, что он и Дарвин по вечерам сидели в обнимку и изредка расцеловывали друг друга, шепча "te amo". Однако он врядли когда-нибудь расскажет о том, что произошло в тот самый вечер и как до этого дошло, ведь это должно было остаться только между братьями. Возможно, они повторят это в будущем при ещë одной удобной возможности.